Глава 3:Шрам на душе

Прошло ещё немного времени. ‎А что собственно мне рассказать из этой странной истории?Как мне каждый день приносит еду Стрикс,как мы с ней общаемся на разные темы,как я провожу время в уборной.Кстати о ванной комнате,она у них просто огромная,душевая так вообще,а вместо унитаза дырка в полу. ‎Неважно. ‎И да,я заметил,как мы стали общаться и понимать друг-друга лучше.Дракониха объяснила это тем,что связь между нами крепнет,что бы это не значило,как и мое пребывание здесь повлияло на меня лучшим образом. ‎Не знаю как,но за это время я привязался к ней.Трикс такая прикольная я не могу,с моим словарным запасом или стеснением пока не могу подобрать слов для описания ее доброй души. ‎

‎***

‎ ‎Он существовал в режиме тайного узника. Днем прятался в комнате на верхнем уровне, которую Стрикс объявила своей «личной зоной для медитации» и куда запретила входить даже Гнарру. Ночью, когда старый дракон погружался в глубокий, тяжелый сон, Алексей выбирался наружу, чтобы размять затекшие конечности. ‎ ‎Именно во время одной из таких ночных вылазок Стрикс и заметила перемену в нем. Он сидел, прислонившись к холодной стене, и смотрел в огромную арку-окно на усыпанное незнакомыми звездами небо. В руках он бессознательно перебирал тот самый маленький, плоский артефакт — свою книгу. Но взгляд его был пустым и устремленным куда-то вглубь себя. По его щеке, освещенной мерцающим светом геотермальных кристаллов, скатилась блестящая капля воды. ‎ ‎Стрикс наклонила голову. Она знала, что существа без чешуи могли выделять воду через кожу при сильном стрессе или боли — так называемый «пот». Но это было иное. Вода текла из его глаз. ‎ ‎«С тобой всё хорошо?» — осторожно спросила она, подходя ближе. Ее тень накрыла его. ‎ ‎Алексей вздрогнул и быстро вытер лицо рукавом куртки. «Я… в порядке.» ‎ ‎«Это ложь, — мысленно парировала Стрикс. Ее чешуя на горле замигала мягким оранжевым цветом — цвет вопроса и беспокойства. — Вода из глаз — это признак сильной внутренней боли. Так бывает у детенышей, когда они теряют родителей. Что случилось?» ‎ ‎Молчание повисло между ними, густое и тяжелое. Алексей сжал свою книгу так, что костяшки пальцев побелели. ‎ ‎«Я… я тоже потерял кого-то, — тихо сказал он, и его голос, такой тихий и хриплый по мерке дракона, прозвучал особенно громко в тишине зала. — Твоя прародительница, Ксилана… она была сильной?» ‎ ‎Вопрос застал Стрикс врасплох. «Легенды говорят, что да. Она могла одним ударом крыла обрушить скалу. Ее пламя плавило горные породы. Почему ты спрашиваешь?» ‎ ‎«Потому что я — нет, — голос Алексея сорвался. — Я не смог… я не смог никого защитить.» ‎ ‎И тогда, под давлением собственного горя и странной, неродной жалости в глазах драконихи, он начал рассказывать. Слова лились рвано, с долгими паузами, но Стрикс слушала, не перебивая. ‎

***

‎ ‎Два года назад. Город Тверь. Поздний вечер. ‎ ‎Алексей засиделся на работе над новым кодом. Дедлайн горèл, и он, старший разработчик, чувствовал ответственность за всю команду. На столе вибрировал телефон. Звонила сестра, Аня. Младшая, вечно беспокоящаяся о нем сестренка. Он сбросил вызов, отправив шаблонное сообщение: «На совещании. Перезвоню.» ‎ ‎Он не перезвонил. ‎ ‎Он вышел из офиса за полночь, уставший и довольный — баг был исправлен. Сел в свою машину и поехал через город. Было холодно, шел противный осенний дождь со снегом. На почти пустом шоссе он разогнался, думая только о горячем душе и мягкой кровати. ‎ ‎И тогда на переходе перед ним возникла одинокая фигура. Хрупкая, в светлом плащике. Она шла, уткнувшись в телефон. Ее капюшон был надет, и она не видела его. ‎ ‎Алексей ударил по тормозам. Шины взвыли на мокром асфальте. Несколько секунд показались вечностью. Удар был страшным, но глухим. Стекло треснуло паутиной. ‎ ‎Он выскочил из машины, его трясло. Подбежав к лежащей на асфальте фигуре, он отшатнулся. Из-под капюшона выбилась прядь светлых волос. Он знал эти волосы. ‎ ‎Это была Аня. ‎ ‎«Она шла ко мне, — Алексей говорил уже здесь, в логове, и его голос был безжизненным. — У нас была ссора накануне. Из-за моей работы. Она говорила, что я забываю о живых людях, зарывшись в свой виртуальный мир. Она хотела мириться. Принесла мне пирог, который сама испекла. Он остался там, на тротуаре… разбитый.» ‎ ‎Он замолчал, снова глядя в никуда. ‎ ‎«Она умерла по дороге в больницу. Я… я был за рулем. Я был тем, кто ее убил.» ‎ ‎Стрикс слушала, не двигаясь. Она понимала концепцию смерти, но в ее мире гибель в схватке или от несчастного случая считалась трагедией, но не позором. Здесь же, в словах этого хрупкого существа, была такая всепоглощающая, ядовитая горечь, что ей стало не по себе. ‎ ‎«Это был несчастный случай, — попыталась она найти логику. — Ты не хотел этого.» ‎ ‎«Неважно, что я хотел! — голос Алексея сорвался на крик, эхом отразившийся от каменных сводов. — Важно, что случилось! Я был ответственен! Я должен был быть внимательнее! Я должен был взять трубку! Я должен был… я должен был…» ‎ ‎Он снова замолк, сжав голову руками. ‎ ‎«После этого… все развалилось. Родители не могли на меня смотреть. Мать плакала днями напролет, отец молчал. Друзья старались избегать. Я остался один. Совершенно один. Работа, которая была моим убежищем, стала казаться мне пошлой и бессмысленной. Я уволился. Просто сидел дома в своей квартире и смотрел в стену. А потом… потом я поехал к бабушке в деревню, разбирать старые вещи. И нашел эту книгу на чердаке. Я подумал… какая ирония. Захоронить себя в древних текстах, разбирать чужие символы, чтобы не видеть своих собственных кошмаров. И вот я здесь.» ‎ ‎Он горько усмехнулся. ‎ ‎«Может, это наказание. Или спасение. Не знаю. Но здесь, в этом мире… боль никуда не делась. Она просто стала тише. И от этого еще страшнее. Потому что я сбежал. Я сбежал от могилы сестры, от слез родителей. Я трус.» ‎ ‎Стрикс долго молчала. Она смотрела на это согнувшееся от горя существо и впервые увидела за «мифическим человеком» — живую душу. Такую же раненую, как и у любого дракона, потерпевшего поражение. Его трагедия была не в битве с чудовищем, а в битве с самим собой. И он ее проигрывал. ‎ ‎Она медленно, очень осторожно протянула лапу и кончиком самого маленького когтя коснулась его плеча. Это был жест, лишенный какой-либо магии или технологии. Простой жест утешения. ‎ ‎«Ты не трус, Алексей, — прорычала она, и в ее мысленном голосе прозвучала несвойственная ей мягкость. — Ты просто… живешь с раной, которая не хочет затягиваться. У нас есть поговорка: «Шрам на чешуе — знак чести. Шрам на душе — знак того, что ты выжил». Ты выжил. И теперь твоя задача — найти способ жить с этим шрамом.» ‎ ‎Алексей поднял на нее глаза, полные слез и изумления. Он ожидал страха, отвращения, непонимания. Но не сострадания от гигантской, чешуйчатой твари из другого мира. ‎ ‎В эту ночь стена между ними, возведенная миллионами лет эволюции, дала первую трещину. Их объединило нечто большее, чем магический инцидент. Их объединила общая, пусть и разная, боль: боль утраты и груз ответственности за тех, кого не смог уберечь. ‎ ‎А где-то внизу, в своих покоях, Гнарр, чуткий слух которого уловил отдаленные, странные звуки, похожие на приглушенные крики, снова нахмурился. Логово хранило секреты. И он начинал подозревать, что секрет его дочери был гораздо серьезнее, чем простое увлечение древними фресками. ‎

‎***

‎На следующий день. ‎ ‎Тишина, наступившая после ухода Стрикс, казалась Алексею теперь иной. Она была наполнена не просто тайной, а эхом чужой, но до боли знакомой боли. Его собственная утрата нашла странный отклик в этом могущественном существе. Когда Стрикс вернулась, ее движения были более резкими, а дымок из ноздрей — более густым и нервным. Она с раздражением тряхнула головой, словно отгоняя навязчивую мысль. ‎ ‎«Отец… он снова пытается все сделать «по уставу», — проворчала она, больше для себя, чем для Алексея. — Как будто устав вернет все как было.» ‎ ‎Алексей сидел, прижавшись спиной к теплому камню. Его собственное горе, выплеснутое наружу, сделало его более чутким к эмоциям других. ‎«Вы с отцом…вы не очень похожи.» ‎ ‎Стрикс замерла. Ее золотые глаза, обычно такие яркие и любопытные, помутнели. Она посмотрела на Алексея, и он увидел в них не отчуждение, а тяжелую, выстраданную решимость — ту самую, что заставила его когда-то рассказать свою историю. ‎ ‎«Ты рассказал мне о своем шраме, — тихо прорычала она. — У меня тоже есть свой. И он во многом определил… кем я стала. И почему отношения с отцом — это поле битвы, на котором мы оба давно уже проиграли.» ‎ ‎Она опустилась на пол, сложив крылья. Свет «солнечного камня» отбрасывал длинные тени, делая ее могущественную фигуру внезапно уязвимой. ‎

‎***

‎ ‎Пять циклов назад. Аэрис. Клан Огненных Недр. ‎ ‎Мать Стрикс звали Зара. Ее чешуя переливалась, как расплавленная медь, а смех звучал как мелодичный перезвон кристаллов. Она была искусным инженером-энергетиком, но ее истинной страстью были не реакторы, а древняя история. Именно она, вопреки практицизму клана, рассказывала маленькой Стрикс легенды о магии, о первых драконах, о временах, когда пламя было диким и непокорным. ‎ ‎Гнарр обожал ее. Суровый воин и инженер, он таял под ее взглядом. Их логово было полным тепла, смеха и споров — Зара всегда оспаривала его чрезмерную любовь к правилам и предписаниям. ‎ ‎Все изменилось, когда Зара заболела. ‎ ‎Это была не обычная болезнь. Драконы почти не болели, их организм был слишком устойчив. Но это было нечто иное. Древнее. Врачи Клана Сияющей Чешуи назвали это «Некротическая окалина» — редкая болезнь, вызываемая спорами древнего, вымершего гриба-паразита, которые иногда находили в глубоких шахтах. Споры прорастали в легкие, медленно превращая живую, энергетически насыщенную ткань в хрупкую, пористую породу, похожую на пепел. Легкие Зары каменели, и с каждым днем ей становилось все труднее дышать, а ее знаменитое медно-огненное пламя превращалось в чахлые искры. ‎ ‎Гнарр сражался с болезнью как с технической неполадкой. Он бросил все силы, все свои связи, чтобы найти лекарство. Он требовал от врачей отчетов, схем лечения, экспериментов. Он привозил самые редкие кристаллы-стабилизаторы и мощнейшие плазменные концентраты. Он пытался «починить» ее, как чинил сломанные генераторы. ‎ ‎Но лекарства не было. Наука драконов, такая могущественная, оказалась бессильна перед древним проклятием их же мира. ‎ ‎Стрикс, тогда еще подросток, проводила дни у ложа матери. Она видела, как яркие глаза Зары тускнеют, как ее чешуя теряет блеск. Зара, чувствуя конец, шептала дочери старые легенды. О драконах, которые могли исцелять силой мысли. О целительных родниках, что текли в зачарованных землях. О магии, которая могла переписать саму реальность. ‎ ‎«Наука — это мощно, дочь, — шептала она, — но она опирается на то, что уже знает. Магия… магия ищет то, что возможно. Не забывай об этом.» ‎ ‎Гнарр, слыша это, лишь мрачнел. Для него эти сказки были ядом, отвлекающим от «реальных» методов лечения. ‎ ‎В последнюю ночь Зара была особенно слаба. Она позвала и Гнарра, и Стрикс. ‎«Не вините никого,— прошепелявила она. — Ни науку, ни судьбу. Иногда… просто не бывает правильного ответа.» ‎ ‎Она посмотрела на Гнарра. «Перестань искать виноватых. Живи. И позаботься о ней.» ‎ ‎Затем она повернулась к Стрикс. Ее взгляд был полной любви и печали. «Ищи ответы, дочь. Даже там, где их, по мнению других, быть не должно.» ‎ ‎Ее последний выдох был не пламенем, а облачком серой пыли. ‎

‎***

‎ ‎Настоящее время. Логово Ксиланы. ‎ ‎Стрикс закончила свой рассказ. Она сидела, уставившись в пол, ее крылья бессильно опустились. ‎«После ее смерти,— продолжила она, и ее голос был плоским, лишенным эмоций, — отец… сломался. Но он не плакал. Он не горевал. Он просто… закрылся. Он ушел с головой в работу, как будто бы если он будет следовать каждому правилу, каждому уставу Клана, то мир снова станет предсказуемым и безопасным. Он стал жестче. Холоднее. Каждое мое увлечение древностями, каждая попытка выйти за рамки утвержденных программ обучения вызывала у него раздражение. Он видел в этом влияние матери. Ее «опасные фантазии», которые, как он считал, ни к чему хорошему не привели.» ‎ ‎Она подняла на Алексея взгляд, и в ее глазах плескалась давно сдерживаемая боль. ‎«Он винит ее в ее же смерти?»— тихо спросил Алексей. ‎ ‎«Нет. Он винит ее мечты. Он считает, что если бы она была более практичной, более… «современной», то не интересовалась бы древними шахтами, где подхватила эту заразу. А я… я виню его. Я виню его в том, что он не смог ее спасти. В том, что он заменил живую память о ней на следование глупым правилам. И в том, что он пытается сделать такой же и меня.» ‎ ‎Теперь Алексей понимал. Понимал ту пропасть между отцом и дочерью. Гнарр пытался забыть боль, похоронив ее под горой порядка и долга. Стрикс же несла свою боль как знамя, и ее интерес к древностям, к магии, был не просто увлечением — это была связь с матерью. Последнее, что от нее осталось. ‎ ‎«И теперь, — прошептал Алексей, — теперь ты нашла книгу настоящей магии. В логове твоей прародительницы.» ‎ ‎Стрикс медленно кивнула. «Да. И когда я призвала тебя… это был не просто случайный импульс. Это была надежда. Та самая, о которой говорила мама. Надежда найти ответ там, где его, по мнению отца, быть не должно. Я искала чудо. И я нашла тебя.» ‎ ‎Она посмотрела на него, и в ее взгляде было что-то новое — не жалость, а странное, трагическое родство. ‎«Мы оба бежим,Алексей. Ты — от своих теней. Я — к призраку своей матери. И эта книга… она свела наши пути в одной точке.» ‎ ‎В ту ночь в древнем логове два потерянных существа из разных миров сидели в тишине, объединенные грузом своего трагического прошлого. И Алексей понял, что его возвращение домой — это не только его личная цель. От этого теперь зависело нечто большее. Он стал живым доказательством правоты погибшей Зары и последней надеждой Стрикс на то, чтобы доказать отцу, что мир не укладывается в его уставы и предписания. И цена ошибки была невыносимо высока для них обоих. ‎