Доволен

Не умереть — непростая задача, если уже привык на каждый бой идти как на последний. И всё-таки Поляков старался — каждый раз, выпуская во врага патроны, идя вместе с починенными на особо сложные, опасные задания, чувствовал, что не имеет права погибнуть. Вредная женщина, которой сверху всё было видно, как на ладони, ему бы этого не простила. С мыслями о том, что будет, когда они снова встретятся, какую отвратительную шутку отмочит неожиданно оказавшаяся такой ласковой в поцелуях на прощание под Лодзем Лазарева, Поляков, поглядывая в небо, прошел с отрядом СМЕРШа и всей армией-освободительницей сначала Польшу, затем Венгрию, потом Австрию (там в он в штабе справился о Лазаревой, и, услышав подтверждение, что «ведьма» жива, уверенно двинулся дальше), и наконец добрался до Берлина. Рейхстаг брали невесело: довыпендривавшегося дурака-Таманцева недобитый немец подстрелил в переулке на подходах, позорно оттяпав южному балагуру кусок ягодицы.  Идти дальше на штурм он не мог, сидеть тоже, а потому лежал на брюхе в импровизированном штабе,  действуя своим нытьем на нервы и без того дергающемуся от каждого звука полковнику. Поляков сидел без дела уже сутки — вся работа осталась за младшим офицерским составом. Ему самому приказом сверху соваться в перестрелки было запрещено.  «Ценный кадр для интеллектуальной работы послевоенных юридических действий» — прокручивал Поляков в голове с мерзкой интонацией сказанные генералом на подходе к Берлину слова и всё больше злился от бессилия. Когда они будут-то — эти «послевоенные действия»? Война еще идет, и в трех кварталах от него, рассевшегося над шифрограммами — важного, несомненно, но в полевом смысле бесполезного — все еще гибли его товарищи. Чувствуя, что скоро озвереет хуже всякого немца от бездействия, Поляков подозвал дежурного и приказал поднять возмущавшегося таким же бездействием Таманцева на носилки. — В госпиталь, товарищ лейтенант, поедем, — сказал нервно полковник, с наслаждением вдыхая висевший в воздухе запах скорой победы, — зашивать приключение, которое вы на свою задницу нашли. В госпитале было шумно — раненые каждый час поступали.  Шутка ли? Последний штурм. Но даже в этом бесконечном гуле из стонов, причитаний и стука костылей Поляков, в очередной раз сорвавшийся на пытавшегося огрызаться на врачей Таманцева, узнал уже успевший вьется ему в подкорку скандальный грубый голос: Майор Лазарева, засунув, как портовый грузчик, руки в карманы голифе, очень быстро шла по больничному коридору  — так, что трое гнавшихся за ней людей в белых халатах с большим трудом за ней поспевали. — Я же вам объясняю, товарищ майор, я не могу вас отпустить! — грозно, но неуверенно, с тоном проигрывающего спор неудачника проговорил старший из докторов. Лазарева даже не обернулась. — Вы меня здесь удержать насильно всё равно не можете. Я полечу и точка! — Но ведь нельзя вам! — Доктор, давайте сделку: вы не будете указывать мне, что мне нельзя, а я вам не скажу, куда бы вам пойти со своими советами? Черт, да у меня задание, я отходить от него не намерена! Вставший у нее на пути Поляков, ликуя в душе, чуть пошатнулся, когда ничего не видевшая перед собой яростная женщина влетела на него на бешеной скорости, и ожидал чего угодно — мерзкой улыбки, возгласа, нервного смеха, — но майор Лазарева вдруг, скривившись, с силой стукнула его кулаком в грудь. — Это всё из-за тебя! Доктора замерли в ужасе — со стороны эти выглядело как нападение на старшего офицера. — И тебе здравствуй, — спокойно сказал Поляков, вернув себе самообладание, и, дождавшись, пока Лазарева снова занесет свой кулак, мягко поймал ее за запястье, — Я тоже рад тебя видеть. А что происходит?  Лазарева еще с секунду посопротивлялась его хватке, но затем успокоилась. Пальцы, разжавшись из кулака, мягко провели по его запястью, но затем майор вдруг вспомнила о своей роли и с театрально-грубым жестом сунула руки в карманы. — Товарищ полковник, майор Лазарева поступила к нам с лёгким осколочным, мы сегодня ее выписали… — начал свой рассказ «проигравший» доктор. — Это же прекрасно, — все еще не понимал происходящего Поляков. — Ничего прекрасного! — зашипела майор, — меня не допускают к полетам! И все из-за тебя! — Я-то тут при чем?! — начинал раздражаться Поляков, — доктор, если осколочное было несерьезным, то как это может повлиять на возможность управлять самолетом? Знаете что… Выпишете под мою ответственность ей разрешение! Никто из нас ее тут все равно не удержит, уж поверьте. Лазарева посмотрела на него, как на идиота, а доктора вдруг смущенно, нервно заулыбались. — Товарищ полковник, так вы что… муж что ли? Поляков недоуменно поднял брови. Лазарева едко фыркнула. — Да как же долго до тебя доходит! — зло топнула она ногой, — осколочное тут ни при чем! Но когда меня с ним привезли, оказалось, что я на четвертом, мать его за ногу, месяце! Интересное кино, да, выходит? Полковник на секунду почувствовал, как и впрямь глупеет с каждой секундой. — На четвертом месяце чего? Гертруда (Поляков поймал себя на мысли, что впервые по имени назвал в уме дерзкую авиаторшу, и имя это — непривычное — будто оцарапало его мысли) хлопнула себя ладонью по лбу. — Четвертом месяце немецкой операции, товарищ полковник, чего же еще?!  Она с силой толкнула его в плечо, но Поляков, наконец, совладав с собой, крепко схватил ее за плечи. До него доходило слишком долго. — Это то, о чем я думаю? — Мне откуда знать, о чем ты думаешь?! — зашипела Лазарева, пытаясь вырваться, — Если ты и правда можешь написать бумажку, чтобы меня допустили до полетов, то пиши ее скорее! У меня дела, знаешь ли!  Но Поляков не отпускал ее — понимая наконец до конца, что именно произошло, он, нервно сглотнув, медленно, неверяще положил руку на перетянутый офицерским ремнем женский живот. — Он правда… Мой? — Ты по роже получить хочешь? — с проблеском улыбки сказала вдруг Гертруда, — Ты можешь представить себе еще какого-нибудь отбитого самоубийцу, который бы решил со мной связаться?! Поляков невольно прыснул. — И в мыслях не имел, — честно ответил он. Брошенная на ранних порах знакомства угроза «отстрелить хер» вдруг всплыла в сознании, и он нервно, хрипло засмеялся, отпуская наконец из крепкой хватки совершенно невыносимую женщину. Только отшибленный на всю голову мог решиться не то, что коснуться ее — а просто подойти к ней. Выходило, что он, Поляков, из всех отшибленных — самый. — Товарищ полковник, так что нам делать? — осторожно влез в разговор старший из врачей, — Без особого разрешения мы не имеем права допустить майора Лазареву к полетам… Но вы ведь теперь, очевидно, его не дадите, верно? Поляков, не скрываясь, смотрел с улыбкой в хитрое, усталое лицо и чувствовал, что наконец-то точно знает, как ему поступить правильно. — Разумеется, дам! Она мне, пожалуй, отрежет что-нибудь жизненно важное, если мы не допустим ее к полетам. И вам заодно, между прочим. — Но как же… — Выписывайте. Я пришлю вам мандат сегодня же. Доктора посмотрели на него как на сумасшедшего.  — Можете сразу выписать разрешение на имя майора Поляковой. Лазарева округлила глаза, доктора понимающе закивали, суетясь, а брошенный во всей этой театральной кутерьме раненый Таманцев проныл с носилок: — Это все, конечно, очень трогательно, товарищи. А жопу мне кто будет зашивать? На крыльце все так же пахло порохом и пеплом, но из-за разбитых черепичных крыш показалось вдруг теплое майское солнце, и полковник с особой ясностью вдруг услышал тянущийся по разрушенному городу запах полноправной весны. — Знаешь, — сказала Лазарева, усаживаясь устало на разбитые ступени, — когда мы шутили, что ты женишься на мне в Берлине, я представляла себе нечто более романтичное. Поляков сел рядом, задумчиво крутя в пальцах последнюю в пачке папиросу  — впервые с начала войны ему не хотелось курить. — А кто шутил? — сказал он, хитро глядя во вновь показавшееся очень красивым лицом, — лично я говорил абсолютно серьезно. Гертруда прыснула, взглянув на него из-под полуопущенных век. — Будем ли мы врать друг другу о том, что всё осознали и теперь страстно влюблены? — А нам это нужно? — он дождался саркастично поднятой брови и продолжил шутку, — Хочешь, могу сказать, что моё сердце затрепетало, едва я услышал твои шаги? — Ох, избавьте меня от этих мещанских пошлостей, сударь! — театрально воскликнула Лазарева, подняв кверху руки и глядя на Полякова с искренней, широкой улыбкой, — Хватило с меня за всю жизнь вранья. Тошнит теперь от этого. Ты мне лучше вообще никогда про любовь не говори, ладно?  — Ладно, — согласился Поляков. Ему самому это странное слово почему-то мешало спокойно жить. — Я понимаю, что ты меня не послушаешь, — продолжил он, найдя на ощупь ладонь несносной авиаторши и мягко погладив ее пальцы, — но, может, ты всё-таки не полетишь? — Ой, только ты не начинай! — она состроила грозную гримасу, — Это четвертый месяц, живота еще даже не видно! У нас девочки до восьмого летали преспокойно. Тем более, я недалеко, в Будапешт и обратно. — Мне это надоело, — вдруг сказал Поляков. — Что именно? — Постоянно с тобой расставаться. Когда тебя нет, мне приходятся думать о тебе все время, а это, знаешь ли, мешает работать! — Ишь, какой нежный! — усмехнулась Лазарева, положив голову ему на плечо. В волосы тут же вплелись ласковые мужские пальцы, — Будто я, когда о тебе думаю, не летаю хуже обычного! Но ничего, справляюсь же как-то! — Да уж, дурацкая ситуация, — устало улыбнулся Поляков.  — Давай сфотографируемся? — предложила Гертруда, — у обоих будет по портрету. Чтобы так больно не думалось. — И кто тут еще возмущался по поводу мещанских пошлостей? — рассмеялся Поляков, вставая на ноги и поднимая женщину за собой. — Давай прямо сейчас пойдём и распишемся в штабе? Генерал имеет право выдать нам свидетельство о браке. — Ну давай, — согласилась Лазарева, — надо же как-то объяснить будет, почему у меня в выписке из больницы твоя фамилия. Поляков усмехнулся. Все происходившее напоминало какой-то слишком далеко зашедший фарс, но всё-таки он был ему уютен. Его первая свадьба была торжественной, с парадными мундирами, белым платьем, фатой, кучей родственников, пьяными певцами из оперетты, выводящими красивым хором пошлые песенки, и вальсом на ленинградской набережной под летний гул прогулочных трамваем и гомон веселящихся выпускников — женились в июне. Ничто не должно было заставлять его думать о том, что теперь, держа за руку женщину в заштопанной на месте ранения гимнастерке, протирая очки от постоянно сыплющейся с потолка от бомбежек пыли, он будет чувствовать себя увереннее. Но Поляков отчего-то впервые в жизни был совершенно спокоен — у него не было иллюзий. Тогда, кружа красотку в подвенечном платье, он был преисполнен трепетом — он ждал чего-то невообразимого от будущей, лучшей жизни. Он был с избытком окутан той самой, невообразимо книжной любовью, сулящей всем ее испытавшим «долго и счастливо».  Теперь он ничего не ждал. «Долго и счастливо» оказалось мигом, который нужно было проживать именно сейчас, без надежд на будущее. Поляков знал, что теперь, принимая под насмешливым взглядом генерала чернильное перо из рук «ночной ведьмы», он был совершенно точно — в этот конкретный миг — доволен своей жизнью. Не счастлив, нет. Доволен. Головокружительное счастье было чем-то, что осталось в далекой — довоенной — молодости.  Теперь ему хотелось покоя. И ощущения того, что кто-то, чьей жизнью он дорожит, в своих мыслях называет его своим. — Целоваться будете? — насмешливо спросил генерал, глядя на странную пару: настолько схожую, настолько впаявшуюся друг в друга, что даже недоуменно поднятые брови на их лицах смотрелись одинаково. — Обойдетесь, может, товарищ генерал? — беззлобно сказала Лазарева, и генерал даже не подумал обижаться на дерзость младшего по званию. Уж очень трогательно эти двое, чтоб никто не видел, за спиной соприкасались запястьями. Если есть между людьми что-то, что заставляет так касаться, то целоваться им совсем не обязательно.