Глава 6:Договор отчаяния (часть 3)

Острая, режущая боль. Не физическая, а та, что исходит из самой глубины души. Волна такого отчаяния, такого унижения и бессильной ярости, что она прожгла ментальный барьер, словно бумагу. Алексей, сидевший в своей нише и пытавшийся читать при свете крошечного кристалла, вздрогнул, уронив книгу. Это была Стрикс. Ее эмоциональный щит рухнул. ‎ ‎Он не видел ужина, но чувствовал все: давящее ожидание, холодные, оценивающие взгляды, фальшивые улыбки, и наконец — взрыв стыда и гнева, за которым последовала глухая, всепоглощающая пустота. Ей было хуже, чем когда она рассказывала о матери. Это была агония духа. ‎ ‎Тишина в логове стала иной. Исчезли голоса, гулкие шаги гостей. До него донесся лишь один, сокрушительный по своей силе, рев Гнарра — рев не просто гнева, а сметающего все на своем пути разочарования. Потом — звук улетающих драконов, торопливых и неловких. Званый ужин был мертв. ‎ ‎Алексей сидел, прислушиваясь. Он слышал, как тяжелые, мерные шаги Гнарра удалились вглубь логова, в его кабинет на нижних уровнях. Дверь с грохотом захлопнулась. Затем — ничего. Только тишина, пронизанная болью Стрикс. ‎ ‎Он не мог больше этого выносить. Осторожно, как вор, он выбрался из ниши и на цыпочках пробрался по темным коридорам к ее комнате. Каменная заслонка была сдвинута на место, но не заперта изнутри. Он с трудом отодвинул ее на несколько сантиметров и протиснулся внутрь. ‎ ‎Комната была погружена во мрак. Лишь слабый свет из коридора выхватывал из тьмы сгорбленную фигуру. Стрикс лежала на каменной лежанке, не двигаясь. Ее крылья бессильно раскинулись, словно сломанные. Ее могучие плечи слегка вздрагивали. И самое ужасное — тихий, прерывивый звук, похожий на шипение кипятка. Это были не рыдания, а нечто худшее — беззвучные, задыхающиеся всхлипы, которые вырывались наружу против ее воли. ‎ ‎«Стрикс...» — прошептал он. ‎ ‎Она не ответила. Не повернулась. Она была похожа на раненого зверя, который забился в самый дальний угол и ждет конца. ‎ ‎Алексей стоял, чувствуя свое полнейшее ничтожество. Какие слова могли утешить того, чью жизнь только что разнесли в щепки? Он был песчинкой, занесенной в этот мир по воле случая. Он не мог сразиться за нее в поединке, не мог предложить ей убежище в своем мире, не мог даже как следует ее обнять. ‎ ‎И тогда, глядя на ее сломленную спину, в нем что-то перевернулось. Вспомнилась его собственная беспомощность после смерти сестры. Вспомнилось, как он сидел в своей квартире и смотрел в стену, позволяя жизни идти своим чередом, плывя по течению к пропасти. Он не мог изменить свое прошлое. Но здесь, сейчас, он мог попытаться изменить настоящее для того, кто стал ему дорог. ‎ ‎Его собственный страх перед Гнарром, гигантским, грозным существом, вдруг показался мелким и эгоистичным. Что мог сделать с ним Гнарр? Убить? Это было бы быстрее и милосерднее, чем та смерть духа, которую он видел сейчас в Стрикс. ‎ ‎Решение созрело мгновенно, холодное и ясное. Оно было безумным, отчаянным и единственно возможным. ‎ ‎Он не сказал Стрикс ни слова. Развернулся и вышел из комнаты. Его шаги, тихие по мерке драконов, теперь отдавались в его ушах громоподобно. Он спускался вниз, в логово Гнарра, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Руки были ледяными. ‎ ‎Дверь в кабинет Гнарра была массивной каменной плитой. Алексей постучал. Сначала тихо, потом громче. ‎ ‎Из-за двери донеслось низкое, подобное грому, рычание: «Оставь меня, Стрикс!» ‎ ‎Алексей сделал глубокий вдох, собираясь с духом. ‎«Это не Стрикс.Это... Алексей. Человек.» ‎ ‎Наступила такая тишина, что можно было услышать биение собственного сердца. Затем дверь с оглушительным скрежетом отъехала в сторону. В проеме, заливая все пространство своей тенью, стоял Гнарр. Его глаза пылали яростью, дым струился из ноздрей. Он смотрел на Алексея так, словно не мог поверить в свою удачу — нашел, на ком сорвать зло. ‎ ‎«ЧТО?» — это было не слово, а ударная волна, от которой у Алексея заложило уши. ‎ ‎«Я пришел поговорить. О вашей дочери,» — выдавил Алексей, заставляя себя стоять прямо и смотреть в эти пылающие глаза. ‎ ‎Гнарр фыркнул, и клуб дыма окутал Алексея, заставив его закашляться. ‎«Ты?Жалкий, беззащитный червь, приползший из ниоткуда? Ты смеешь говорить со мной о моей дочери? Я раздавлю тебя, и от тебя не останется и мокрого места!» ‎ ‎«Вы уже делаете это! — крикнул Алексей, и его собственный голос, хриплый и полный отчаяния, перекрыл гнев дракона. — Вы не когтями, а своим... своим непониманием! Вы ее ломаете! Так же, как сломали бы ее мать, если бы она позволила!» ‎ ‎Имя Зары подействовало на Гнарра, как удар хлыстом. Он отшатнулся, его ярость на мгновение сменилась шоком, а затем вернулась с утроенной силой. ‎«Молчи!Ты ничего не знаешь о ней!» ‎ ‎«Я знаю, что она верила в чудеса! А вы верите только в уставы! — Алексей сделал шаг вперед, его трясло, но он не отступал. — Вы хотите знать, кто я? Я — доказательство того, что она была права!» ‎ ‎И он начал говорить. Быстро, сбивчиво, но страстно. Он рассказал все. О книге, о магии, о том, как Стрикс, движимая не просто любопытством, а наследием матери, активировала портал. Он рассказал, как она, рискуя всем, прятала его, кормила, защищала. Он говорил не о мифическом чудовище, а о Стрикс — о ее уме, ее доброте, ее одиночестве, о той силе, что таилась в ней за стеной отцовских ожиданий. ‎ ‎«Она не «увлекается древностями», как вы говорите! — голос Алексея сорвался. — Она ищет ответы! Ответы, которые ваша наука дать не может! Она стала мне не просто спасительницей... она стала лучшим другом. Единственным, кто увидел во мне человека, а не угрозу или диковину. А вы... вы видите в ней лишь пешку для своих игр!» ‎ ‎Гнарр слушал, и его гнев понемногу сменялся чем-то иным — ошеломлением, недоверием, а затем леденящим душу осознанием. Он смотрел на это хрупкое, дрожащее существо, которое осмелилось бросить ему в лицо такие обвинения. И в его словах была горькая, неудобная правда. ‎ ‎«Магия... — наконец прошипел Гнарр, и в его голосе звучало отвращение. — Мертвые сказки. Они погубили...» ‎ ‎«Они погубили никого! — перебил его Алексей. — Вы сами себя губите, отказываясь видеть то, что лежит прямо перед вами! Ваша жена пыталась найти другие пути. И ваша дочь пошла по ее стопам. И вместо того чтобы помочь ей, вы пытаетесь сломать ее, как сломали бы Зару, имейте вы такую возможность!» ‎ ‎Он тяжело дышал, в груди все горело. ‎«Я заключу с вами сделку,Гнарр. Дай ей шанс. Не мешай нам.» ‎ ‎«Какой шанс?» — рыкнул Гнарр, но уже без прежней ярости. В его тоне сквозило усталое любопытство. ‎ ‎«Я научу ее... нет. Я помогу ей открыть в себе магию. Настоящую магию. Ту, что была у ее предков. И когда она сможет то, что не под силу вашей науке... она прославит не только себя. Она прославит имя своего отца, который поверил в нее, когда все остальные смеялись.» ‎ ‎Алексей говорил это с абсолютной, оголтелой уверенностью, хотя внутри у него все обрывалось. Он не имел ни малейшего понятия, как это сделать. Он блефовал. Ставил на кон все. ‎ ‎Гнарр смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Он видел перед собой не существо, а воплощение всего, что он ненавидел и боялся — хаос, иррациональность, наследие погибшей жены. Но он также видел и искру. Искру того безумного мужества, которое когда-то так привлекало его в Заре. ‎ ‎«Ты... не знаешь, как это сделать,» — без всякой интонации констатировал Гнарр. ‎ ‎«Нет, — честно признался Алексей. — Но она — дочь Ксиланы и Зары. В ее крови есть это. А у меня... у меня есть знание из другого мира. Логика. Взгляд со стороны. Вместе мы найдем способ. Дай нам время. Отзови своих женихов. И если мы потерпим неудачу... — Алексей горько усмехнулся, — что вы теряете? Несостоявшуюся невесту, опозорившую вас на званом ужине? А если мы преуспеем... вы получите дочь, которая станет живой легендой.» ‎ ‎Молчание затянулось. Гнарр отвернулся и подошел к голографическому интерфейсу, бесстрастно просматривая какие-то данные. Атмосфера в кабинете была густой, как смола. ‎ ‎«Три месяца, — наконец произнес он, не оборачиваясь. Его голос был глухим. — У вас есть три месяца. Никто не должен знать. Ни о тебе, ни о ваших... экспериментах. Если по истечении этого срока Стрикс не продемонстрирует ничего, кроме умения рыдать в своей комнате... ты будешь передан Клану Сияющей Чешуи для изучения. А Стрикс выйдет замуж за того, кого я выберу. Ее согласие больше не будет иметь значения.» ‎ ‎Алексей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это был договор с дьяволом. Но это был и шанс. ‎«По рукам,»— тихо сказал он. ‎ ‎Гнарр обернулся. Его взгляд был тяжелым, как камень. ‎«Теперь убирайся с моих глаз.И запомни, человек... если ты причинишь ей вред, никакая магия в мире не спасет тебя от меня.» ‎ ‎Алексей не стал ничего отвечать. Он просто развернулся и вышел, оставив Гнарра наедине с его мыслями, его гневом и, возможно, впервые за долгие годы, с крошечной, ядовитой искоркой сомнения в собственной правоте. ‎ ‎Вернувшись в комнату Стрикс, Алексей увидел, что она сидит, прислонившись к стене. Ее глаза, красные от слез, смотрели на него с немым вопросом. ‎ ‎«Я... я поговорил с твоим отцом,» — сказал он, опускаясь рядом с ней на пол. ‎ ‎Стрикс вздрогнула, и в ее глазах мелькнул ужас. «Что? Алексей, что ты наделал?» ‎ ‎«Я заключил с ним договор,» — просто сказал он и начал рассказывать. О своей исповеди, об обвинениях, о безумной ставке на магию. ‎ ‎Когда он закончил, Стрикс смотрела на него с таким изумлением, что, кажется, забыла о своем горе. ‎«Ты...ты предложил ему это? Ты, человек, который боится высоты и не может высечь даже искру?» ‎ ‎«Да, — Алексей устало улыбнулся. — Потому что я верю в тебя. Сильнее, чем он верит в свои уставы, и сильнее, чем я верю в законы физики своего мира. У нас есть три месяца, Стрикс. Три месяца, чтобы сделать невозможное. Не для того, чтобы доказать что-то ему. А для того, чтобы доказать что-то самой себе.» ‎ ‎Он осторожно протянул руку и погладил по ее чешуйчатой голове. Это был жест, полный доверия и надежды. ‎ ‎Стрикс смотрела на его маленькую, хрупкую руку на своей могучей лапе. И впервые за этот вечер в ее переполненных болью глазах вспыхнул не огонь ярости или отчаяния, а другой огонь — холодный, четкий, решительный. Огонь борьбы. ‎ ‎«Три месяца,» — тихо повторила она, и ее голос в его голове прозвучал уже не как эхо поражения, а как клятва. ‎