Глава 6:Договор отчаяния (часть 2)

Весь день в логове царила неестественная, натянутая чистота. Гнарр, вопреки своему обычному пренебрежению к «бесполезному эстетизму», лично инспектировал залы, сдувая невидимые пылинки и требуя, чтобы геотермальные кристаллы горят на полную мощность, отчего в воздухе стоял непривычно густой, почти удушливый жар. Пахло растопленным камнем и чем-то резким, химическим — отец, видимо, использовал чистящие составы из арсенала Клана Сияющей Чешуи. ‎ ‎Стрикс чувствовала себя узником, которого готовят к казни, украшая цветами. Ее заставили надеть церемониальное украшение — массивный обруч из черненого металла с вставкой из светящегося багрового кристалла, который давил на основание рогов. Каждое движение отзывалось в ней глухим протестом. Алексей был заперт в своей нише, и она мысленно чувствовала его тревогу, словно отдаленный гулкий стук — постоянный, назойливый, полный бессилия. ‎ ‎Первые гости начали прибывать с заходом солнца. Стрикс стояла рядом с отцом на посадочной платформе, вынужденно принимая гордую позу, в то время как внутри у нее все сжималось в холодный, твердый ком. Гнарр представлял каждого с отвратительной, деловой гордостью. ‎ ‎Первым прилетел Торрин. Он был безупречен. Его бронзовая чешуя лоснилась, будто отполированная до зеркального блеска, а каждый мускул был подчеркнут так, словно он вышел не из полета, а со страницы учебника по анатомии. Он приземлился с грациозной легкостью, его взгляд сразу же нашел Стрикс, и он одарил ее улыбкой, в которой было ровно ноль тепла и сто процентов расчета. ‎ ‎«Гнарр. Стрикс. Рад снова вас видеть, — его голос был гладким, как обкатанная галька. — Ваше логово обретает вторую жизнь. Чувствуется сильная рука хозяина.» Комплимент был адресован исключительно ее отцу. ‎ ‎Вслед за ним появился Бренд, дракон из боковой ветви их же Клана, известный своей физической силой и недалеким умом. Он был массивнее Торрина, его чешуя имела тусклый, стальной оттенок, а на плече красовался свежий шрам — видимо, результат недавней «рабочей неприятности». Он приземлился с грохотом, от которого дрогнула платформа. ‎ ‎«Гнарр! Стрикс! — его рык был громким и простодушным. — Наконец-то! А то отец мой уже замучил: «Женись, продолжай род!» — Он самодовольно огляделся. — Логово ничего, крепкое. С размахом.» ‎ ‎Стрикс почувствовала, как будто ее оценивают на вес и прочность, как кусок руды. ‎ ‎Третьим гостем стал незнакомец, представленный как Игнис (не ее подруга, а тезка, что вызвало у Стрикс лишь горькую усмешку). Он был из Клана Хранителей Роения. Высокий, худощавый, с чешуей цвета пепла и пронзительным, всевидящим взглядом. Его движения были экономны и точны. Он не улыбался. Он кивнул Гнарру, потом Стрикс, и его взгляд задержался на ней на секунду дольше, чем было необходимо, будто он считывал с нее досье. ‎ ‎«Гнарр. Мои поздравления с обретением родового гнезда. И с прекрасной наследницей, — его голос был сухим и безжизненным. — Мой отец передает вам привет и надеется на укрепление связей между нашими семьями.» ‎ ‎И последним, к удивлению Стрикс, появился молодой дракон из Клана Зоркого Ока. Его звали Люмин. Его чешуя переливалась нежными перламутровыми оттенками, а рога были украшены тонкой гравировкой. Он приземлился почти бесшумно и одарил Стрикс заинтересованным, изучающим взглядом художника. ‎ ‎«Гнарр, благодарю за приглашение в такое историческое место, — сказал он, и его голос был мелодичным. — А вы, Стрикс, должны быть моей музой. Такая сила, заключенная в столь древних стенах...» Он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул не интерес к ней как к личности, а жадный огонек творца, увидевшего интересный сюжет. ‎ ‎Ужин проходил в главном зале, на специально принесенных низких каменных столах. Гнарр произнес короткую, напыщенную речь о долге, чести Клана и важности крепких союзов. Стрикс сидела во главе стола, чувствуя себя чучелом на ярмарке невест. Еда — идеально приготовленные гигантские личинки и запеченные минеральные клубни — казалась ей безвкусной, как пыль. ‎ ‎Торрин, сидевший справа от нее, почти сразу перевел разговор на темы, которые, по его мнению, должны были ее впечатлить. ‎«Мой проект на Серных Ключах увеличит выход плазмы на семнадцать процентов,— говорил он, отламывая кусок мяса. — Это позволит нам обогнать клан Искателей Жил по показателям в этом квартале. Ваш отец, я уверен, оценит такие перспективы для своей дочери.» ‎ ‎Он смотрел не на нее, а на Гнарра, ища его одобрения. Стрикс слышала в его словах лишь: «Ты — приложение к моей карьере и к энергетическим показателям». ‎ ‎Слева от нее Бренд чавкал и перебивал. ‎«Да что эти ваши проценты!Сила — вот что главное! — он стукнул когтем по столу. — Вот на прошлой неделе на шахте обвал был. Так я тремя взмахами крыла балку поддержал, пока народ выходил. Без меня бы не справились.» Он посмотрел на Стрикс, и в его взгляде читалось ожидание восхищения его мускулами и готовностью к подвигу. Он видел в ней награду для героя, трофей. ‎ ‎Игнис из Хранителей Роения почти не касался еды. Он задавал Стрикс вопросы. Сухие, точные, как скальпель. ‎«Как вы оцениваете потенциал этого логова как узла будущей энергосети региона?Насколько глубоко ваша привязанность к традициям вашей матери? Готовы ли вы к переезду в административный центр, если того потребуют интересы клана?» ‎ ‎Каждый вопрос был проверкой на профпригодность. Он искал не жену, а идеальную кандидатку на должность «супруги перспективного администратора». ‎ ‎Люмин, сидевший напротив, большую часть времени делал быстрые наброски на своем планшете, украдкой поглядывая на Стрикс и на фрески. ‎«Какая текстура...какая игра света на вашей чешуе в этом освещении, — бормотал он. — Представляете, какой перформанс можно было бы устроить в этом зале? Танец огня и тени... а вы в центре, как символ увядающей, но все еще могучей эпохи.» ‎ ‎Он видел в ней не живую дракониху, а образ, символ, объект для своего следующего шедевра. ‎ ‎Стрикс пыталась отвечать, улыбаться, поддерживать беседу. Но с каждым моментом ее охватывало все большее отчаяние. Они все были разными, но их объединяло одно: никто не видел ее. Стрикс. Со своими страхами, мечтами о магии, болью потери матери, странной, трепетной связью с существом из другого мира. Они видели наследницу Гнарра, представительницу Клана Огненных Недр, крепкие крылья для размножения, выгодные связи или интересный сюжет. ‎ ‎Она ловила на себе взгляд отца. Он сиял от гордости. Он видел, как его дочь «преуспевает», как к ней сватаются лучшие драконы клана. Он не замечал стеклянного блеска в ее глазах и того, как ее хвост судорожно сжимается под столом. ‎ ‎В какой-то момент Торрин, желая продемонстрировать свою проницательность, понизил голос и сказал: ‎«Я слышал,вы увлекаетесь древними артефактами. Опасное хобби. Но не беспокойтесь, в моем логове для таких вещей не найдется места. Мы сосредоточимся на будущем.» ‎ ‎И это стало последней каплей. Фраза «в моем логове» прозвучала как приговор. Как тюремный замок, захлопнувшийся у нее за спиной. ‎ ‎Она не выдержала. ‎«Прошу прощения,— ее голос прозвучал хрипло и неестественно громко. — Я... я плохо себя чувствую.» ‎ ‎Не глядя на изумленные лица гостей и на мгновенно помрачневшее лицо отца, она встала и, почти бегом, вылетела из зала. Она мчалась по коридорам, не разбирая пути, пока не влетела в свою комнату и не обрушила массивную заслонку на вход, запирая ее изнутри. ‎ ‎Только тогда, в полной темноте и тишине, до нее донесся шум — нарастающий, яростный рев Гнарра, что-то говорившего гостям, извинявшегося за ее «неадекватное поведение». ‎ ‎Но его слова тонули в другом звуке. В сдавленных, горловых рыданиях, которые вырывались из ее груди. Она била когтями по каменному полу, не чувствуя боли, слезы, горячие и соленые, текли по ее чешуе, оставляя на ней мокрые блестящие дорожки. Она сбросила с себя ненавистный церемониальный обруч, и он с грохотом покатился по полу. ‎ ‎Она была в ловушке. Ловушке долга, ожиданий, традиций. И каждый из тех драконов внизу был не спасителем, а тюремщиком, предлагавшим свою, особую цепь. И самый страшный парадокс заключался в том, что единственное существо, которое видело в ней не актив и не символ, а просто Стрикс, было заперто в каменной нише и не могло ей помочь. ‎ ‎Она лежала, прижавшись к холодному камню, и ее слезы были не только от отчаяния, но и от яростного, бессильного гнева. Гнева на отца, на систему, на весь этот мир, который хотел сломать ее и втиснуть в чуждую ей форму. И в этом гневе рождалось семя решимости. Смириться она не могла. Оставалось только бороться. Даже если шансов не было. ‎