Fragmenta praeteriti

Ignoscere non est approbare quod actum est; est liberare se ut futurum habeas.

Русский: «Прощение — это не одобрение прошлого. Это освобождение себя, чтобы иметь будущее».

Фонари дробили ночь на лоскуты тьмы и света, бросая на лицо Максима рваные тени — будто маска хищника, примерившего человеческую личину. Его глаза — два осколка льда — скользили по Ангелине с тем самым выражением, от которого её когда‑то прошибал озноб: смесь насмешки, вызова и призрачного тепла, давно превратившегося в яд. Колдовка сжала «Синюю руку» так, что грани трофея впились в ладонь. Кровь пульсировала в висках, но голос она заставила звучать ровно:       — Какого хрена ты тут делаешь?       — А ты как думаешь, ангел мой? — он растянул губы в улыбке, будто пробовал слово на вкус, — Пришёл посмотреть, как ты купаешься в лучах славы. «Синяя рука», вау… Неплохо, чё. Только смотри, не захлебнись. Его тон — медленная капля кислоты на открытую рану. Ангелина шагнула вперёд, сокращая дистанцию до опасной близости.       — Поздравления? Ты, блять, издеваешься? После всего, что наворотил? Ты хоть понимаешь, насколько это мерзко — вывалиться из ниоткуда, спустя столько лет, и строить из себя доброго самаритянина? Тебе же всегда было похуй! Максим приподнял брови, но улыбка не дрогнула.       — Ого, какие мы острые на язык. А раньше ты хохотала над моими подколками. Или теперь ты слишком «просветлённая», чтобы вспомнить, как краснела, когда я называл тебя «ведьмочкой»?       — Заткнись! — её голос прорвался сквозь зубы, как шипение змеи, — Ты бросил меня, гнида. Просто взял и слинял, как последний трус. Ни звонка, ни сообщения — будто я мусор, который можно выкинуть без объяснений. Да пошёл ты нахуй! — показывает средний палец. Она резко развернулась, но он схватил её за локоть. Прикосновение обожгло, будто раскалённый металл. Она рванулась, стряхнув его руку с такой силой, что браслет на её запястье звякнул.       — Не смей меня трогать, ублюдок! — её голос дрожал, но не от слабости — от ярости, рвущейся наружу, — Ты потерял право прикасаться ко мне в тот день, когда решил, что можешь просто испариться из моей жизни. Ты даже не удосужился объясниться, как мужик. Просто сбежал, будто я — пустое место. Максим вздохнул, провёл рукой по волосам — этот жест, такой знакомый, на секунду заставил её сердце сжаться. Но она тут же раздавила это чувство каблуком.       — Я не хотел причинять тебе боль, — произнёс он тихо, почти шепотом.       — «Не хотел причинять боль»? — женщина почти перешла на крик, толкая его в грудь, — Ты хоть представляешь, скотина, сколько ночей я пролежала, глядя в потолок, и спрашивала себя: «Что я сделала не так?» Ты хоть понимаешь, каково это — чувствовать себя ненужной, брошенной, как старая тряпка? Ты думал, я сломаюсь? Что буду сидеть и ждать твоего звонка? — её голос сорвался, — Что буду, как твоя Эмилия, ползать перед тобой на коленях, умоляя вернуться? Так вот — не дождешься! Я не твоя игрушка, блядь. Я — человек. И я заслуживаю уважения, а не вот этого вот всего! Она глубоко вдохнула, пытаясь удержать рвущийся наружу крик, но гнев только нарастал, как волна перед цунами. Максим медленно развёл руками, будто демонстрировал невинность:       — Ну вот, а я думал, ты выросла. А ты всё та же — эмоциональная, несдержанная. Как девчонка, которая не умеет проигрывать.       — Иди на хуй, — процедила сквозь зубы, улыбаясь. Внезапно его пальцы впились в её горло — холодно, расчётливо, без тени страсти. Она рванулась, но он лишь приблизил лицо, так что его губы почти касались её.       — Ненавижу… — прошипел он, и каждое слово обжигало, как кислота, — Каждый день ненавижу, блядь такую. Ты думала, это просто расставание? Нет, — его губы изогнулись в злобной усмешке, — Я высасывал твою силу капля за каплей. Все твои видения, интуицию, энергию — всё забирал себе. Ты была моим источником, Андреева. Моей батарейкой. Его дыхание, горячее и прерывистое, щекотало её кожу, но в нём не было ни капли нежности — только торжество и злоба.       — Ты даже не поняла, как стала слабее, — он сжал пальцы чуть сильнее, заставляя её захрипеть, — Как твои способности таяли… Всё это время я питался тобой. Использовал. И наслаждался этим. Ты верила в любовь, а я видел лишь ресурс. Ты отдавала душу, а я брал и брал, пока не высосал всё до дна. Ангелина попыталась что‑то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Её пальцы царапали его запястье, но хватка не ослабевала. Он резко отпустил её, толкнув назад. Она пошатнулась, схватилась за горло, кашляя и пытаясь вдохнуть. Он отступил на шаг, глядя на неё с холодным удовлетворением.       — Теперь ты знаешь, — сказал он тихо, — И это знание будет с тобой всегда.       — Всегда? — она рассмеялась, но смех вышел горьким, почти истеричным, — Ты называешь «всегда» то, что ты просто сбежал? Ты даже не смог сказать мне правду в лицо. Ты — трус, Николаев. И ты всегда был трусом, — она кашлянула, но её глаза сверкнули ядовито, — Передавай привет своей Эмилли. Той, что терпела твои похождения и флирт.       — О, смотри‑ка, как ты разошлась, — он усмехнулся, наклонив голову, — А ведь когда‑то ты, Изося, говорила, что любишь мой характер. Что я — «не такой, как все». А теперь, видимо, я стал «слишком» для тебя. Забавно, как люди меняются, правда?       — Люди не меняются, Максим Николаевич. Люди просто показывают своё истинное лицо, когда перестают притворяться, — она сжала кулаки, её ногти впились в ладони, — Ты никогда не был тем, кем я тебя считала. Ты просто красиво говорил и красиво исчезал. Максим сделал шаг ближе, почти вплотную. Его голос стал тише, но в нём звучала та самая ядовитая насмешка, от которой у неё кровь закипала в жилах:       — Знаешь, что самое смешное? Ты всё ещё реагируешь на меня. Всё ещё злишься. Значит, я не так уж и безразличен тебе, да? Это было последней каплей. Ангелина резко подняла руку — и звонкая пощёчина разорвала тишину ночи. Звук эхом отразился от стен зданий, будто удар гонга. Максим замер, его щёка покраснела. Он медленно повернул голову обратно, глаза сузились.       — Ты ахуела? Чё ты творишь, блять? — начал он, но она не дала ему продолжить.       — Это не потому, что ты мне не безразличен, — её голос звучал холодно, почти бесстрастно, — Это потому, что ты — ничто. Ты всегда был никем, урод. Ты только думал, что такой пиздатый, что ты пуп земли, но это не так. Ты больше ничего для меня не значишь. Ангелина развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Ветер бил ей в спину, будто подталкивая вперёд. «Синяя рука» в её ладони казалась горячей, как раскалённый металл. Она шла, не чувствуя ног, но внутри было странное, почти блаженное спокойствие. Максим стоял на месте, касаясь пальцами покрасневшей щеки. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что‑то — то ли удивление, то ли боль. Он хотел что‑то сказать, но слова застряли в горле.       — Удачи в «Битве сильнейших», колдовка. Я покажу тебе настоящую битву, — бросил он ей вслед, но его голос звучал глухо, почти безжизненно. Она остановилась, не оборачиваясь. Её пальцы сжали «Синюю руку».       — Мне не нужна твоя «удача», бесоёб. Мне нужна правда. А ты… Ты даже не знаешь, что это такое. И она пошла дальше, растворяясь в ночной тьме, оставляя его одного — среди огней, шума и осколков прошлого, которые больше никогда не соберутся воедино.