Inter fulgorem et auroram: ludus cum igne

Friedrich Nietzsche —

«Amor est cum in alio te invenis. Ideo non potest non amare id, sine quo vitam tuam explicare non potes.»

«Любовь — это когда ты в ком‑то находишь себя. Поэтому нельзя не любить то, без чего не можешь представить свою жизнь».

Первые лучи утра, уже не нежные, а наглые и прямые, ворвались в номер, пробившись сквозь щели в шторах. Сознание Ангелины возвращалось к ней медленно и неохотно, таща за собой тяжёлый груз похмелья и мышечной усталости. Она почувствовала тёплое дыхание на своей шее и тяжесть чужой руки на своём бедре. Медленно, преодолевая сопротивление одеревеневших век, она открыла глаза. И тут же встретилась взглядом с Максимом. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на неё. Но это был не просто взгляд. Это была самая наглая, самодовольная, до ушей растянутая ухмылка, которую она только видела в своей жизни. Он выглядел как кот, сожравший не только канарейку, но и всю птицефабрику, и теперь пребывающий в полной эйфории от собственной наглости. Сердце Ангелины на секунду провалилось в пятки, а по телу пробежала ледяная волна паники. Это не было осознанным страхом — это был животный инстинкт: проснуться в обнимку с хищником, который уже поймал тебя и теперь любуется трофеем.       — А‑а‑а! — вырвался у неё короткий, перепуганный вопль. Инстинкт сработал быстрее мысли. Она рванулась, схватила первую попавшуюся подушку — большую, пухлую, гостиничную — и изо всех сил, с размаху, треснула ею Левина по этой его ухмыляющейся роже.       — Убью, мудак! — прорычала она, ещё не вполне пришедшая в себя. Удар был несильным, но неожиданным. Максим, не готовый к такому развитию событий, ахнул, потерял точку опоры и с глухим стуком свалился с кровати на пол, исчезнув из её поля зрения. И тут же из‑за кровати донёсся звук: сначала кряхтение, а потом — низкий, раскатистый, абсолютно счастливый хохот. Он смеялся так, будто только что услышал лучший анекдот в своей жизни. Ангелина, отдышавшись, с ненавистью посмотрела на то место, где он исчез. С силой сбросила с себя одеяло, поднялась и накинула на голые плечи белый гостиничный халат. Ткань была прохладной и грубоватой.       — Конченный идиот, — бросила она в сторону источника смеха, туго перетягивая пояс. — Спишь, как сурок после вчерашнего, а улыбаешься, как Джокер с бодуна. Не удостоив его больше ни словом, она гордой походкой, стараясь не показывать, как дрожат колени, проследовала в ванную и захлопнула за собой дверь. Щёлчок замка прозвучал как выстрел. Максим, всё ещё сидя на полу спиной к кровати и потирая затылок, услышал этот щелчок — и его ухмылка стала только шире. Он подождал, прислушиваясь: слышал, как шумит вода, как щёлкают бутылочки с гелем. Затем встал, натянул штаны и, засунув большие пальцы за пояс, принял позу ожидания — как настоящий мачо из дешёвого романа. Когда дверь в ванную наконец открылась, от женщины пахло мятой и цитрусами. Её волосы были собраны во влажный пучок, лицо сияло чистотой, но в глазах стояла сталь. Она сделала шаг в комнату — и тут его рука, быстрая и цепкая, как лапа хищника, обвила её талию. Он с силой притянул её к себе, развернул и прижал спиной к косяку двери. Его тело было горячим, твёрдым и наглым.       — Макс… — начала она, но он не дал ей договорить. Его губы нашли её губы в поцелуе, который не был ни нежным, ни яростным. Он был властным. Утверждающим. Поцелуем мужчины, который знает, что произошло что-то важное, и не собирается это отпускать. В нём была вся его брутальность, вся его уверенность в себе. Ангелина на секунду поддалась — её тело налилось тяжестью. Но тут же она упёрлась ладонями в его грудь и с силой, достаточной, чтобы обозначить дистанцию, оттолкнула.       — Довольно, — её голос дрогнул, и она это ненавидела. Она отвела взгляд, глядя куда‑то мимо его плеча. — Ты ничего не подумай. Это был просто секс. Я была пьяна в дымину и… поддалась на твою дурацкую, медвежью брутальность. Не более того. Максим не стал спорить. Он лишь усмехнулся — и в уголках его глаз собрались лучики смешинок. Он знал. Чёрт побери, он знал, что это не просто «был секс». Наклонился снова и оставил на её губах быстрый, горячий, заключающий поцелуй — печать, которую она не просила.       — Конечно, просто секс, — прошептал он ей в губы с непередаваемой хитринкой. — Я и не сомневался. И прежде чем она успела что-то ответить, его рука легко, почти небрежно, шлепнула её по ягодице через тонкую ткань халата. Звук был звонким и однозначным.       — А теперь, фея виноградная, иди кофейку делай, — бросил он через плечо и, развернувшись, босой и растрёпанный, направился на кухню, оставив её одну у двери ванной. Ангелина смотрела ему вслед, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец. Покачала головой, поднесла указательный палец к виску и медленно, с выразительностью актрисы, провернула им.       — Идиот, — выдохнула она, но в её голосе уже не было прежней ярости. — Ты же уже не мальчик, Левин, пора бы и честь знать. В твои-то годы так ухаживать — это не брутальность, это кризис среднего возраста, ей-богу. Перелёт был адским. Максим всю дорогу ворчал, что места в экономе сделаны для гномов, а Ангелина делала вид, что спит, лишь бы не слышать его бормотание. Но когда самолёт пошёл на посадку и в иллюминаторе засверкала вечерняя Москва, по ней пробежала знакомая дрожь азарта. «Экстрасенсы. Битва сильнейших». Главная арена для любого практика. Здесь не до личных драм. Павильон был огромным, шумным и ярким, как цирк‑шапито. Воздух гудел от голосов, трещал от вспышек фотокамер и был заряжен той особой энергией, что возникает, когда десятки сильных эгоистов собраны в одном месте. Они только-только переступили порог, как из толпы, словно джинн из бутылки, материализовался Влад Череватый. Он был в идеально сидящем пиджаке цвета баклажана, а его улыбка ослепляла белизной.       — Мамуля! Бабонька моя любимая! — завопил он так, будто они не виделись сто лет, и широко раскрыл объятия. Лицо Ангелины озарила самая искренняя, радостная улыбка за последние дни. Всё напряжение от перелёта и неловкого молчания с Максимом будто испарилось.       — Пиздюк ты мой ненаглядный! — рассмеялась она, позволяя ему затянуть себя в крепкие объятия. — Выглядишь, как всегда, с иголочки. Он отступил на шаг, держа её за руки, и окинул восхищённым взглядом.       — Готова сильнейших порвать, как Тузик грелку?       — Готова, Владик, готова. Только покажи, где тут эти сильнейшие спрятались. Максим, стоя в двух шагах, наблюдал за этой сценой с лицом, выражавшим всю гамму чувств — от раздражения до полного презрения. Он стоял, засунув руки в карманы своей помятой косухи, чувствуя себя лишним и нарочито чужим на этом празднике жизни. Эта фамильярность, эти дурацкие прозвища… Его тошнило от этого всего.       — Ну чё, Влад, подкаты не прокатили? — тихо, но внятно прошипел он, глядя на Влада. Череватый медленно повернул к нему голову — его улыбка не исчезла.       — О, батенька. А вы чего тут такой помятый, будто вас ночью через мясорубку прокрутили? — он окинул Максима насмешливым взглядом с ног до головы.       — А тебе всё расскажи да покажи, — парировал колдун. Воздух между ними наэлектризовался. Ангелина покатила глазами.       — Ой, ну началось! Два барана на мосту. Мужики, вам по паре лет, что ли? — Она взяла чернокнижника под руку и легонько потянула за собой. — Владюш, не обращай внимания, он с утра не с той ноги встал. Тот, торжествуя, бросил Максиму взгляд, полный превосходства, и позволил увести себя.       — А‑а, — протянул с улыбкой он. — Я понял… Максим остался один в центре суеты, сжимая кулаки в карманах. Похмельная тяжесть в голове сменилась ясностью чистого бешенства. Он видел, как Ангелина смеётся чему‑то, что ей нашёптывает на ухо этот пижон в фиолетовом пиджаке. В груди заныло знакомое, гадкое чувство. Ревность? Нет, чёрт возьми. Скорее ярость от того, что его снова выставили дураком.       — Идиоты, блядь, кругом одни идиоты, — проворчал он себе под нос и, плюнув мысленно на всё, побрёл, чувствуя себя абсолютно одиноким волком в стае павлинов.       — Всем здравия, — Ангелина махнула рукой, хихикнула и села за туалетный столик. Она ловко подхватила кисточку, бросила мимолётный взгляд в зеркало и добавила с лёгкой усмешкой: — Виктория, теперь вы решили тыкать этой камерой мне в лицо?       — Я снимаю твою красоту, Ангелина Юрьевна, — хмыкает Райдос, переведя камеру на себя, уходит из гримёрки. Шепс‑старший, не теряя времени, протянул брату стаканчик с кофе.       — Олег, кофе будешь? — спросил он с добродушной ухмылкой. Потом перевёл взгляд на Изосимову и, играя бровями, ехидно улыбнулся. — Ангелина, ну ты сегодня само превосходство. А куда вы с нашим царём‑колдуном уехали? Она покачала головой, стараясь не обращать внимания на смешки коллег.       — Блядь такая, — выдохнула она, едва сдерживая смех. — У Максима Николаевича крыша поехала, решила помочь. Не брошу же я дряхлого волка одного.       — «Дряхлого волка»? — расхохотался Максим, входя в гримёрку. — У кого крыша поехала, так это у нашей прекрасной Ангелины Изосимовой. В гримёрке раздалось протяжное «О‑о‑о!», говорящее о том, что снова началась семейная перепалка. Влад, толкнув веретника в плечо, головой указал на выход.       — Ну пошли, эдакий, расскажешь, что хочешь узнать, — хмыкнул он, вставая со стула.       — Пойдёмте нальём нашим женщинам кофейка. Всё-таки мы единственные джентльмены тут, в отличие от Олега и его брата, а? — Максим положил руку на плечо Влада и слегка сжал. — И всё же, куда уехали-то вчера?       — Давай это останется между нами с Гелей, — уклончиво ответил Максим, глядя на друга. Влад театрально надул губы, скрестил руки на груди и резко ткнул на кнопку кофемашины.       — Я маме Лине нажалуюсь, что вы обижаете меня! — заявил он с наигранной обидой.       Максим рассмеялся, качая головой. — Всё, что могу сказать, так это то, что блинчики и кофе у неё изумительные!       — Ага! Так и знал! — радостно взвыл Череватый, вызывая смех у мужчины. В этот момент в гримёрку впорхнула Марьяна Романова.       — Ребята, у нас пять минут до начала записи! — объявила она, оглядывая собравшихся. — Оля, Артём, вас попросили предупредить, чтобы вы остались ещё на пару часов после съёмок.       Краснов вздыхает тяжело, глаза закатывает. — Че, опять не могут без нас решить вопросы? — убирает телефон в карман.       — Чёрт их знает, — жмёт плечами Марьяна, подходит к столу и хватает какую-то конфету. Съёмки прошли на удивление хорошо и спокойно. Марат не переставал улыбаться и пытаться свести Левина с Изосимовой. Экстрасенсы лишь закатывали глаза в ответ на его шутки, но и не могли сдержать тихий смех. Всего пара часов назад они стояли под софитами, залитые потом и усталостью после долгих съёмок очередного выпуска «Битвы Экстрасенсов». Максим, снимая нательный микрофон, бросил через плечо:       — Ну, какие у нас планы? Подбросить тебя до гостиницы? Или поехали ко мне? Выпьем за уходящий день.       Ангелина подошла к нему близко, глядя в его уставшие, но всё ещё полные огня глаза. В её взгляде плескался озорной вызов. — А у меня идея получше есть, — сказала она, растягивая слова. — Поехали в домики на берегу водохранилища. Я уже всё забронировала. Максим лишь удивлённо поднял бровь, но спорить не стал. В её тоне была та самая спонтанность, которой ему так не хватало в его расписанной по минутам жизни. И вот они здесь. Два аккуратных бревенчатых сруба, стоящих в двухстах метрах друг от друга, утопали в темноте и тишине. Только скрип вековых сосен и далёкий, едва уловимый плеск воды нарушали безмолвие. Они заехали в супермаркет по пути, сгребая с полов всё подряд: маринованное мясо для шашлыка, яркие паприки и баклажаны, сыры, фрукты и бутылку хорошего грузинского вина. Без суеты, без лишних слов, как будто так и было заведено. Их домик встретил их тёплым, обволакивающим теплом. Пахло деревом и чистотой. На кухонном островке уже лежали сложенные халаты, пушистые тапки и полотенца. Всё было продумано до мелочей, создавая тот самый эффект «по-домашнему», о котором она мечтала. Пока Максим разводил огонь в мангале на просторной веранде, Ангелина раскладывала продукты. Морозный воздух щипал кожу, но близость жаркого угля и вида на тёмные, безмятежные воды водохранилища делали этот дискомфорт приятным. Они ели шашлык прямо с шампуров, обжигаясь, запивая терпким вином и смеясь над какими-то нелепыми воспоминаниями со съёмочной площадки. Их никто не трогал. Только они, лес, ночь и звёзды, проглядывающие сквозь редкие облака.       — Ну что, — Ангелина облизала жир с пальцев и посмотрела на Максима с хитрой улыбкой. — Готов к культурной программе?       — К какой ещё программе? — насторожился он, отставляя пустую тарелку.       — А вот сейчас узнаешь. Она вернулась из домика с небольшой, но стильной коробкой. Максим прочёл название и фыркнул:       — «Правда или действие»? Серьёзно? Мы что, подростки на вечеринке?       — Ага, — парировала она, расчищая место на столе. — Только мы будем выбирать только «Правду». А за каждое сказанное «не знаю» или отказ отвечать — правильный, взрослый глоток каберне. Договорились?       В его глазах мелькнул огонёк азарта. Он понял, что отступать некуда. — Договорились, чертовка. Они сидели на мягких подушках прямо на полу веранды, закутавшись в пледы, с бокалами в руках. Игра началась с невинных вопросов про детские страхи и самые нелепые случаи в жизни. Но вино делало своё дело, снимая слои осторожности.       — Твой самый постыдный эротический сон, — выдохнула Ангелина, глядя на пламя в мангале. — В главной роли — кто-то из наших общих знакомых.       Максим хмыкнул, задумался, а потом с вызовом отпил из бокала. — Пропускаю. Не хочу смущать невинного человека.       — Трус! — рассмеялась она. Ход перешёл к нему. Он посмотрел на неё пристальным, тёплым взглядом, который, казалось, видел её насквозь. — Было ли у тебя что-то реальное, не для камер, с кем-то из участников шоу? Ангелина замерла. Затем медленно, не отрывая от него взгляда, поднесла бокал к губам и сделала тот самый, договорной глоток. Алкоголь обжёг горло приятным теплом. Ответ был ясен без слов.       — Охренеть, — тихо прошептал Максим, и в его голосе прозвучало не столько удивление, сколько одобрение.       — Было. Один раз. И это было… спонтанно, — призналась она, опуская глаза. — А теперь моя очередь. Давай сыграем в «Было — не было». Если было — молча пьёшь.       Он кивнул, его поза стала более собранной, будто он готовился к бою. — Было ли у тебя когда-нибудь желание придушить продюсера на площадке не магическим, а чисто физическим способом? — начала она с лёгкости.       Максим молча выпил. Они оба рассмеялись. — Было ли тебе когда-нибудь по-настоящему, до дрожи в коленках, страшно перед выходом в эфир? На этот раз выпила она, вспомнив свой первый выпуск. Ангелина сделала глубокий вдох, её взгляд стал серьёзным.       Она наклонилась чуть ближе через стол. — А вот… Было ли у тебя когда-нибудь желание перейти от слов к делу прямо здесь и сейчас… со мной? Воздух между ними сгустился, стал вязким и плотным, как мёд. Шутки закончились. Максим, не моргнув глазом, смотрел на неё. Прошла секунда, другая. Затем его рука медленно потянулась к бокалу. Он поднял его, никогда не отрывая от неё взгляда, и сделал большой, размеренный глоток. Вино блеснуло в свете гирлянд, оплетающих веранду.       Вместо слов он встал, округлил стол и протянул ей руку. Его пальцы были тёплыми и твердыми. — Чан, наверное, уже готов, — его голос охрип. — Иди, грей душу. А я… приберусь здесь. Ангелина взяла его руку и позволила ему поднять себя. Она стояла в сантиметре от него, чувствуя исходящее от него тепло. — Ссыкло, — снова прошептала она, но на этот раз в её голосе не было насмешки, а лишь вызов и обещание. Она развернулась и пошла к деревянной бочке-чану, из которой валил густой, соблазнительный пар. Скинув халат, она погрузилась в обжигающую воду с тихим стоном наслаждения. Через открытую дверь веранды она видела, как он, стоя спиной к ней, с силой сжимает край стола, его плечи были напряжены. Игра была окончена. Начиналось что-то другое. Что-то настоящее. Пар от чана стелился призрачным покрывалом, смешиваясь с морозным выдохом ночи. Горячая вода обжигающе приятно сжала кожу, заставив всё тело содрогнуться от контраста температур. Ангелина откинула голову на деревянный край бочки, закрыла глаза и позволила теплу растечься по уставшим мышцам. Но расслабиться не получалось. Каждый нерв был натянут как струна, и всё её существо было приковано к тому, что происходило на освещённой веранде. Она слышала, как звякает посуда, как Максим двигает мебель. Но это были не спокойные, размеренные звуки уборки. Это были резкие, отрывистые движения. Звук, с которым он поставил пустую бутылку на стол, был слишком громким. В его молчаливой суете сквозил тот же вопрос, что висел в воздухе между ними с момента того глотка. Она приоткрыла веки и увидела его силуэт в дверном проёме. Он стоял, глядя в её сторону, в темноту, окружавшую светящийся ореол чана. Руки он держал в карманах, плечи всё ещё были напряжены.       — Не замёрзнешь там, стои́к? — крикнула она, и её голос прозвучал хрипло и неприлично громко в окружающей тишине. Он не ответил. Сделал несколько шагов вперёд, выходя из круга света. Морозный воздух струился за ним.       — Вода хороша? — наконец произнёс он, остановившись в метре от чана. Его лицо было в тени, но она чувствовала его взгляд на себе, на каплях влаги, стекающих по её шее на грудь.       — Обжигает до мурашек. Идеально, — она медленно провела рукой по поверхности воды, разбивая лунную дорожку, что легла на пар. — Места хватит на двоих. Или боишься, что не выдержишь конкуренции с продюсером?       Он резко рассмеялся, коротко, беззвучно, больше нервный выдох, чем смех. — Ты сегодня просто невыносима, знаешь ли?       — А тебе нравится, — она это констатировала, а не спрашивала. Максим замер на секунду, а затем медленно, почти ритуально, скинул куртку, которую накинул на плечи поверх футболки. Она упала на подмерзшую траву. Потом он потянул футболку через голову. В скупом свете звёзд и гирлянд его торс казался высеченным из бледного мрамора.       — Сдвинься, — его голос был низким, хриплым. Ангелина медленно, с наслаждением, подвинулась, ощущая, как вода сопротивляется её движению. Он шагнул в чан, и горячая вода с шумом выплеснулась через край, ошпарив дерево. Он погрузился с глухим стоном, закрыв глаза, откинув голову назад. Плечи его наконец расслабились. Они сидели молча несколько минут, слушая, как трещат угли в мангале на веранде и как где-то далеко в лесу кричит сова. Пар окутывал их плотным коконом, скрывая от всего мира. Он был так близко, что её колено под водой случайно коснулось его бедра. Никто не отодвинулся.       — Это было… про нас? — тихо спросил он, не открывая глаз. — Твой ответ. В игре.       Ангелина посмотрела на его профиль, на мокрые короткие пряди волос, прилипшие ко лбу. — А твой глоток? Он был… про нас? Он повернул голову и открыл глаза. В темноте они казались бездонными. Взгляд его был тяжёлым, прямым, лишённым привычной насмешки.       — Я не пил за продюсеров, — медленно произнёс он. Каждое слово было отчеканено и брошено между ними. Она почувствовала, как по спине бегут мурашки, не от воды, а от этого взгляда. Она поняла, что игра закончилась. Окончательно и бесповоротно. Теперь говорила только правда. Он двинулся первым. Медленно, давая ей время отстраниться. Его рука скользнула по её мокрому плечу, обвила шею. Пальцы вплелись в её влажные волосы. Дыхание его стало горячим и частым, смешиваясь с паром.       — Я сейчас сделаю то, о чём думал с самой первой съёмки, — прошептал он, и его губы были в сантиметре от её.       — А я, наверное, перейду от слов к делу, — выдохнула она в ответ, прежде чем их губы наконец встретились. Это был не нежный, исследовательский поцелуй. Это было столкновение. Голодное, отчаянное, долгожданное. В нём была вся накопленная за месяцы работающего рядом напряжения злость, флирт, невысказанные упрёки и запретное влечение. Его руки скользнули по её спине под водой, прижимая её к себе так, что она почувствовала каждую мышцу его тела. Она вцепилась пальцами в его волосы, отвечая той же яростью, теряя дыхание.       Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, пар застилал им глаза. — Блять, — хрипло выругался он, прижимая лоб к её влажному виску. — Ангел, ты сводишь меня с ума.       — Заткнись, — она вцепилась зубами в его нижнюю губу, не больно, но с обещанием, что это только начало. — Ты слишком много говоришь. Её руки под водой нашли пояс его штанов. Пальцы скользнули по мокрой ткани, отыскивая пряжку. Он резко выдохнул, когда щелкнула застёжка.       — А ты, блять, слишком быстра, — он захватил её запястье, но не чтобы остановить, а чтобы сильнее прижать к себе. Его другая рука упёрлась в деревянный край чана, загораживая её от несуществующего мира. Вода хлюпала, выплескивалась через край, когда они двигались, сбитые, голодные. Поцелуй был не поцелуем, а битвой — за дыхание, за право доминировать, за месяцы подавленного желания. Он оторвался от её губ, перешёл к шее, к ключице, оставляя мокрые, горячие следы на коже, которую будто хотел поглотить.       — Макс… — её голос сорвался в стон, когда его зубы нашли её мочку уха.       — Что, я слишком много говорю? — он прошипел прямо в ухо, и по её спине пробежала судорога. Она с силой оттолкнула его, вода снова хлынула на землю. Дышала так, будто только что вынырнула. Глаза горели в лунном свете.       — Внутри. Сейчас же. Потому что если ты кончишь здесь, в этой чёртовой бадье, я прибью твою голову к этой доске.       Он дико усмехнулся, его глаза блестели тёмным, животным азартом. — Угрозы? Это мило. Но он уже выпрямлялся, поднимаясь из воды. С мокрых волос струились ручьи, его тело, освещённое луной и золотым светом с веранды, было мокрым, мощным и совершенно не стесняющимся своей наготы. Он шагнул из чана, даже не пошатнувшись от резкого холода, и протянул ей руку.       — Иди. Пока я не передумал и не взял тебя прямо здесь, на этом проклятом морозе. Ангелина взяла его руку. Её пальцы дрожали, но не от холода. Он рывком поднял её, и она вышла из чана, вся обливаясь ледяными каплями на фоне горячего пара. Он не дал ей опомниться, не дал схватить халат. Просто развернул и, шлепнув с мокрым звуком по её голой заднице, грубо подтолкнул в сторону домика.       — Беги. Быстро. Она побежала. Босые ноги вязли в холодной траве, тело пылало. Она слышала его тяжёлые шаги позади. Он догнал её на пороге, прижал к косяку двери, его мокрое, холодное тело обрушилось на её спину. Губы прижались к её мокрому плечу.       — Дверь, чёрт возьми, открой, — он прошипел, его руки скользнули с её плеч на грудь, сжимая её с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Она изловчилась, толкнула дверь, и они ввалились в тёплый, освещённый интерьер, оставляя за собой мокрый след. Дверь захлопнулась от его толчка ногой. Он развернул её к себе и снова нашёл её губы, уже без намёка на нежность, только чистый, концентрированный голод. Они не пошли к кровати. Они рухнули на грубый домотканый ковёр перед остывающим камином. Его руки были везде — грубо, требовательно, без церемоний. Он стянул с неё мокрые трусы, его пальцы вгрызлись в её плоть, раздвигая, готовя.       — Ты сам этого хотел, сволочь, — выдохнула она, впиваясь ногтями в его спину, ощущая, как его тело напрягается под её прикосновением. — Все эти месяцы… все эти взгляды исподтишка…       — Заткнись, — он рыкнул в ответ, расположившись между ее ног. Его глаза были двумя угольками в полумраке. — Сейчас не время для разборок. И он вошёл в неё. Резко, глубоко, без предупреждения. Она вскрикнула — не от боли, а от этого внезапного, оглушительного заполнения. Её тело выгнулось, ноги обвились вокруг его бёдер, впиваясь пятками в его ягодицы.       — Да… вот так, блять… вот так, — он прорычал, начиная двигаться. Это был не ритм любовников, а яростный, неистовый натиск. Каждый толчок был будто попыткой стереть ту дистанцию, что была между ними раньше. Она отвечала ему с той же дикостью, поднимая бёдра навстречу, её пальцы рвали его волосы, её губы приникали к его шее, оставляя метки. Мир сузился до скрипа половика, до их хриплых, прерывистых стонов, до влажного хлопка тел.       — Скажи… скажи, что это было… и про меня… — выдохнул он, его дыхание сбилось, движения стали резче, хаотичнее. Она откинула голову, её глаза были закрыты, на лице — гримаса чистого, животного блаженства.       — Да, — она почти кричала, чувствуя, как внутри неё всё закручивается в тугой, невыносимый узел. Его рычание, когда он кончил, было низким, горловым, диким. Он вогнал себя в неё в последнем глубоком толчке и замер, весь дрожа. Через мгновение её накрыло волной, от которой потемнело в глазах, и она закричала, впиваясь зубами в его плечо, чтобы заглушить звук. Тишина, что наступила потом, была оглушительной. Слышен был только тяжёлый, неровный лай их лёгких. Он лежал на ней, не двигаясь, его вес прижимал её к ковру. Потом он медленно, будто с огромным усилием, оторвался, откатился на спину рядом, уставившись в потолок. Он лежал на спине, грудь вздымалась, выбивая из лёгких остатки воздуха, будто он только что всплыл с глубины. Поток из тёмных брёвен плыл в лёгких кругах перед глазами. Тишину разорвал его хриплый, пробитый выдох:       — Ну… блять. Ангелина повернула голову набок, щекой прилипла к шершавому ковру. В уголке её губ дрогнуло что-то вроде улыбки, но слишком уставшей, чтобы оформиться.       — Вот именно, — её голос был сиплым. — Ну, блять. Он медленно, со стоном, поднялся на локти. Взгляд скользнул по её телу, разваленному на половике, по мокрым волосам, прилипшим к щеке, по тёмным пятнам на коже, которые проступят завтра синяками.       — Ёбаный стриптиз в лесу… Мы же просто кончили, как последние извращенцы, на полу.       — А что, тебе кровать подавай? С розовыми оборками? — она кашлянула, пытаясь сесть. Всё тело ныло приятной, густой болью.       — Мне… — он провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую грязь. — Мне нужно курить. Сигарету. Сейчас. Или я взорвусь. Он поднялся, движения его были немного деревянными, будто он заново учился управлять телом. Нашёл на столе смятые «Собрание», чиркнул зажигалкой. Пламя осветило его профиль — напряжённый лоб, сжатые брови. Он затянулся так глубоко, что лёгкие, казалось, засвистели. Ангелина наблюдала за ним, подтянув колени к подбородку. Он стоял у огромного окна, глядя в чёрный квадрат ночи, спиной к ней. Мускулы на его спине играли при каждом движении руки. Красивая спина. По ней сейчас текли струйки воды, смешанной с потом.       — Дай, — потребовала она.       Он обернулся, поднял бровь. — Ты не куришь.       — Сегодня курю. Дай, Макс. Он молча протянул ей пачку и зажигалку. Пальцы её дрожали, когда она прикуривала. Первая затяжка обожгла горло, заставила закашляться. Вторая пошла легче. Горечь табака странным образом успокаивала, возвращала к реальности. К этой тёплой комнате, к запаху дыма и секса, к его спине в двух шагах.       — Ничего, — сказала она, выпуская дым копченым потолку. — Мы не сошли с ума.       — Нет, — он фыркнул, не оборачиваясь. — Мы просто ебнулись на полу, как последние бомжи, после десяти месяцев похабных намёков и игр в гляделки. Абсолютная норма. Она рассмеялась. Коротко, хрипло.       — А что было бы ненормально? Постельное бельё? Прелюдия?       — Хотя бы чёртовые полотенца. Я промёрз до костей, а из меня до сих пор течёт вода из того ебучего чана. Он наконец повернулся к ней. Сигарета висела в уголке его губ. Глаза были тёмными, уставшими, но в них не было сожаления. Ни капли.       — Иди сюда, — его голос снова приобрёл ту повелительную ноту, что была у него у чана.       — Приказы уже отдаёшь? — она подняла подбородок, но внутри всё ёкнуло.       — Иди сюда, Ангел. — Это уже не был приказ. Это было… требование. Голодное и нетерпеливое. Она медленно поднялась с пола, чувствуя, как дрожат мышцы на бёдрах. Подошла к нему. Он не двигался, только смотрел, как она идёт к нему голая, с сигаретой в руке, оставляя за собой мокрый след на полу. Когда она оказалась в шаге, он выхватил у неё сигарету, затушил о подоконник и бросил окурок в ночь. Потом его руки снова нашли её бёдра, обхватили их, притягивая к себе так, что её грудь упёрлась в его холодную, влажную кожу.       — Всё ещё хочешь прелюдии? — он прошипел, упираясь лбом в её лоб. Его дыхание пахло табаком и ещё чем-то тёмным, опасным.       — Нет, — честно выдохнула она, чувствуя, как её тело снова отвечает ему дрожью, как по коже бегут мурашки. — Блять, нет.       — Вот и славно. На этот раз он не бросил её на пол. Он развернул и прижал лицом к холодному стеклу окна. Шок от соприкосновения горячей кожи с ледяной поверхностью заставил её вскрикнуть.       — Тише, — он прошептал ей в ухо, прижимаясь к ней сзади всем телом. Его руки скользнули вперёд, обхватывая её грудь, живот, уходя ниже. — Здесь лоси, помнишь? Не пугай их. Она закусила губу, чтобы не застонать, когда его пальцы снова нашли её, мокрую, готовую. Её ладони упёрлись в ледяное стекло. За ним была абсолютная тьма, ночь, лес. А здесь, внутри — адское пекло.       — Ты… ебанутый садист, — выдавила она, чувствуя, как он снова входит в неё, медленно, неумолимо, заполняя её целиком.       — А ты… — он вогнал себя до конца, и её стон застрял в горле. — …мазохистка. Иначе бы не потакала. И он начал двигаться. Медленно, почти жестоко, растягивая каждое движение. Она видела в отражении в стекле своё перекошенное лицо, его тень за своей спиной. Его руки держали её, не давая упасть, пальцы впивались в её плоть. Каждый толчок был откровением, каждое движение — пыткой и наслаждением.       — Скажи, что ты хотела этого все эти месяцы, — его голос в её ухе был низким, густым, как смола.       — Да… — она не узнала свой собственный голос, сдавленный, разбитый. Его рычание было ответом. Ритм ускорился, стал яростным, неистовым. Стекло запотевало от её дыхания. Мир снова сузился до точки — до этого окна, до его тела внутри неё, до хриплого шепота и влажных звуков их яростного соединения. Когда она кончила, это было тихо — безмолвный крик, судорога, пронзившая всё её существо. Он выдернул себя из неё в последний момент, и она почувствовала, как его семя горячими каплями брызнуло на её спину и ягодицы. Они замерли, прижавшись к стеклу, дыша в унисон. Потом он медленно, очень медленно отпустил её. Без его поддержки она едва устояла на ногах. Он повернул её к себе. Его лицо было серьёзным. Он провёл большим пальцем по её мокрой щеке, смахивая не то пот, не то слёзы.       — Теперь, — сказал он тихо. — Теперь можно и в чёртовый чан. Он развернулся и пошёл к двери, его спина, испещрённая красными полосами от её ногтей, казалась картой только что пережитого безумия. Ангелина прислонилась лбом к прохладному стеклу, пытаясь отдышаться. Тело гудело, как линия электропередачи после урагана. Через распахнутую дверь потянуло ледяным воздухом, и она увидела, как он, совершенно голый, не брезгуя морозом, шагнул к чану и скрылся в клубах пара. Ждать приглашения она не стала. Пошла за ним, её босые ступни шлёпали по мокрому полу, а потом утонули в колючей траве. Он сидел в бочке, запрокинув голову, глаза закрыты. Она молча забралась напротив. Вода, ещё горячая, обожгла кожу, но на этот раз это было похоже на благословение, а не на вызов. Они сидели в тишине, слушая, как трещат последние угли в мангале.       — Теперь что? — её голос прозвучал неожиданно громко, нарушая заговор молчания.       Максим не открывал глаз. — А что? Концерт духового оркестра ждала? Всё, антракт. Спектакль окончен.       — Окончен? — она фыркнула, и пузырь воздуха вырвался из-под воды. — Ты только что трахнул меня у окна, как последний порноактёр, а теперь спектакль окончен? Он наконец посмотрел на неё. В его взгляде не было ни злобы, ни насмешки. Была усталость. И какая-то странная, новая для неё отстранённость.       — Ангел. Мы оба знаем, что это было. Взрыв на пороховом складе. Не надо делать из этого роман.       — А что надо делать? — она почувствовала, как в груди закипает что-то колючее и обидное. — Натянуть трусы и сделать вид, что ничего не было?       Он резко провёл рукой по лицу, сметая капли воды. — Да! Именно! Потому что завтра мы протрезвеем. А послезавтра — приедем на площадку. И всё это ебальное безумие останется здесь. В этом лесу. В этой чёртовой бочке. Она замолчала, сжав кулаки под водой. Он был прав. Чёрт возьми, он был прав. Это был идеальный побег. Но побег всегда заканчивается возвращением.       — Значит, просто… забудем? — она ненавидела тот слабый оттенок надежды в своём голосе.       Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом медленно покачал головой. — Нет. Не получится. Он перегнулся через край чана, нащупал на стуле свою куртку, достал из кармана смятую пачку. — Запомним. Выкурим. И будем носить в себе, как занозу. Чтобы иногда, глядя на тебя во время очередного ебанного спиритического сеанса, я вспоминал, как ты кричишь, когда кончаешь. Она выдержала его взгляд. Колючий, прямой. В нём не было нежности. Но была правда. Голая, неприкрытая, как они сами сейчас.       — Заноза? — она усмехнулась, но в глазах у неё стояли слёзы, которые она списывала на пар. — Боже, какой же ты романтик, Левин.       — А ты кто? — он выпустил струйку дыма в ночное небо. — Думала, я буду читать тебе сонеты после того, как мы оба вели себя как животные? Она не ответила. Просто протянула руку. Он, после секундного замешательства, протянул ей сигарету. Их пальцы соприкоснулись, и она почувствовала ту же самую искру, что и в самом начале. Ту самую, что привела их сюда. Они курили молча, передавая друг другу единственную сигарету. Пар окутывал их, как саван. Горячая вода, ледяной воздух и тело другого человека, которое уже никогда не будет просто телом коллеги.       — Ладно, — наконец сказал он, затушив окурок о дерево. — Хватит. Я превращаюсь в сморчок. Иди внутрь, я через минуту. На этот раз она послушалась. Вышла из чана, накинула на плечи валявшийся на стуле халат — его, пахнущий его дымом и его кожей. Он наблюдал за ней, как она шла к дому, и в его взгляде было что-то новое. Не обладание. Не страсть. Что-то более сложное. Что-то вроде понимания. Когда она скрылась в домике, он откинул голову назад и прошептал в звёздное небо одно-единственное слово, полное какой-то почти что ярости:       — Чёрт.