Часть 2

Даша смотрит вслед Венику, который уже скрывается в дверях, вероятно, направляясь на кухню — самое мирное сейчас место в доме, что ей в отличии от мужа не доступно. Тишины в доме не будет. Эту истину Даша усвоила уже давно, с рождением первой дочки. Однако сегодня вечером тишина была особенно недостижима ведь Лиза и Диана будто сговорились: одна засыпает, другая тут же ее будит требовательным криком. Она ходит по спальне взад-вперед, укачивая на руках Диану. Тело ноет от усталости, веки слипаются. Каждая клеточка тела кричит о необходимости остановиться, присесть, закрыть глаза хоть на минуту. Но нельзя. «Мы справимся», — сказал Веник, уходя. А Даша думает, что легко ему говорить, уходя в мысли о цифрах и чертежах. Это ведь не он вот уже третий час не может уложить спать двух маленьких девочек, чья энергия, кажется, только увеличивается с наступлением вечера. «Я обеспечиваю семью» — всегда говорит он. Васильева на словах с ним соглашается: да, работа важна, да, деньги нужны, но в мыслях так и клокочет — «почему моя ежедневная, изматывающая работа по дому и с детьми всегда оказывается на втором плане? Почему моя усталость не считается такой же веской причиной для утомления, как его дедлайны?» Она обеспечивает этот дом теплом, едой, чистыми носками, едой, вытертыми слезами, платя своими бессонными ночами. Но все это не считается работой. Это ее «естественная обязанность». Диана заходится в крике еще громче, выгибая спинку. Даша прижимает ее к себе, бормоча бессвязные слова утешения, а в глазах стоят слезы бессилия. Она не справляется. Мало того, что не может уложить спать младших дочерей, так еще и наверняка обидела старшую, и та теперь думает, что мама больше не видит в ней свою маленькую доченьку или, еще хуже, перестала любить. А Даша любит этих детей больше жизни. Просто в такие моменты она чувствует себя не матерью, а загнанной лошадью на скачках, которой суждено бежать этот спринт, пока не упадет. Доносится глухой удар, приглушенное восклицание Сони, потом быстрые шаги. Даша настораживается, машинально прижимает к себе Диану. Хочет позвать старшую дочьку, спросить, что случилось, но малышка на ее руках кричит с новой силой, и Даша снова начинает ходить туда-сюда по комнате . Дверь приоткрывается, и в проеме появляется Веник. Он бледен, волосы всклокочены, взгляд...ошалелый и какой-то.. шимящий сердце. —Дашенька, — звучит странно тихо и проникновенно, не как обычно. — Веник? Ты чего? Что-то нужно? — автоматически спрашивает она, готовясь к очередной просьбе, которая добавится к ее и без того бесконечному списку дел. Найти какую-то папку или сделать амлет? — Нет, — он подходит ближе, и его рука осторожно ложится на ее плечо. Касание нежное, почти робкое. — Чем помочь? Даша замирает. Смотрит на него, пытаясь понять, не ослышалась ли. «Чем помочь?» Веник не произносил этих слов годами, а она сама перестала их ждать, отучила себя от этой надежды, чтобы не разочаровываться. — Помочь? — переспрашивает она, чувствуя, как голова идет кругом от несоответствия происходящего их привычному укладу. Веник не говорит больше ни слова. Он просто берет у нее из рук дочь. Прижимает дочку к своему плечу, начинает ходить по комнате, похлопывая ее по спинке и что-то негромко бормоча. И происходит чудо. Всего через несколько минут истошный крик стихает, переходя в хныканье, а потом и вовсе затихает. Диана, прильнув щекой к его плечу, засыпает, ее дыхание выравнивается. Даша смотрит на эту картину, в которой Веник бережно поддерживает хрупкую спинку дочери, и ее усталое лицо озаряет слабая, но настоящая улыбка. В груди что-то тает, какая-то ледяная глыба обиды и непонимания, что вот уже неделю не даёт ей поделиться с ним важной новостью. — С тобой все хорошо? — наконец выдыхает она, подходя ближе и внимательно вглядываясь в его лицо. Она прикладывает ладонь к его лбу, проверяя, нет ли температуры. Его поведение так не вписывается в обыденность, что единственное объяснение — болезнь. — Ты ведь ушел работать. А тут вдруг… такой переполох. Он смотрит на нее, и в его глазах она видит что-то новое — какую-то глубокую, выстраданную ясность и тихую печаль. — Даш, прости меня, — говорит он тихо, и она вновь замирает, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Пожалуйста. И прежде чем она успевает что-то ответить, он целует ее. Коротко, но с такой концентрацией чувств, что у нее перехватывает дыхание. Потом прижимает к себе, и она чувствует биение его сердца — частое, взволнованное. Как же давно он не обнимал ее вот так, не по-супружески потому, что должен, а как любимую, просто ища в ней опору и утешение. — Ладно, ладно, — она смущенно отстраняется, поправляя волосы. Щеки горят. — Главное, что с тобой все в порядке. — Только не уходи, — вдруг вырывается у него, и в его голосе слышится такая первобытная, неконтролируемая мольба, что Даша снова смотрит на него с удивлением и легкой тревогой. — Я? Уйти? Куда? В магазин за молоком? Веник, ты точно себя странно ведешь. Он не объясняет. Вместо этого он аккуратно, с неожиданной ловкостью, укладывает спящую Диану в кроватку. — Я хочу сказать… Ты можешь отдыхать. Ложись, поспи час. Я с ними справлюсь. — говорит Веник, потом поворачивается к Соне, которая уже вертится в дверях. — Мы пока с Сонечкой поиграем, да? Иди сюда. Сонины глаза загораются, а Даша, так и не решившись лечь, садится в кресло, укутывается в плед и смотрит. Она наблюдает, как муж и дочь строят крепость из конструктора, как Веник смеется над шуткой Сони, как он по-настоящему, а не для галочки, присутствует здесь и сейчас. Васильева не видела его таким много лет. И это зрелище дорогого стоит. Позже, когда Соня засыпает, Веник аккуратно укладывает ее, целует в лоб. Потом молча отправляется на кухню. Даша слышит, как скрипнула дверца шкафа, зажужжала вода, звякнула тарелка. Эти обычные звуки сегодня звучат как музыка. Это музыка заботы, на которую она, уже и не надеялась. Не выдерживает, идёт на кухню. Подходит к нему сзади, обнимает за талию и прижимается щекой к его спине. Он замирает на мгновение, потом расслабляется. — Спасибо, — тихо говорит она. Ее губы касаются его щеки в легком, воздушном поцелуе. Этот простой жест наполнен таким смыслом, что слов больше не нужно. — Я люблю тебя, — говорит Веник, поворачиваясь к ней. Она прижимается к его груди, и все ее тело окончательно расслабляется, отдаваясь этой минутной передышке, этой вновь обретенной близости. — Я тоже, — отвечает она, и в ее глазах снова тот огонек, который почти угас за эти месяцы бесконечной усталости. — Я не знаю, что с тобой случилось сегодня, — шепчет Даша, — но… чтобы ты знал. Я никогда от вас не уйду. Никогда. Васильева чувствует, как муж вздыхает с облегчением и крепче прижимает ее к себе, словно с него сняли тяжелейший груз. — Даш, прости меня, — снова говорит он, выражая чистейшее раскаяние. — Я так зациклился на том, что нам нужны деньги, что забыл о самом главном. О том, что я — отец. И муж. Мне нужно было сказать тебе это давно. Мне нужно было быть внимательнее. — Нет, — она качает головой, глядя на него с нежностью, понимая, что и ее молчание сыграло роль в стене, что возникла между ними. — Это мне нужно было поговорить с тобой. Но, — она снова целует его в щеку, — главное, что мы оба, кажется, что-то поняли. И теперь будем помогать друг другу. Мне сейчас это очень нужно. — Что случилось? — он настораживается, его взгляд становится тревожным. — Ничего страшного. Наоборот, — она берет его ладонь, все еще пахнущую мылом, и кладет себе на еще плоский живот. Ее сердце трепещет от волнения и счастья. — Мне нужно, чтобы ты был рядом. Я беременна. Он замирает. Смотрит на ее руку, прикрывающую его ладонь, потом поднимает на нее глаза. И вместо ожидаемого удивления она видит на его лице… узнавание? И безмерную нежность. А потом на его лице расцветает улыбка. Широкая, светлая, улыбка человека, который получил самый дорогой подарок. — Арина, — тихо произносит он. Даша смотрит на него, и на ее лице нет удивления, лишь легкое, счастливое недоумение. Она коротко смеется, поднимаясь на цыпочки, чтобы на этот раз поцеловать его в губы. — Значит, будет Ариной, — соглашается она, гадая, как он смог так прочесть ее мысли, ведь и сама хотела предложить именно это имя. — Пойдем, — шепчет муж ей на ухо, — давай просто посидим. Они перебираются на диван в гостиной. Веник садится, а она усаживается рядом, пристроив голову на его плече. Он обнимает ее, и его пальцы бессознательно рисуют круги на ее плече. Они не говорят ни о работе, ни о расписании на завтра, ни о том, что нужно купить в магазине. Они просто молчат. И это молчание — самое незатейливая, но такая необходимая, объединяющая их мелодия. Изредка Веник наклоняется и целует ее то в макушку, то в висок, и каждый раз она чувствует, как по ее телу разливается тепло. Она закрывает глаза, вдыхая его знакомый запах, теперь с легкой примесью моющего средства, и думает, что, возможно, это и есть то самое счастье. Постепенно глаза закрываются. Усталость, накопленная за день, но теперь приятная, умиротворенная, накрывает их обоих. Они так и засыпают, сидя в обнимку на диване, в свете одинокой лампы, освещающей их мирный, слившийся воедино силуэт.