Три года спустя.

Ноябрь был на редкость теплым: еще не опала листва, светило солнце, отражаясь в рубинах кремлевских звезд, и Поляков терялся в ощущениях — ему одновременно было радостно от того, что он, держа на коленях смешливого мальчишку с черными глазами, мог наслаждаться последним осенним теплом и чистым небом, и тревожно от того, что из-за этого самого чистого неба воздушную часть парада все-такт решили не отменять. Уже полгода прошло с того момента, как биплан Гертруды на испытаниях рухнул, едва оторвавшись от земли, а Поляков все еще нервно сжимал зубы, когда она поднималась в небо. — А когда мама полетит? — нетерпеливо стучал ему по голеням острыми пятками малыш, и Поляков, чтобы сбить нервозность, принялся в десятый раз поправлять ему шнурки. — Скоро полетит, — пробормотал он, стараясь не глядеть в небо, — не галди так сильно, людям мешаешь! Люди вокруг, правда, против верещащего мальца особо не были: на генеральской трибуне таких много было — веселящихся, смешных, в трогательных коротких штанишках. И над каждым — грузная, темнеющая формой фигура, с легкой завистью смотрящая на радость в детском взгляде при виде вылетающих из-за витых шпилей Исторического музея самолетов. Эти дети не боялись шума пропеллера. Они не знали, что за ним может последовать взрыв. — Мама! — запрыгал на коленях Полякова в восторге мальчишка, протянув зажатый в ручках игрушечный самолетик выше, к небу, будто стараясь дотянуться до крошечной точки на синем полотне, за которым скрывалась совершенно не вязавшаяся образом со словом «мама» суровая майор за штурвалом парадного биплана. — Как же я восхищаюсь вашей женой! — точно так же восторженно прошуршало над ухом теплым шепотом, и Поляков, сдавшийся от нервов, невольно вздрогнул. Генеральская дочь — то ли Полина, то ли Алина, он не помнил, — двадцатилетняя красавица в очаровательном белом пальто и с модной «победной» прической на голове наклонилась к нему так низко, что он мог видеть неровный контур ее помады. — Благодарю, ей невозможно не восхищаться, — сдержанно улыбнулся Поляков и снова обратился к своим мыслям. Девочка что-то продолжала щебетать над ухом, но он не слышал. Гертруда как-то пошутила, когда Полякова срочно вызвали из Москвы, куда он перебрался после войны на постоянное место жительства, в Ленинград, и они снова летели вместе, так как Гертруда как раз в тот день перегоняла учебный самолет, что он, Поляков, силой своей мысли удерживает биплан на лету, иначе она не могла объяснить его не проходящую от взлета до посадки панику. Поляков, глядя теперь на то, как крошечный беззащитный самолет кружит в небе, так себя и ощущал. Когда Гертруда упала полгода назад, он за пару часов до взлета впервые позволил себе подумать, что самолеты — не такая уж страшная вещь. Больше не позволит. — Я тоже буду летать! — в очередной раз с восторгом повторил мальчишка, подпрыгивая у него на коленях, и Поляков в тысячный раз за последние три года взмолился, чтобы к моменту необходимости выбора профессии этот кроха передумал становиться авиатором. Хватит с него, сорокалетнего, молодого еще мужчины, седых волос. — Мы вас с Гертрудой Ивановной ждём сегодня в Большом, — заговорил довольно генерал, поглядывая хитро то на Полякова, то на пристроившуюся к нему с телячьим взглядом собственную дочь, — прием будет очень пышный! Ведь такой праздник! А маленький товарищ Поляков к нам присоединится? Мальчик, только теперь оторвавший взгляд от неба, ойкнул и прижался к отцу, смутившись такому вниманию. — А маленький товарищ Поляков десятый сон в такое время видит, товарищ генерал, — отшутился полковник, не без удовольствия ощущая, что хоть одно существо на этой земле он может спасти, просто оторвав от земли и прижав к себе поближе. Игрушечный самолет больно впился ему сзади в шею, но Поляков не обратил на это внимание. Это был самый крошечный из уронов, которые наносила ему авиация. Они еще с утра договорились встретиться дома: на приеме нужно было быть не позднее семи часов, и если, по привычке, Поляков бы ехал сперва на аэродром, чтобы встретить жену, а уже потом они мчались на всех парах обратно, к Большому, успеть было бы решительно ничего не возможно. Так что он, переговорив со всем начальством после парада и оставив уже засыпавшего на ходу сына соседке (добрейшей души старушка, казалось, управлялась с малышом лучше обоих вместе взятых родителей при погонах), вошел в квартиру при полной уверенности, что Гертруды не будет еще очень долго, но столкнулся с ней на пороге. Выглядела она странно, как девица с американских плакатов, потому что над лётной формой, помятой в местах парашютных креплений, торчала не привычная растрепанная голова с кривой усмешкой, а совершенно кукольное личико, напомаженное и напудренное, обрамленное неестественно блестящими от бриолина буклями очень модной прически. — Не понимаю, какой придурок решил, что парад и приём в один день это хорошая идея, — пробурчала Гертруда, вместо приветствия небрежно махнув мужу рукой, — я как дура с утра, пока время было до вылета, вместо инструктажа сидела и красила морду уже в самолетной кабине, а потом побежала вить прическу в парикмахерскую прям так, в форме! Умора ведь! — Ты отлично выглядишь, — усмехнулся Поляков, пропуская ее вперед в квартиру, — не суетись, у нас еще куча времени. — Это у тебя куча времени! — огрызнулась Гертруда, на ходу расстегивая форму и забегая в спальню, к трюмо, — а мне еще влезать в чулки и выбирать платье. И, о боже, нужно как-то впихнуть себя в утяжку… Помоги мне, я не дотягиваюсь!… И почему мне нельзя, как тебе, быть в театре в форме? Что за несправедливость?! Поляков, посмеиваясь, смотрел на то, как Гертруда, прыгая по комнате уже в одних только чулках, пытается застегнуть на спине утяжку под вечернее платье, и, наконец, сжалился, перехватив ее руки. — Дослужишься, как я, до полковника, и сможешь вообще из формы не вылезать. — Отлично, у меня есть цель, — криво усмехнулась Гертруда, смотря в отражении в зеркале на мужа, маячившего за спиной, — как Славке парад, кстати? — О, он в восторге, — сказал Поляков, — обляпал мундир генерала Толбухина мороженым, отдавил мне все колени и весь парад доказывал дочке генерала Говорова, что кроме тебя, то бишь его мамы, пилотов не существует, и только ты летать умеешь. Гертруда улыбнулась, но в этой улыбке вдруг проскользнуло что-то горестное. — Она, говорят, красивая…  — Кто? — не понял Поляков. Он был слишком занят крючками на утяжке. — Дочь Говорова.  — Ну, наверное, если говорят, то красивая, — хмыкнул Поляков, — по мне, так девчонка как девчонка. Зря только лицо помадой пачкает.  Но Гертруда вдруг развернулась в его руках и взглянула на него серьезным, прямым взглядом. — Послушай… Наверное, давно стоило поговорить об этом. Если тебе когда-нибудь захочется… ну, знаешь… неземной любви, бабочек в животе и прочего, то… я не буду тебе мешать. Я же понимаю,что война закончилась, паника остаться одному — тоже, а жизнь… Ну, со мной жизнь не подарок… Поляков от удивления чуть не задохнулся воздухом. Он медленно, будто боясь потерять сознание, моргнул, надеясь, что все услышанное ему просто почудилось, и наконец произнес — тихо, вкрадчиво, как  в разговоре с умалишенным: — Ты дура? Сработало: не ожидавшая ответного «нападения» Гертруда икнула, покраснела и не нашлась сразу, что ответить, и, пока она набирала в грудь воздуха, чтобы по инерции хотя бы возмутиться, Поляков продолжил: — Герта, мы три года живем вместе, у нас с тобой доверие, надежное, как весь Союз, уверенность друг в друге, у нас ребенок с тобой, в конце концов! В каком бреду я должен почему-то решить отказаться от этого?! Он вдруг замолчал, бросив взгляд в собственное отражение в зеркале: у него, зазеркального, над ухом висели, прилепленные к трюмо, два фотографических портрета, мужской и женский.  Та самая «неземная любовь», которая была у обоих. Жена Полякова на снимке была в огромной широкополой шляпе — как красотка с царских открыток.  Муж Гертруды был, как и он, в очках — худенький, по виду чуть старше студента, со скромной улыбкой заправского отличника. Его, Полякова, вечный, никогда не существовавший для него соперник. А соперник ли?  Медленно подвинув Гертруду в сторону, Поляков подошел к трюмо и, зажмурившись, отодрал от зеркала пожелтевшие от времени снимки. — Мы своих любимых будем помнить всегда, — прошептал он, погладив Гертруду по щеке, — но пора прекратить сравнивать. Мы не обязаны равнять всё хорошее, что есть в нашей жизни, только по тому, что уже испытывали. Он убрал — бережно погладив пальцами — снимки в средний ящик комода и продолжил: — Не знаю, о чем ты там думаешь в своем небе, но я не собираюсь менять ни на что нашу с тобой жизнь.  Гертруда подалась вперед, и он бережно, чтобы не повредить с таким трудом созданную прическу, провел кончиками пальцев по ее волосам. — Двое, — вдруг сказала она, опустив глаза. — Что? — У нас с тобой доверие, уверенность и… двое детей. Будет.  Они замолчали, синхронно расплывались в глупой, ставшей за годы совместной жизни одинаковой у обоих улыбке. Пальцы всё еще ощущали могильный холод фотокарточек, и Поляков, стремясь избавиться от неприятного ощущения, положил ладони жене на талию. Кожа под утяжкой была теплой, почти горячей — будто крошечное существо, растущее в этом теле, уже сейчас пыталось сообщить о своем скором появлении. — Ну всё, хватит телячьих нежностей, — буркнула с улыбкой Гертруда, и Поляков с умилением заметил, как заблестели слезы во всегда хитро прищуренных глазах, — дай мне платье, а то сейчас опоздаем! И вдруг нервно взглянула на него в отражении, вновь обернувшись к зеркалу. — Я сегодня над площадью лишний круг сделала на параде… Как думаешь, сильно мне по шапке прилетит?… Нет, знаешь что, не говори, я и так вся извелась! Лучше соври что-нибудь! Поляков театрально закатил глаза, застегивая платье на женской спине. — Ну… Ты удивительно талантливо печёшь пироги! — Дурак, — нервно рассмеялась в отражении Гертруда, — мне нужна какая-нибудь ложь получше! Поляков, закончив с молнией, прижал ее спиной к себе, не отрывая взгляда от отражения, и мягко поцеловал в покрасневшую шею: — Я тебя не люблю.