Non sciunt quid volunt

«Двое, которые не знают, чего хотят друг от друга, часто остаются вместе лишь потому, что боятся остаться в одиночестве.»

— Антуан де Сент-Экзюпери

Воздух был густой и сытный, пахнул пассерованным луком, томатной пастой и говяжьим фаршем — Ангелина с утра затеяла ленивые голубцы. Она стояла у плиты в одной из его футболок, которая была на ней как короткое платье, босиком на прохладном кафеле. В большой миске она вымешивала фарш с рисом, её движения были точными и уверенными, будто в этом кулинарном ритуале она искала и находила утраченное за вчерашний вечер равновесие. Лицо её было сосредоточенным, но в уголках губ таилось что-то вроде умиротворения. Её мысли прервал звук шагов. Максим вышел из спальни босой, в низко натянутых спортивных штанах. Его волосы были взъерошены, а на лице застыло выражение нахмуренного, но довольного медведя, только что вышедшего из берлоги.       — Нюх, как у собаки, — проворчал он, подходя сзади и обвивая её за талию. — а пахнет, как в раю.       — Пёс плешивый припёрся, — тихо, чтобы он не услышал. Он прижался к её спине, и его руки, тёплые и тяжёлые, легли поверх её рук, погружённых в фарш. Он прильнул губами к её обнажённому плечу, оставляя влажный, горячий след.       — Макс, отстань, — она сделала вид, что пытается вырваться, но её протест был вялым и беззвучным. — Руки в фарше, отвали, дурак.       — А мне похуй, — прошептал он прямо в её ухо, и его колючая небритая щека больно потерлась о её нежную кожу. Он начал целовать её шею, двигаясь от мочки уха к ключице, оставляя на пути целую россыпь мелких, настойчивых укусов и засосов. Его руки под футболкой скользнули по её животу, заставляя её вздрогнуть и выдохнуть.       — Левин, я серьёзно… — попыталась она вдохнуть в голос суровости, но он закончил фразу за неё.       — …убью. Знаю, знаю. Уже слышал, — он усмехнулся, и его смех вибрировал у неё по коже. Одной рукой он продолжал удерживать её, а другой принялся безжалостно щекотать её на самом чувствительном ребре. Ангелина фыркнула, пытаясь сдержать смех, и безуспешно попыталась увернуться.       — Бесовод! Руки же грязные! Щекотно… Конченый! — она залилась смехом, смешанным с попытками протеста, её тело извивалось в его железной хватке.       — Хочешь, грязными будем тут мы, а не руки? — не унимался он, его пальцы гуляли по её бокам, а губы нашли впадинку у ключицы и принялись за работу, оставляя обещающий тёмно-багровый след. — А? Кто тут у нас с утра готовит, как жена декабриста?       — Да отвали ты… — она хохотала уже без сил, обмякнув спиной о его грудь. Фарш был благополучно забыт. — Максим, ну всё… Сейчас порву твои штаны когтями!       — Понял, не дурак, — он наконец прекратил щекотку, но не отпустил её. Вместо этого его руки скользнули под футболку и обхватили её грудь. Его большие, шершавые ладони были грубы и невероятно нежны одновременно.       Он прижался лбом к её спине, и его дыхание стало ровнее. — Ладно, делай свои голубцы, фея кухонная. А то я есть хочу, как волк. Он отпустил её, дал пару шлепков по её округлым, упругим ягодицам через тонкую ткань футболки и отправился варить кофе, оставив её стоять с раскрасневшимся лицом, растрёпанными волосами и парой свежих засосов, алевших на ключице. Ангелина покачала головой, пытаясь вернуть дыхание в норму. По телу разливалось приятное, согревающее тепло. Она поймала себя на улыбке и сердито хмыкнула.       — Конченый идиот, — бросила она ему вслед, но в голосе не было ни капли злости. Была какая-то раздражённо-счастливая усталость.       — Твой конченый идиот, — парировал он, не оборачиваясь, и щёлкнул включением кофемашины. Она вернулась к голубцам. Теперь её движения были менее собранными, более плавными. Она чувствовала на коже жар от его прикосновений, покалывание там, где щетина оставила свои следы. Когда она выкладывала фарш в форму для запекания, её взгляд упал на собственное отражение в тёмном экране выключенного телевизора. Растрёпанная женщина в мужском футболе, с сияющими глазами и знаками владения на шее. Она поставила форму в разогретую духовку, вытерла руки и подошла к нему. Он как раз разливал по чашкам крепкий чёрный кофе.       — Ну что, — сказала она, подходя вплотную и обнимая его сзади, прижимаясь щекой к его лопатке. — Доволен, садист? Всю шею мне исчертил. Он повернулся в её объятиях, его руки обняли её за талию. Взгляд его был тёплым, немного насмешливым, но до глубины преданным.       — А ты как думаешь? — он поцеловал её в лоб, долго и основательно. — Это мои карандаши. Отмечаю своё.       — Свою дуру? — уточнила она, пряча улыбку в его груди.       — Именно, — согласился он. — И её ленивые голубцы. Так что, матушка, когда есть?       Она отстранилась и, глядя ему прямо в глаза, снова слабо ткнула его кулаком в грудь. — Через сорок минут. А пока — наведи тут порядок, который ты сам же и устроил. И кофе мой не тронь, я чувствую, ты себе больше сахара насыпал. Он рассмеялся, но послушно пошёл поднимать с пола подушки, сброшенные во время их утренней возни. Ангелина же взяла свою чашку и устроилась на подоконнике, глядя на просыпающийся город. И впервые за долгое время она чувствовала не тревогу перед предстоящим днём, а спокойную, глубокую уверенность. Что бы ни принесла им съёмочная площадка, они вернутся сюда. К запаху голубцов, к горькому кофе и к этому невыносимому своему дураку. Тёплый, пахнущий дымом и телом утренний воздух в домике внезапно сгустился, стал колючим и тяжёлым, как свинцовое одеяло. Слова Максима повисли между ними не откровением, а обвинением. «Заноза». «Взрыв на пороховом складе». Каждое слово било по обнажённым нервам точнее, чем самый изощрённый удар. Ангелина застыла на пороге, сжимая в кулаке мокрый халат. Внутри всё переворачивалось от яростной, стремительной боли. Он сводил всё их безумие, всю эту ночь огня и льда, к простой физиологической разрядке. К выбросу адреналина.       — Заноза? — её голос прозвучал тихо и опасно, будто лезвие, выскользнувшее из ножей. Она медленно повернулась к нему. Он всё ещё сидел на диване, его лицо было скрыто, но она чувствовала его взгляд — усталый, отстранённый, предательский. — Ты, сука, всё до основания превращаешь в говно, знаешь ли? В циничное, бесчувственное дерьмо.       Максим фыркнул, откинув голову на деревянный край. — Реализм, Ангел. Это называется трезвый взгляд на вещи. А не розовые сопли о «чём-то большем».       — Я не о «большем»! — она крикнула, и её голос сорвался, выдав всю накопленную усталость, обиду и ярость. — Я о простом человеческом уважении! Хотя бы к тому, что было! А ты… Ты словно пытаешься всё это запачкать, опошлить, чтобы самому не казаться уязвимым! Ты боишься, что эта ночь что-то в тебе изменила, да? Боишься, как чёрт ладана, что перестанешь быть этим ебучим одиноким волком-одиночкой! Она рванулась вперёд, к столу, с такой силой, что пустая бутылка вина с грохотом покатилась на пол. Она схватила первую попавшуюся под руку кружку — грубую, глиняную — и с размаху швырнула её в его сторону. Чашка пролетела в сантиметре от его головы и разбилась о бревенчатую стену домика с оглушительным дребезгом.       — Вот твоя заноза, уёбок! Получай!       Максим резко подскочил, лицо его исказила гримаса холодной злости. — Ты совсем охренела? Хочешь выяснять отношения с помощью посуды?       — А что, по-твоему, мы делали прошлой ночью? Играли в бирюльки?! — она стояла, вся трясясь, слёзы гнева и унижения наконец прорвались, горячими ручьями стекая по щекам. Она не вытирала их, позволяя ему видеть всё это безобразие. — Ты вошёл в меня не только телом, Макс! Ты полез в душу, блять! А теперь делаешь вид, что просто поссать вышел! Он был великолепен в своей ярости — мокрый, могучий, с глазами, горящими тёмным огнём. Он шагнул к ней, не обращая внимания на холод.       — А чего ты хотела? Утренних серенад? Чтобы я на рассвете принёс тебе охапку сосновых веток и читал стихи Есенина? Мы не дети, Ангелина! Мы два взрослых, ебанутых на всю голову человека, которые перетрахались в хлам от накопившегося напряжения! Всё!       — Молчи! — она закричала, отступая к камину и хватаясь за железную кочергу, стоявшую рядом. — Скажешь ещё одно слово, одно ебучее слово, и я не чашкой швырну, а этой штуковиной тебе по башке дам! Клянусь, тебе позавидует тот самый продюсер, которого ты так хотел придушить! Они стояли друг напротив друга, как два зверя на тропе войны — он голый и мокрый, она — в промокшем халате, сжимающая в дрожащих руках кочергу. Воздух трещал от ненависти и невысказанной боли.       — Угрожаешь? — он издал короткий, хриплый смешок. — Это уже начинает напоминать дурной анекдот. «Экстрасенс угрожает коллеге кочергой после бурной ночи».       — Не экстрасенс, а женщина, которую только что назвали «взрывом на пороховом складе»! — её голос снова сорвался в истеричный шёпот. — И да, угрожаю. И если ты, мудак беспросветный, хоть пальцем тронешь меня сейчас, чтобы успокоить или ещё что-то, получишь по лицу сковородкой так, что твои астральные сущности разбегутся, прости Господи. Максим замер. Его взгляд, только что полный ярости, вдруг стал изучающим. Он видел её дрожь, её слёзы, её белое от гнева лицо. И что-то в нём дрогнуло. Не жалость. Нет. Скорее… осознание. Осознание того, что он перешёл черту. Ту самую, которую сам же и провёл. Он медленно, очень медленно поднял руки вверх, в жесте показного, почти насмешливого поражения. — Ладно. Оружие убираешь, фурия. Я не трону. Блять, даже дышать не буду в твою сторону. Он развернулся и, по-прежнему игнорирующий холод, прошёл к своей разбросанной одежде. Он натянул штаны, его движения были резкими, но уже без агрессии. Скорее, с каким-то внутренним надрывом. Ангелина опустила кочергу. Она стояла, прислонившись к камину, и внезапно почувствовала страшную, всепоглощающую усталость. Усталость от ночи, от ссоры, от него, от самой себя. Её руки бессильно повисли вдоль тела. Максим, натянув футболку, прошёл на кухню. Она слышала, как он хлопает дверцами, звякает посудой. Через несколько минут он вернулся. В одной руке он держал два стакана с водой, в другой — две маленькие белые таблетки.       Он молча протянул ей один стакан и таблетки. Его пальцы слегка задели её ладонь, и она дёрнулась, но не отдернула руку. — Обезболивающее, — хрипло сказал он, не глядя ей в глаза. — Голова, наверное, раскалывается после всего этого… цирка. Она молча взяла стакан и таблетки. Проглотила их, запивая холодной, почти ледяной водой. Это было так неожиданно, так прозаично и так… по-человечески, что вся её ярость начала уходить, оставляя после себя лишь пустоту и щемящую боль где-то глубоко внутри.       Он стоял спиной к ней, глядя в окно на просыпающийся лес. — Я не хотел… обсирать то, что было, — тихо, почти невнятно произнёс он. Его спина в мокрой футболке казалась внезапно ссутулившейся. — Это было… пиздец как хорошо. Лучшая ночь за последние годы, если уж начистоту. Но, блядь, Ангел… Я не умею по-другому. Для меня это как заглянуть в бездну. Страшно. Проще сделать вид, что это просто хуйня, случайность. Ангелина смотрела на его спину, на влажные следы от её ногтей, и вдруг поняла. Поняла, что его цинизм — это не щит. Это клетка. И он сам в ней заперт. Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Подошла к нему вплотную и, не говоря ни слова, прижалась лбом к его лопатке. К мокрой, холодной ткани футболки. Он вздрогнул всем телом, замер.       — Дурак, — прошептала она, и в её голосе не было ни злости, ни упрёка, только бесконечная усталость и… прощение. — Конченый, бестолковый дурак. Он медленно, будто боясь спугнуть, повернулся к ней. Его руки осторожно обхватили её плечи. Он смотрел на неё — на её заплаканное лицо, на растрёпанные волосы, на губы, подрагивающие от сдерживаемых эмоций.       — Знаю, — хрипло согласился он. — Самый что ни на есть ебаный дурак. И тогда он поцеловал её. Но это был не тот голодный, яростный поцелуй прошлой ночи. Это был медленный, бесконечно нежный и горький поцелуй. Поцелуй-извинение. Поцелуй-понимание. В нём была вся боль их ссоры и всё облегчение от того, что худшее, возможно, позади. Когда они разомкнули губы, он прижал её голову к своему плечу, и они просто стояли так, слушая, как за окном просыпается лес и как в камине с тихим треском догорают последние угли.       — Ладно, — он наконец выдохнул, гладя её по мокрым волосам. — Давай договоримся. Никаких заноз. Никаких взрывов.       — А что тогда? — спросила она, уткнувшись лицом в его шею.       — Не знаю, — честно признался он. — Посмотрим, что будет. Шаг за шагом. Без дурацких ожиданий и без ебанутого цинизма. Просто… посмотрим. Она отстранилась и посмотрела ему в глаза. В них не было прежней насмешки или отстранённости. Была усталость. Была решимость. И была какая-то новая, хрупкая надежда.       — Договорились, — кивнула она. — А теперь иди, высушись, а то затрясёшься от холода. И кофе свари, гад. Хороший, крепкий. А я… Я пойму, что делать с этим бардаком. Он усмехнулся — впервые за это утро по-настоящему, без злобы и сарказма.       — Приказываешь? Уже?       — А ты как думаешь? — она слабо ткнула его кулаком в бок. — Кто кочергу в руках держал? Я тут главная по ебальнику на сегодня. Он рассмеялся, коротко и искренне, и пошёл выполнять приказ. А Ангелина осталась стоять у окна, глядя на осколки разбитой кружки на полу. Они блестели на утреннем солнце, как алмазы. Было больно. Было страшно. Но впервые за долгое время она чувствовала, что жива. По-настоящему жива. И он, этот конченый идиот, был частью этого чувства. Пока — лишь частью. Но этого было достаточно, чтобы сделать следующий шаг. Воздух в номере был густым и спёртым, будто выдохшимся после их возвращения из того лесного рая. Два дня они провели в странном, хрупком перемирии. Кофе по утрам, молчаливые взгляды над обеденным столом на съёмочной площадке, случайные прикосновения, которые уже не обжигали, а скорее согревали. Но под этой тонкой коркой льда клокотала магма невысказанного. И она прорвалась. Вечером, когда Максим, раздражённый очередной провокацией продюсеров, швырнул папку с правками на стол и процедил сквозь зубы:       — Блять, ну вот опять эти кривляния! Иногда мне кажется, что всё это — большой цирк, а мы все — дрессированные обезьяны на побегушках у клоунов в костюмах! Ангелина, которая как раз вживалась в образ для следующего этапа, застыла у зеркала. Его слова прозвучали как личное оскорбление, как плевок в ту самую тишину, что они с таким трудом выстроили.       — А ты что хотел? — резко обернулась она, её глаза сверкнули холодным огнём. — Чтобы тебе на блюдечке с голубой каёмочкой принесли лавры за «вклад в оккультные науки»? Это шоу, Макс! ШОУ! И если тебя так тошнит от «кривляний», мог бы остаться в своей берлоге, жечь свечи и шептаться с призраками! Нечего было лезть в это болото!       Он медленно повернулся к ней, его лицо исказила знакомая, едкая усмешка. — О, прости, великая жрица телеэфира! Я забыл, что для тебя это не работа, а священное действо! Это было ниже пояса. Гораздо. Воздух с шипением вырвался из её лёгких. Она подошла к нему вплотную, задирая подбородок, и тыча пальцем ему в грудь, каждое слово — отточенная стрела.       — Ага, а ты, значит, эталон чистоты и искренности? Этот твой образ «уставшего от жизни волшебника-одиночки» — он не для камер, да? Это твоя суть, блять? Не смеши мои тапки, Левин! Ты такой же артист, как и я! Только я не стесняюсь в этом признаться, а ты прикидываешься дерьмом, чтобы никто не догадался, что тебе, как и всем, нужны признание и аплодисменты!       — Молчи! — рявкнул он, хватая её за запястье. Его пальцы сжались как стальные тиски. — Ты нихрена не понимаешь! Речь не о признании! Речь о том, чтобы не терять себя в этой ебальной мишуре! А ты… ты в ней уже по уши!       — А ты знаешь, где я себя теряю, а где нахожу?! — вырвалась она, её голос сорвался на визг. От боли в запястье и от дикой обиды в глазах потемнело. — Ты что, сканер ебучий, что ли? Тебе картинку в голову мою передают? Отстань от меня, мудак! Иди к своим призракам, они тебя хоть понимают! Она рванулась, пытаясь высвободить руку, но он не отпускал. В его глазах бушевала буря — ярость, отчаяние, какое-то животное непонимание. И вдруг… всё переменилось. Он неожиданно ослабил хватку, но не отпустил её. Вместо этого его вторая рука обвила её талию, и он резко, грубо, почти по-медвежьи притянул её к себе, зажав в объятиях. Она оказалась прижатой лицом к его груди, к знакомому запаху дыма, кожи и чего-то неуловимо своего.       — Отпусти! Конченый урод! Я тебя ненавижу! — её крик был приглушён тканью его рубашки. Она била его кулаками по спине, по плечам, пыталась оттолкнуть, вырваться. Но его объятие было как стальной обруч. — Отпусти, блять, слышишь?!       — Нет, — его голос прорвался прямо над её ухом, хриплый и сдавленный. Он не кричал. Он говорил. И в этом одном слове была вся его ярость, всё его упрямство и… мольба. — Не отпущу. Задолбала уже, стерва ощетинившаяся. Задолбала бежать. Задолбали эти идиотские препирательства. Она продолжала вырываться, но её удары стали слабее. Всё её тело дрожало от накала эмоций. Слёзы, которые она сдерживала, хлынули ручьём, заливая его рубашку. Проклятия сменились сдавленными рыданиями.       — Ненавижу… — уже без прежней силы прошептала она, уткнувшись лицом в него. — Так ненавижу… Он не отвечал. Просто держал её. Одной рукой прижимал к себе, а другой гладил её волосы, её спину — грубо, неумело, но с такой концентрацией, будто пытался силой воли остановить землетрясение. Его собственное дыхание постепенно выравнивалось. Постепенно её рыдания стихли. Дрожь утихла. Она обмякла в его объятиях, тяжело дыша, слушая, как бешено стучит его сердце под её ухом. Оно билось в унисон с её собственным. Они стояли так несколько минут посреди разгромленного номера, в полной тишине, нарушаемой лишь их успокаивающимся дыханием.       — Дура, — наконец тихо и беззлобно произнёс он, его губы коснулись её виска. — Сама же говорила — без ебанутого цинизма. А сама первая полезла в драку, как кошка на раскалённую крышу.       — Сам дура, — мокрым, спёртым голосом буркнула она в его рубашку. — Кто первым начал цирк про обезьян называть?       — Ладно, — он тяжело вздохнул. — Паритет. Оба конченые идиоты.       — Оба, — согласилась она, наконец осмелившись обнять его в ответ. Её ладони легли на его спину, ощущая знакомую мышечную мощь под тонкой тканью. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в лицо. Её глаза были заплаканными и красными, нос распух. Она была настоящей. Не телебогиней. Не стервой. Просто женщиной. Уставшей, растрёпанной и невероятно живой.       — Заткнись уже, — прошептал он и поцеловал её. Коротко, влажно, по-свойски. Не в губы, а в уголок рта, где застыла горькая складка.       — Сам заткнись, — она слабо ткнула его кулаком в бок, но в её глазах уже не было гнева. Было истощение. И облегчение. Он развернул её и, не отпуская, повёл к дивану. Усадил, принёс стакан воды. Молча наблюдал, как она пьёт, залпом, с жадностью.       — Ладно, — выдохнула она, ставя стакан. — С этого момента — мордой в торт не лезем. Договорились?       — Договорились, — кивнул он, садясь рядом. Его рука снова легла на её плечо, тёплая и тяжёлая. — А если полезу — бей этой ебучей кочергой. По привычке. Она хмыкнула, прислонившись головой к его плечу. В номере снова стало тихо, но теперь это была мирная, уставшая тишина. Тишина после бури. Они сидели так, не двигаясь, и за окном медленно гасла московская ночь, заливая комнату приглушённым светом фонарей. Война закончилась. Не навсегда, возможно. Но на сейчас этого было достаточно.