Water Fountain - Alec Benjamin

Начался новый учебный год, но тень Турнира Трех Волшебников, витала за плечами Гарри Поттера. Он был пятым курсом и в нем летало неподдельное, леденящее душу одиночество. Но хуже всего была внутренняя пустота, оставленная смертью Седрика Диггори. Именно в эту пустоту, два месяца спустя после той ужасной ночи, пролился свет — свет по имени Чжоу Чанг. Она нашла его у фонтана на озере, том самом месте, где во время Турнира резвился русалочий городок. И когда Чжоу, с глазами, полными слез, призналась ему в любви, говоря, что он — единственный, кто понимает ее боль , Гарри ухватился за эту надежду. Летние каникулы прошли в тревожном ожидании. Они договорились, что после первой, самой суматошной недели учебы, они снова встретятся у того же фонтана. Он любил ее тогда, любил так сильно, что даже не допускал мысли о расставании. Но все рухнуло в первый же учебный день, когда директор Дамблдор объявил на пиру в Большом Зале новость, от которой у всех перехватило дыхание. «Седрик Диггори жив». Слова повисли в воздухе, а затем взорвались оглушительным гулом. Оказалось, что родители Седрика, сойдя с ума от горя, обнаружили в семейных архивах древнейший, запретный ритуал. Ритуал этот требовал неимоверной магической мощности: все состояние семьи Диггори, щедрые пожертвования от Министерства, которое отчаянно нуждалось в правде о той ночи, и, что шокировало всех, — добровольные магические «взносы» от сотен волшебников по всей Британии. Это был акт национального единения, но для Гарри он вскоре обернулся личной трагедией. Первые мгновения были наполнены чистой, неподдельной радостью. Седрик жив! Значит, он, Гарри, не лгал! Значит, он сможет доказать всем, что Темный Лорд воскрес, что угроза реальна! Он видел, как Седрик, бледный и истощенный, но живой, вошел в Залу под оглушительные аплодисменты. Но радость была недолгой. Его взгляд нашел Чжоу. И он увидел, как ее лицо, всегда такое сдержанное, исказилось смесью шока, надежды и старой любви. Не думая, не смотря по сторонам, она бросилась через зал и вцепилась в Седрика, обвив его руками, как будто боялась, что он снова исчезнет. Последующие пять дней стали для Гарри медленной пыткой. Чжоу отмахивалась от Гарри короткими «потом поговорим». Он понимал — их связь, их боль, их обещание, все это растворилось в сиянии «воскресшего героя». На шестой день, проходя вечером у озера, Гарри увидел их. Они стояли у их фонтана. Чжоу, вся в слезах, что-то страстно говорила Седрику, а тот смотрел на нее с той самой, знакомой Гарри по прошлому году, доброй улыбкой. И затем она призналась. Призналась в любви. И они поцеловались — долго, страстно, забыв обо всем на свете. Гарри почувствовал, как по его жилам разлился яд. Завтра их встреча. Может быть, она все же придет? Может, это было прощание? Она не пришла. Гарри сидел на холодном камне у фонтана, и вода, бьющая струями, казалась ему насмешкой. Она весело журчала, в то время как его мир лежал в руинах. «Вода в фонтане такая холодная, такая холодная,» — пронеслось в его голове обрывком какой-то песни, которую он слышал на «Волшебном канале». Она больше не его половинка. Теперь она — девушка Седрика Диггори, истинного героя Хогвартса, чистого сердцем и благородного душой. Внезапно он услышал шаги — нечеткие, будто танцующие. Неужели она? Сердце его бешено заколотилось, надежда, предательская и жестокая, снова вспыхнула. Он не обернулся. «Уходи, — прошептал он в ночь, голос его сорвался. — Я... я понимаю. Ты должна быть с ним. Ты счастлива с ним. Это место... этот фонтан... я отдаю его вам.» Он собрался уйти, похоронив последние остатки своего сердца в этом проклятом месте, как вдруг его окликнули. Но голос был не похож на голос Чжоу. Он был тихим, мелодичным, словно доносящимся из другого измерения. «Гарри?» Он обернулся. И увидел ее. Луна Лавгуд. Стояла там, в своем школьном платье, с цепочкой из пробковых крышек на шее и с тем задумчивым, пронзительным выражением больших, светло-серебристых глаз, которые, казалось, видели не только его, но и все его боль, все его мысли. «Гарри, что ты здесь делаешь один так поздно? — спросила она, подходя ближе. Ее босые ноги бесшумно ступали по траве. — Филч сегодня особенно злой. Казалось, Лавгуд понимала его без слов. Она внимательно посмотрела на него. «Это Чжоу?» — спросила она. «Ч-что?» — выдавил он, ошеломленный ее прямой догадкой. Но Луна уже взяла его за руку. Ее прикосновение было неожиданно теплым , оно привело его к самому краю воды. «Чжоу Чанг, — повторила она, и это звучало как констатация факта. — Из-за нее ты тут. И из-за фонтана. Он ведь поет тебе ту печальную песню, да? Про холодную воду и бегущих людей». Гарри вздрогнул. Это была та самая песня, что вертелась у него в голове. «Вода в фонтане такая холодная... и все бегут, бегут, когда она иссякает...» Глядя в ее широкие, ясные глаза, в которых отражалась не только луна, но и вся его собственная боль, он понял — бежать бесполезно. С Луной можно было не притворяться. И он рассказал ей. Все. И по мере того как он говорил, странное спокойствие начало разливаться по его душе. Луна не перебивала, лишь иногда кивала, словно все это было частью некоего великого, пусть и печального, плана вселенной. Их Акразиальные Нити спутались. Они тянулись друг к другу еще до того, как все это случилось. А твои Нити... — она посмотрела на него с легкой улыбкой, — они просто искали другую луну, чтобы отражаться». Они просидели так часа два. Гарри не заметил, как время пролетело. Они говорили обо всем: о призраках, о Нюблерах, о его страхах, о ее матери. Он смеялся над ее странными теориями, и этот смех был целебным бальзамом. Он забыл о Чжоу, о фонтане, о своем горе. В его мыслях теперь была только она — эта хрупкая, но невероятно сильная девочка. Он смотрел на нее, на то, как лунный свет серебрил ее светлые волосы, делая их похожими на сияние, на ее губы, растянутые в мягкой, понимающей улыбке. И что-то в нем ёкнуло — теплое, живое, настоящее. Это было не то бурное, ослепляющее чувство, что он испытывал к Чжоу. Это было похоже на возвращение домой. И тогда, сам не зная почему, он наклонился и поцеловал ее. Это был не страстный, требовательный поцелуй, как у фонтана у Чжоу и Седрика. Это был нежный, вопрошающий, почти робкий прикосновение. Миг, наполненный тишиной и смыслом. И тут же он отпрянул, ужаснувшись содеянному. «Прости, я не... я не думал...» — залепетал он, чувствуя, как горит лицо. Он испугался, что разрушил их хрупкую, только что возникшую связь. Но Луна не рассердилась. Не смутилась. Она смотрела на него с тем же бездонным пониманием. Затем она медленно поднялась на цыпочки — на тех самых носочках, которые, как она утверждала, ей связали домашние эльфы в обмен на butterbeer caps. Она дотянулась до него, ее тонкие пальцы мягко обвили его шею, притягивая к себе. «Не извиняйся, Гарри, — прошептала она, и ее дыхание пахло мятой и чем-то неуловимо волшебным. — Норблы часто воруют слова в такие моменты. Лучше просто слушай». И она снова прильнула к его губам. На этот раз поцелуй был другим. Это был поцелуй, в котором было все: понимание его боли, принятие его шрамов, обещание того, что он не одинок. Это был разговор без слов, тихая мелодия, затмившая собой навязчивый напев фонтана. В нем не было страсти, сжигающей дотла, а была тихая, всепоглощающая нежность, которая лечила самые потаенные раны. Гарри почувствовал, как все его мучительные мысли, все обиды и боль уносились прочь, уступая место странному, яркому спокойствию. Он не мог пошевелиться, не хотел, боясь спугнуть этот хрупкий, совершенный миг. Когда их губы наконец разомкнулись, он не отстранился. Он просто смотрел на нее — на свою Луну, чье сияние было в тысячу раз ярче и реальнее, чем холодный свет одинокого месяца в небе. Фонтан позади них продолжал журчать, но теперь его песня звучала по-другому. Он больше не пел о холодной воде и бегстве. Он пел гимн тихой надежде, рожденной в лунную ночь у озера, где два одиноких сердца, наконец, нашли друг друга. И Гарри наконец понял: некоторые обещания даются не словами у фонтана, а молчаливым соглашением двух душ, нашедших причал в глазах друг друга. И это обещание было крепче любой клятвы.