Breathe - Olly Alexander (Years & Years)

Луна Лавгуд, «Чудачка» с факультета Когтевран, жила в мире, где директивы разума уступали место интуитивным озарениям. Ее считали самым большим фриком даже среди своих — тех, кто гордо носил звание «чудаков». Но в своей странности она была последовательна и невозмутима, живя свою лучшую жизнь, не требуя чужого одобрения. И потому на Святочный бал она стояла в одиночестве в тени арочного проема, в призрачном бирюзовом платье — наследии, которое мать, Пандора, создала для нее незадолго до рокового эксперимента, но вручить не успела. Луне было девять, когда мамы не стало, и с тех пор этот наряд хранил тихую магию обещания. Ей говорили, что платье преобразится, когда ее душа встретит отклик, когда нечто настоящее и достойное коснется ее сердца, оценив ее красоту, скрытую под личиной чудачества. Но минуты тянулись, сливаясь в море скучающих лиц, и Луна уже отрешенно наблюдала за танцем, потеряв надежду увидеть древнее колдовство, вплетенное матерью в каждую нить. И тут она увидела — к ней, нарушая все законы школьной иерархии, направлялась высокая тень. Он был на голову выше, и в его походке читалась уверенность, которую не могли стереть даже тяготы войны. Это был Гарри Поттер. Не герой из газет, а живой парень с изумрудными глазами, в которых плясали озорные искорки. Он остановился перед ней, и лукавая, почти хитрая ухмылка тронула его губы. — Лавгуд, что ты здесь делаешь? — его голос был тихим, но уверенным. Луна медленно моргнула, ее большие бледные глаза широко раскрылись. — Здравствуй, Гарри. Я просто наблюдаю за Винджами. Они сегодня особенно активны из-за всеобщего волнения. — Винджами? — он рассмеялся, но не насмешливо, а с искренним интересом. — Расскажешь о них мне? Но лучше — в танце. Он сделал шаг вперед, его взгляд стал пристальным, заговорщицким. Он протянул руку, и его пальцы мягко, но решительно обвили ее тонкие, прохладные пальцы. Прежде чем она осознала это, его губы коснулись ее костяшек в почтительном, но затяжном поцелуе. В этот миг что-то щелкнуло. Свет в зале действительно погас, сфокусировавшись на них двоих, но это было ничто по сравнению с тем, что произошло с ее платьем. Ткань замерцала, будто поглощая лунный свет, а затем вспыхнула мягким серебристым сиянием. Бирюзовый цвет растворился, уступая место глубокому, бархатисто-синему, цвету ночного неба в канун полнолуния. По подолу заиграли вышитые серебром звезды и крошечные, светящиеся диракаволы, точно такие, какие она часто рисовала на полях. Порванные края затянулись, превратившись в изящные, струящиеся рукава-крылья, а простая брошь расцвела в изысканное созвездие, сверкавшее у ее груди. Но изменилась не только ткань. Сама Луна преобразилась. Ее бледная кожа начала светиться изнутри мягким фосфоресцирующим светом, а прямые светло-русые волосы будто наполнились лунным сиянием. Она выпрямилась, и в ее глазах, всегда немного отрешенных, вспыхнула уверенность и ослепительная, тихая радость. В этом сиянии, в этом новом облике она была не «Чудачкой», а загадочной принцессой из старинной сказки. И она поняла. Это было оно. То самое чувство, которое описывали в книгах, — щемящее, всепоглощающее и безоговорочно верное. Ее сердце, всегда шедшее своим путем, без тени сомнения признало в нем свою вторую половину. Гарри, не скрывая восхищения, смотрел на нее, его нежная улыбка сменилась , в хитрой ухмылке. —Я так и думал, — прошептал он. — В тебе скрывалось целое созвездие. Он повел ее на паркет, и зал замер. Музыка не смолкла, но пары расступились, образуя для них живой коридор. Шепотки удивления и непонимания ползли по залу: «Кто это? Это Лавгуд? Но она же...», «Что он в ней нашел?», «Она сияет...». Они не могли понять, кто эта ослепительная незнакомка в сияющих одеждах, танцующая с Избранным, но было ясно одно — в эту минуту они были единственными двумя людьми во всей Вселенной. И для Луны это было началом самой вел икой магии — магии любви.