Abscissio vinculorum, initium pugnae

Non sum amplius tua cellula. Ego sum fons. Et numquam scies quantum valeam.

Русский: «Я больше не твоя батарейка. Я — источник. И ты никогда не узнаешь, насколько я сильна».

Мысли метались, как загнанные звери. Она прижала ладонь к шее, ощущая пульсирующие следы его пальцев. В ушах всё ещё звучал его шёпот — ядовитый, торжествующий. Эти слова били, как пощёчины. Но теперь, сквозь боль, Ангелина почувствовала нечто новое — холодную, чистую ярость. Не слепую, а трезвую, как лезвие. Она медленно поднялась, опираясь на стену здания. Ноги дрожали, но в движениях уже проступала решимость.       — Хватит, — прошептала она, сжимая кулаки, — Больше никогда. Ветер ударил в лицо, будто пытаясь остудить её гнев. Она глубоко вдохнула, закрыв глаза. Она почувствовала, как внутри что‑то меняется — словно невидимая цепь, сковывавшая её годами, наконец-то порвалась. В тот же миг она ощутила прилив энергии — не той, которую когда‑то забирал её знакомец, а своей собственной, настоящей. Это было похоже на пробуждение после долгого сна. Её пальцы задрожали, но не от страха — от переполняющей их силы. Она подняла руку, и перед глазами вспыхнули образы: их совместные дни, где за каждым ласковым словом скрывалась ложь; его холодные глаза, когда он уходил, не объяснившись; её собственные слёзы, которые он никогда не видел, потому что не хотел видеть. Всё это время она думала, что потеряла себя. Но теперь поняла: она не потеряла — она была украдена. Она выпрямилась. Её взгляд стал твёрдым, почти безжалостным.       — Ты думал, что победил? — произнесла она вслух, глядя в ту сторону, куда ушёл Максим, — Думал, что сломал меня? Нет. Ты только разбудил то, что я сама боялась увидеть. Она сжала «синюю руку» в ладони. Трофей, который она выиграла сегодня, вдруг обрёл новый смысл — это был не просто пропуск в «Битву сильнейших». Это был символ её перерождения.       — Я больше не твоя батарейка. Я — источник. И ты никогда не узнаешь, насколько я сильна. Когда первые лучи рассвета коснулись горизонта, колдовка стояла на крыше одного из зданий. Ветер играл с её волосами, а в глазах горел огонь, которого раньше не было.       — Сегодня начинается моя битва, — сказала тихо, — И я выиграю её. Не для тебя. Не против тебя. Для себя. Впервые за долгое время она чувствовала себя целой. Где‑то в городе Максим Левин остановился, будто почувствовав что‑то. Он обернулся, но позади была только пустота. А Ангелина уже шла вперёд — навстречу новому дню, новой силе, новой жизни. Рассвет окрасил небо в багряно‑золотые тона. Стояла посреди поляны, чувствуя, как первые лучи солнца касаются её кожи.       — Пора, — прошептала она, закрывая глаза и глубоко вдыхая утренний воздух. Она расстелила чёрный шёлковый платок, выложила по кругу семь свечей из натурального воска, каждая — разного цвета: от алого до глубокого фиолетового. В центре положила «Синюю руку», а рядом — свои личные вещи: серебряный браслет, подаренный бабушкой, и перо ворона, найденное накануне. Из небольшого кожаного мешочка Ангелина достала сухие травы: полынь, зверобой, шалфей. Смешав их в бронзовой чаше, она подожгла смесь. Дым поднялся вверх, закружившись причудливыми узорами. Встала в центр круга, расправила плечи и начала читать древний заговор, слова которого словно всплывали из глубин её памяти:       — Силы небесные, силы земные. Слушайте голос мой, будьте со мной. Я — не тень, я — пламя, я — не слабость, я — сила. Что было взято — вернётся, что было скрыто — откроется, что было сломлено — восстановится. Да будет так! Голос звучал низко и уверенно, каждое слово отдавалось эхом в пространстве. Свечи вспыхнули ярче, дым от трав закружился в причудливом танце. Изосимова подняла руки, ощущая, как по телу пробегает волна тепла. Она закрыла глаза и увидела: потоки энергии, текущие сквозь неё, словно реки света; образы прошлых лет, растворяющиеся в сиянии её новой силы; тень Максима, отступающую перед её внутренним огнём. Она почувствовала, как внутри что‑то щёлкнуло — словно замок, открывшийся после долгих лет. Энергия хлынула в неё, заполняя каждую клеточку.       — Я принимаю эту силу, — взяла «синюю руку» и поднесла к губам, — Я принимаю эту власть. Я принимаю себя, — произнесла чётко и твёрдо. Затем она провела трофеем по своему телу от макушки до ступней, ощущая, как энергия впитывается в кожу, проникает в кости, наполняет каждую жилку. Свечи вспыхнули ослепительным светом, затем разом погасли. Дым от трав рассеялся, оставив после себя аромат свежести и силы. Открыла глаза. Мир вокруг казался ярче, чётче. Она чувствовала каждую вибрацию пространства, слышала шёпот ветра, видела тонкие энергетические нити, связывающие всё вокруг. Её тело наполнилось невероятной мощью — не той, которую когда‑то забирал Левин, а своей собственной, настоящей. Это была сила, рождённая из боли, гнева и решимости. Сила, которую никто больше не сможет украсть.       — Теперь я знаю, кто я, — подняла руки к небу, чувствуя, как энергия течёт сквозь неё, — И никто не отнимет это у меня, — сделала глубокий вдох, затем выдох. Она ощущала ясность — мысли стали чёткими, как лезвие, уверенность — больше не было сомнений, только знание, свободу — словно тяжёлые цепи, сковывавшие её годами, наконец‑то пали, мощь — энергия текла по её венам, готовая к проявлению. Она улыбнулась. Впервые за долгое время улыбка была не горькой, а триумфальной. Изосимова аккуратно собрала предметы: свечи, травы, платок, руку.       — Это только начало, — сказала она, глядя на восходящее солнце, — Теперь я готова. Ветер подхватил её слова, унося вдаль. Город просыпался, но для Ангелины это был уже другой мир — мир, где она была хозяйкой своей судьбы. Где‑то в глубине города Максим Левин резко остановился, будто почувствовав удар в грудь. Он схватился за сердце, ощущая странную пустоту — словно что‑то важное, что он так долго держал при себе, внезапно исчезло. А она, стоя на поляне, подняла руку к небу. В её глазах горел огонь, которого раньше не было. Огонь истинной силы.       — Я готова, — повторила она, — Я иду.

***

Глухой лес. Ни звука цивилизации — только шелест листвы, треск веток под ногами да далёкий крик ночной птицы. На небольшой поляне, окружённой вековыми елями, стоял Максим Левин. Его силуэт, едва различимый в лунном свете, казался частью этого древнего, колдовского пространства. Он знал: чтобы удержать власть, нужно подпитать силу. А чтобы подпитать — придётся заплатить. Максим расстелил на траве чёрную ткань. В центре положил нож с чёрной рукоятью — фамильный. Вокруг выставил семь восковых свечей, отлитых собственноручно из воска диких пчёл. Их пламя, едва разгораясь, тут же замирало, будто боясь потревожить тьму. Из кожаного ладанки он достал сухие корни мандрагоры, перетёртый в пыль волчий зуб, горсть земли с перекрёстка трёх дорог. Всё это сложил в медную чашу, полил крепким настоем из белены и дурмана. Воздух сгустился, стал вязким, будто пропитанным невидимым дымом. Он встал в центр круга, поднял руки к небу, затем резко опустил их к земле. Его голос, низкий и тягучий, зазвучал нараспев — на древнем наречии, которое знали лишь те, кто ходил тропами бесовскими:       — Вы, что в тени, вы, что в ночи, вы, что знают все ключи. Я зову вас, я зову вас. Дайте силу, дайте власть. Не за дар, не за милость, а за плату, за клятву, за кровь. Как я вам служу, так и вы мне — сила в обмен на долг. Да будет так! Слова эхом отразились от деревьев. Ветер взвыл, свечи вспыхнули синим пламенем. В воздухе возникло движение — будто тени сгустились, обрели форму. Максим не видел их лиц, но чувствовал присутствие: холодные, острые взгляды, шёпот на грани слуха, дыхание, от которого мороз шёл по коже.       — Ты зовёшь нас, — раздался голос, будто из‑под земли, — Что дашь взамен? Улыбнулся. Он знал правила.       — Кровь, — ответил он, проводя ножом по ладони, — И долг, — алая капля упала на чёрную ткань. Тени зашевелились, приближаясь. Колдун взял чашу с травами и порошками, поднёс к губам и прошептал заговор:       — Как корень в земле, как зверь в лесу, как тень в ночи, как огонь в печи. Так и сила — во мне. Бесы, слуги, хранители, дайте мне власть, дайте мне знать. Дайте мне видеть, дайте мне брать, чтоб не сгинуть, чтоб не пасть, чтоб стоять, чтоб властвовать. Да будет так! Он выпил настой — горький, обжигающий, от которого в глазах потемнело. В тот же миг его тело пронзила волна холода, затем — жар, будто внутри разгорелся костёр. Левин упал на колени. Когда тьма перед глазами рассеялась, он поднял голову. Лес изменился. Он видел нити силы, тянущиеся от корней деревьев, от земли, от луны. Он слышал шёпот духов, чувствовал пульсацию энергии под ногами. Его глаза, в отражении луны, вспыхнули алым.       — Вы дали мне, — произнёс он, сжимая нож, — Теперь я дам вам, — тени ответили безмолвным смехом. Затушил свечи, сложил предметы в ладанок. На месте ритуала оставил горсть монет, кусок чёрного хлеба и ещё одну каплю крови — плату за помощь. Он встал, выпрямился. Тело гудело от новой силы, в голове — ясность, в сердце — холодная решимость.       — Теперь, Ангел, посмотрим, кто из нас сильнее, — прошептал он, глядя в сторону города. Ветер подхватил его слова, унося в ночь. Лес молчал, но в его молчании слышался смех. Где‑то далеко, на крыше города, Ангелина открыла глаза. Она почувствовала дрожь пространства, будто где‑то вдали раскололась грань.       — Он снова за своё, — прошептала она, покачивая головой и тяжело вздыхая, — Значит, игра только начинается. Две силы. Два пути. Одна битва.