Часть 2. Яблоко раздора

Первая съемка была назначена через неделю после совещания. Хонджуном был утвержден лишь один мотор, потому что пилот должен был показать то, как команда сможет работать с новой единицей в их слаженной системе. И уже на первых порах начали возникать конфликты. Их тем первым гостем стал актёр, известный своим замкнутым поведением. Ему нужна психологическая точность — и Ари должна построить правильные вопрос, чтобы не загнать этого мышку в угол, и дать Сонхве провести свой психологический сеанс помимо простого допроса на интервью. Тут между ними рождается доверие. Ари не видела смысла особо вникать в те порядки, которые существовали внутри ребят, за исключением тех, что нужны для ее работы. А для этого ей нужны были три человека — Хонджун, Уён и Юнхо. Первый, как он сам заявил, написал уже сценарий, и он нужен был ей, как кровь в венах — без него нет смысла даже включать камеры; второй, главный любитель хаоса, должен был провести первую обработку гостя и дать Ари возможность поговорить с гостем наедине, чтобы настроить того на правильный лад и договориться с его пиарщиками на определенные вопросы; а третий должен был рассказать концепцию, которую видит для первого мотора. Вдруг он хочет снимать в полях пшеницы с мышами в ногах под палящим солнцем или наоборот, в темном подвале с плесенью, где уэе крысы размером со среднюю среднестатистическую ступню? С Юнхо они сразу поймали общий настрой, поэтому тот сразу же все выложил ей, скинул фото локаций и референсы. Ари была довольна выбором — сцена театра, пол которой раздвинут так, что между досками образуется как черная дыра, а ведущий и герой сидят на стульях в приглушенном теплом свете от астер прямо над их головами, которые висят словно нимбы. Локация настраивала на атмосферу, потому Ари поставила лайки на все сообщения Юнхо и отправила ему стикер довольного котенка, на что снаружи слегка самодовольный парень одарил еще кучей похожих стикеров различных зверьков, которые выражали любовь. Удивительно, какая нежная и тонкая натура скрывается за этой двухметровой шпалой. С Хонджуном было тяжелее — он всячески оттягивал момент, чтобы переслать драфт своего сценария, но под угрозой, что Ари не возьмет его вопросы и просто будет диктовать собственный сценарий в ухо Сонхва без возможности превратить их, он все-таки направил злополучный документ за три дня до назначенной съемки. Ари удивилась, что основа действительно была хорошей: она была проработана по всем основным фактам из биографии героя, охватывала его последние интервью и посты в социальных сетях. Но все же это было не то, что удовлетворило успешного редактора. Поэтому Ари еще предстоял определенный пласт работы, чтобы копнуть глубже и узнать потаенные углы личности героя. Самым тяжелым оказался Уён. Мало того, что он сначала просто проигнорировал ее сообщения, хотя подавал признаки жизни в общем чате, ровно до тех пор, пока уже Минги лично не тыкнул заносчивому продюсеру на попытки редактора связаться с ним; так он еще и отказался проводить предварительное интервью, пытаясь убедить, что «в Халазии так не работают, и вообще они за эффект шока, а не договоренностей». Ари еще пыталась выпытать из него, что говорил директор этого актера по поводу ограничений в интервью, но Уён лишь отвечал, что ей не нужно беспокоиться об этом. В конце этого разговора он резко бросил: — Ты хочешь контролировать даже шум воздуха? Она спокойно ответила: — Если воздух будет мешать звуку — да. После чего Чон Уён сбросил трубку, недовольно хмыкнув перед гудком. «Ну какая же наглая морда, и, видимо, еще сексист хренов!» — звучало в голове Ари еще где-то час после этого разговора, что мешало ей погрузиться обратно в подготовку к интервью. Хорошо, что карьера и обретенные связи позволяли ей связаться практически с любым директором кого угодно в медиаиндустрии Кореи через одно рукопожатие, поэтому на следующий день после отказа горе-продюсера от нормального взаимодействия она договорилась о видеозвонке с Пак Джиненом, их первым героем, и его директором, Чон Минхо. Единственными спасательными кругами в этом озере самодовольных индюков или кажущихся таковыми были Сонхва и Минги. Старший был очень рад получить готовый сценарий за два дня до съемки и уже через несколько часов слал восторженные смайлики и что-то из разряда, что он «никогда бы сам не додумался до большинства, несмотря на вывшее образование» и что теперь он хочет пройтись еще заранее перед интервью вместе с ней, потому что «чувствует себя тупым и бессердечным поленом, а не ведущим». Сердце Ари после почти целой недели битвы со злом и палками, которые пытались сунуть ей в колеса, почувствовала облегчение, что кто-то в этой комагде еще видит ее мастерство. Минги же просто был ее островом спасения — она пару раз заглядывала к нему в офис, чтобы посмотреть на брендинг и анимацию, которую он рассматривает для проекта. Было приятно снова видеть своего близкого друга и заниматься вместе любимым делом — обсуждать все на свете, смотреть дурацкие ролики, сплетничать о бывших коллегах и спорить о том, где же все-таки они поставят отбивки в тематических блоках и нужен ли зум на тизере. Из-за этого в его небольшом отделе из семи человек впервые стало так громко и весело, что остальные пошикивали даже через наушники от шумных споров: — А ты слышал, что Нам Чихе забеременела от того оператора? Я же говорила, что после той командировки в Пусан все вернулись другими, — Ари доедала пачку чипсов, покачиваясь на одном из монтажных кресел, и наблюдала, как темноволосый Минги делает раскадровку только что привезенного нового материала другого проекта. — Да ну?! Она, такая красотка, с этим деревенским быдлом? А я думал, у нее есть чувство вкуса, — монтажер периодически крал чипсы из этой пачки, совершенно не заморачиваясь о замасленных пальцах и в последствии таких же клавишах или набитом рте, из которого слегка вываливались крошки ядреного от консервантов цвета. — Да смени ты кадр, смотри, он чуть не плачет у тебя здесь, а ты зачем-то какого-то гнусного кривого деда вставляешь! — темноволосая девушка размахивала чипсиной около экрана, указывая длинным ногтем на только что подрезанный кадр с другой камеры. — Айщ, и как же я без тебя монтировал последние два года? Ах да, в тишине и спокойствии! И без вредных чипсов, от которых я отказался, но снова пристрастился, — Минги недовольно начал нажимать клавиши, поправив съезжающие на горбинку носа очки, но все же прислушался к совету своего редактора и заменил кадр на крупный план говорящего героя, наслаивая на него искусственное приближение. — Мне уже не терпится разобрать с тобой первую «рыбу» и поспорить насчет музыкальных вставок, — Ари довольно откинулась обратно на спинку кресла, доедая пачку чипсов и высыпая себе остатки в рот. Только при таком человеке, как Минги, она могла себе это позволить. Ведь дома ее ждал порядок и мнимый устав, по которому теперь приходилось жить последние два года. В квартире больше не разрешено было хранить всякие гадости и мусорить в любых комнатах, кроме кухни. Поэтому она особенно наслаждалась такими моментами, растягивая их как можно на подольше перед тем, как отправиться домой. В долгожданный день съёмки интервью Ари приехала к указанному в общем чате адресу чуть пораньше, чем было прописано Уёном для сбора команды. Может случайно, а может все же намеренно, она впервые за долгое время приехала не впритык к съемке. Скорее, слишком многое волновало перед первым рабочим днем с новой командой, и меньше всего хотелось облажаться новенькой перед несколькой парой мужских глаз, которые уже работают вместе не первый год. Так, поднимаясь по ступеням театра, раздумывая над тем, как пройдёт их съемка, она не заметила, как рядом появилась высокая фигура. — Я смотрю, ты тоже любитель приходить пораньше, — радостный бархотный голос Юнхо в этот солнечный июнский день раздался как колокол над ухом. Он явно был свеж и бодр в этот день, и это отражалось в его шаге вприпрыжку и отсутствию недовольства от взвешенных на собственные плечи штативов для камер. И это еще несмотря на мешающие темнорусые волосы на лице и рюкзак на спине, где хранились те самые камеры. «Удивительно худощавая комплекция для такого выносливого парня», — подумала про себя Ари, пока воспринимала внезапно появившегося оперпоста, слегка всё ещё прищуриваясь от солнца в своих узких серебряных солнечных очках. — Не то, чтобы я любитель приезжать пораньше, но сегодня мне явно не хочется быть последней и пропустить момент подготовки. Не хочу облажаться перед твоим режиссером и продюсером, — Ари вежливо улыбнулась и полезла в сумку за своим удостоверением, которое запросила охрана на черном входе в театр. — Хван Ари, а это Чон Юнхо, у нас сегодня запланирована съемка, некий господин Чон Уён должен был оповестить администрацию о нашем прибытии сегодня. Юнхо поспешно передал удостоверение строгому охраннику — дядечке средних лет с очень грузным и сморщенным от таких же грузных эмоций лицом, довольно улыбнувшись. — Мне кажется, ты надумываешь. Да, Хонджун достаточно придирчив к работе, но у него достаточно милосердное и доброе сердце, просто это не сразу заметно, — пыхтел Юнхо после прохождения поста охраны, периодически подбрасывая штативы на плече, чтобы те не съехали. — А про Уёна вообще не волнуйся. Он больше позер, чем реальный павлин. Дай ему свои перья распустить, покрасоваться, повальяжничать, но уже через пару недель он покажет свою ранимую натуру как у пятилетнего ребенка. — М-да, Минги втянул меня в проект, не упомянув, что придется еще нянчиться с целым детским садом, — Ари слегка усмехнулась, выискивая нужную дверь, которая бы привела их к сцене и кулисам. — Эй, вообще-то обидно! — Ладно, детским садом и золотым ретривером. — Двже не знаю, кем быть лучше — трехлеткой или собакой… — Собак обычно любят больше, чем маленьких детей, поэтому все очевидно, мне кажется. Нам сюда, давай заходи первым, — Ари указала на широкий проход и черную ткань, развевающаяся внутри него. Театр был погружен в темноту, лишь пару лампочек горели по диаметру зрительного зала. По просьбе было включено основное освещение, и Ари с Юнхо наконец смогли разобраться, как спуститься со сцены. В ближайшие 15 минут начали приезжать все члены команды по очереди: приехали дополнительные младшие операторы, вальяжно заходил уже сменивший имидж, а именно цвет волос с красных на рыжие, Хонджун в слегка необычном, но заметно мудреном костюме из разных фактур и плотности тканей, за ним тут же приехал собранный как с иголочки в классическом, минималистичном луке белоснежный как снег Сонхва со стилистом и буквально через пару минут в театр зашел темноволосый Чонхо с огромной сумкой для петличек и пульта, в одной лишь футболке и джинсовых шортах, что явно выражало его откровенное безразличие на общепринятый дресс-код. Ари, поправляя собственный хлопковый черный брючный костюм и темные уложенные распущенные волосы от волнения, любопытно наблюдала за этой командой со стороны: режиссер вместе с Юнхо настраивал свет и камеры, чтобы все было так, как они обсуждали в чате пару дней назад; он спокойно, но с ледяной сосредоточенностью командовал хелперами и другими младшими сотрудниками, что-то параллельно сверяя со своим планшетом; стилист крутился вокруг головы ведущего, пока тот сгорбился на стуле, иначе он не доставал до его макушки, и при этом поправлял край его рубашки; а Чонхо искал себе удобное место для восседания для них с редактором, ведь придется сидеть пару часов без возможности размяться, полностью будучи связанными наушниками к аппаратуре. Все казалось достаточно привычной для девушки, за исключением того, что продюсер так и не появился на площадке, а через полчаса заявлен старт мотора. Обычно продюсер вместе с ней уже настраивал плейбек, помогал расставлять реквизит и встречать гостя, а также подготавливать самого интервьюера на брифинге с вопросами и темами. Но видимо, в этой команде либо было по-другому, и Уён не удосужился ее уведомить, либо, как уже называла его в своей голове девушка, он просто мудак, который решил оставить ее одну в надежде, что она облажается и вся команда нажалуется для ее увольнения, которого явно жаждал Чон. Ари все же больше надеялась на первый вариант. Чонхо решил поставить всю аппаратуру прямо около первого ряда, найдя дополнительный стул для экрана, и начал подключать провода, чтобы проверить все устройства, параллельно отмеряя уровни звука на всех «петлях». Ари, проводя брифинг, уже прорабатывала вопросы с Сонхва, который нервно поправлял собственный пиджак и рубашку, идеально отпаренные стилистом, и пепельные длинные волосы, уложенные в легкую неряшливость, чтобы пару прядей свисало ему на лицо. Но, даже несмотря на мнимое споукойствие в действиях, похоже тремор от старта проекта чувствовала не только она, но и остальная часть команды. Во время одного из повторений блоков, ведущий нервно сглотнул и закрыл лицо одной рукой: — Ари, я думал, я все запомнил, но как будто чем больше мы проходим сценарий, тем больше я начинаю упускать. Да и к тому же, как я должен держать в голове столько информации и еще успевать ее обрабатывать как психолог, чтобы выбрать нужную тактику для его откровений? — Сонхва тяжело вздыхал и опрокинул вниз голову, покачивая в знак своей растерянности. — Вообще-то, как раз для этого у тебя есть я, — Ари осторожно похлопала разволновавшегося парня по плечу, и ее губы расплылись в мягкой, успокаивающей улыбке. — Не переживай, я всегда буду условно в твоей голове, чтобы помочь, и ты вправе сам направлять разговор, если считаешь нужным. К уху быстро привыкаешь, и я уверена, у нас всё получится. В крайнем случае, ты всегда можешь попросить меня повторить или подсказать, это моя работа, и я не в праве тебе отказать. — Ты умеешь копать глубже, чем большинство психологов, ты знаешь это? Один сценарий чего стоит, а сколько ты уже таких написала, а что будет дальше, я даже не представляю! — Сонхва искренне удивлялся, и вздымал руки к небу для пущей театральности. — Я просто не люблю шум вокруг сути, поэтому люблю докапываться до самой истины любым способом. Ари уже пошла проверять микрофон, оставив Сонхва снова поправить свой внешний вид, когда двери с другой стороны от сцены открылись, и между ними пробегал знакомый силуэт. Как обычно, весь в черном, со взъерошенными волосами, и с черным, как и его одежда, холодным кофе в одной руке. Он быстро поднял зауженные черные солнечные очки с характерного изогнутого носа на свою макушку и побежал пожимать всем руки в знак приветствия. Уже около Хонджуна он остановился, ожидая ответ на протянутую ладонь, но тот не спешил ее пожимать, даже на поднимая взгляда: — Десять минут, Уён. До мотора, черт возьми, — его голос прошипел так, что недовольство было ясно как небо в тот день. — Трафик. И ты знаешь, я не функционирую без кофе, а там была очередь, — Уён пытался отшутиться, отводя свою руку для рукопожатия к себе обратно, понимая, что капитан команды не в духе из-за его опоздания. — Но вы уже сами справились и без меня, а я как раз пойду встречать гостя! — Да, потому что Ари приехала сюда с Юнхо и следили за всем, когда ты должен был явиться сюда первым и предотвратить все косяки! — Хонджун поднял на него взгляд, буквально крича шепотом на своего верного товарища, который последнее время все чаще опаздывал на съемки, за которые потом должен был отвечать головой. — Окей, я понял, у нас теперь пунктуальный редактор. Но это не повод так злиться на меня! Главное, все здесь, гость будет уже вот-вот, значит, я хорошо исполняю свои обязанности. Так что не бурчи как старый дед, будто я проблема вселенского масштаба! — Уён по дружески похлопал режиссера по плечу, но тот не норовил менять своего настроя, поэтому Чон отправился обходить остальных, направляясь к противоположной двери. — Ты проблема межгалактического масштаба! У меня из-за тебя бы не хватило двух линз для остальных операторов, но я подстраховался, а ты бы мог правильно составлять листы для технического директора на выдачу оборудования, — Юнхо недовольно хмыкнул после сказанного на весь театр комментария, пока сам стоял за одной из самых дальних камер и поправлял внутренние настройки для правильного цветового контраста. — Вы сговорились что ли сегодня? — продюсер допивал свой кофе из трубочки и недовольно окинул оперпоста взглядом, разводя руки в стороны. — У вас тоже ко мне вагон претензий? Он обращался сразу к троим: звукорежиссеру, редактору и ведущему. И только Ари первая вызвалась высказаться, потому что остальные были в суматохе от поиска возможной зацепки на костюме Сонхва, чтобы прицепить ему петличку и не попасть с ней в кадр. — Вагон нет, но парочку имеется, — она довольно скрестила руки, откидываясь на театральное кресло. — Возможно, стоило договориться с театром на нормальное место для нас с Чонхо, а теперь придется сгибаться в три погибели. Да и если бы ты дал мне номер героя, было бы проще, а так пришлось потратить время на поиски номера Чон Минхо, который уже третий раз звонит мне и просит объяснить, как зайти в театр! Ее последние фразы отчеканились так, что даже Хонджун обернулся вместе с другим персоналом. Уён секунду смотрел на нее своими удивленными глазами, от чего Ари впервые заметила ассиметрию в разрезе взгляда, и молча вышел из зала. Его шаги гулко отдавались в коридоре, постепенно отдаляясь. Вся команда на несколько секунд замерла от услышанных вслух претензий от девушки, но суматошно вернулась к работе, как будто никто из них не вслушивался в подмеченные ошибки одного из свих членов команды. Ари, быстро сообразив, что позволила себе выбросить чуть больше недовольства, чем позволено коллегам, вернулась за плейбек и уткнулась в сценарий, перелистывая страницы, чтобы создать видимо деятельности. Некоторое время после его ухода никто не говорил. Работа продолжилась — механически, на автомате, как это бывает у людей, которые привыкли не обсуждать эмоции вслух. Но напряжение не исчезло, оно просто осело где-то под кожей. — Он сам виноват, — негромко сказал Юнхо, но отчётливо, чтобы это было услышано, не отрывая взгляда от ближней к столу редактора камеры, поправляя за младшим сотрудником настроенный фокус. — Если бы он пришёл вовремя, половины вопросов бы не возникло. — Да, — подхватил Чонхо, поднимаясь со стула и подходя ближе к Ари. — Ты вообще очень мягко с ним обошлась. Я бы на твоём месте сказал куда жёстче. Ну и поделом ему, заслужил сегодня, жук-вознюк, — тихо проговорил Чонхо, пока складывал запасные провода, чтобы его слышала только Ари. — Вечно копошиться, когда можно сделать все размеренно. Он и правда облажался, Как будто в него вселилась его помощница Соён. А может… Звукач призадумался, раскидывая варианты развития событий общей встречи в офисе в своей голове, но его прервали. — У него что, есть подчиненные? У такого безалаберного? Ваша компания явно не тем платит зарплаты, — Ари случайно проговорила эту фразу в микрофон, связывающий ее с маленьким устройством в ухе Сонхва, из-за чего у второго распахнулись глаза от удивления и лицо слегка покраснело под слоем косметики. Но Ари быстро ему улыбнулась и невербально попросила прощения. — Да, и я подозреваю, что он вчера все-таки поддался алкоголю и похабным намекам своей помощницы Ли Соён. Бедняжка три месяца его пыталась окучивать, и вчера воспользовалась его состоянием от посиделок с финансовым отделом после сдачи отчетов, — Чонхо устало вздохнул, выражая все свое неодобрение в голосе. — Потому что вряд ли он утащил ее с собой в такси просто так, а мы все знаем, каким он становится любвеобильным под градусом. В голове Хван Ари всплыли воспоминания той ночи, когда она ненамеренно столкнулась со своим будущим коллегой. Он явно был в другом настроении и яро пытался увязаться за ней, как влюбленный школьнфй мальчишка, чего она уже несколько лет не видела в свою сторону. В целом ее внимание давно не привлекали другие мужчины, но судьба будто сама принесла ей дурацкое совпадение. На ее лице дрогнула легкая улыбка от воспоминаний, но она быстро опомнилась, стряхнув будто все мысли из головы, и вернула своему лицу привычную сосредоточенность, отгоняя все лишнее от своего сознания и стараясь сосредоточиться на словах на лежавшей перед ней бумаге. Сонхва, сидящий уже на стуле для интервью, что еще не стоял в кадре, но должен был быть скоро перемещен, нервно выдохнул и кивнул, соглашаясь больше жестом, чем словами. Он не выглядел возмущённым — скорее собранным, будто ему наконец дали чёткую опору. — Мы всё равно идём по сценарию Ари, а у неё всё под контролем, в отличие от этого оболтуса, — добавил он тихо, глядя куда-то в пол, как будто сам себя убеждал. — И… это правильно. Хонджун всё это время молчал. Он стоял рядом с монитором, сложив руки на груди, и наблюдал за тем, как Ари возвращается к плейбеку, как листает страницы сценария, как привычным движением поправляет наушник, будто ничего из ряда вон выходящего не произошло. И только после этого он сказал — сухо, без какого-либо напряжения, но так, что это прозвучало окончательно: — Работаем дальше. Ари права по сути. Остальное неважно. Эти слова повисли в воздухе плотнее, чем любое решение начальства для Ари. Не «она погорячилась», н е «давайте потом обсудим», а именно — права. Потому что это было не утешение. Это было утверждение авторитета в совершенно новом коллективе, где она уже показала, как можно работать с ней и как нельзя. В это время Уён остановился в коридоре, не сразу поняв, почему замедлил шаг, когда оказался по другую противополжную дверь, около которой обосновалась съёмочная группа. Он не собирался слушать — честно. Но дверь за его спиной была приоткрыта и совершенно не имела звукоизоляции, и голоса из зала долетали слишком отчётливо, будто пространство само решило не щадить. Он услышал Юнхо. Узнал этот ровный, всегда чуть усталый тон, в котором не было ни подхалимства, ни желания понравиться. Услышал Сонхва — мягкого, обычно сомневающегося, но сейчас удивительно уверенного. И, наконец, услышал Хонджуна. Это задело не сразу. Сначала внутри возникло знакомое, привычное, чаще всего мимолетное, как это бывает при мелких спорах внутри команды раздражение. То самое, которое он обычно гасил сарказмом, жестом доброты или в крайнем случае мимолетным извинением. Но затем пришло другое холодное и неприятное ощущение — как осознание, что кто-то аккуратно сдвинул твои вещи с того места, где они всегда лежат. Её не оправдывали, её не защищали из вежливости, её приняли как точку опоры. Уён прислонился плечом к стене и машинально сжал челюсть и полупустой стакан из-под кофе в пальцах. В груди неприятно тянуло — не обидой и не злостью, а чем-то более уязвимым: ощущением, что контроль ускользает не потому, что он слаб, а потому, что кто-то оказался лучше него и обыграл его среди своих же соратников. Предательски зарождалось осознание, что пока он играл в свою привычную роль — хаотичного, незаменимого, «и так всё вытянем» — кто-то другой уже занял место, которое он считал своим по праву. Это начинало злить сильнее всего. Он вдруг ясно понял, что не знает, откуда она взялась именно такой. Что она может дать команде, чего он не предусмотрел? И почему руководство решило поставить рядом с ними человека, который не боится говорить так прямо, когда она явно меняет весь уклад в команде — и которого при этом слушают? Эта мысль была особенно неприятной. Уён резко выпрямился, провёл ладонью по лицу, словно стирая с него следы лишних эмоций, и выдохнул. Возвращаться нужно было уже в другом состоянии — собранным, жёстким, без права на ещё один промах. Он ненавидел ощущение, что кто-то смотрит на него сверху вниз. И ещё больше — что этот кто-то делает это не намеренно. «Посмотрим, — сухо подумал он, делая шаг обратно к двери. — Посмотрим, чего ты на самом деле стоишь, Хван Ари». И только после этого он снова вошёл в зал. Через несколько минут Уён, явно сменивший свой полурастерянный взгляд на сосредоточенный, открывал двери перед гостем интервью, актером Пак Джиненом и его директором. Буквально несколько секунд, и этот же взгляд превращается в удивленный, к глаза становятся как пять копеек, когда видит, как гости узнают Ари и тянутся к ней за объятиями. — Хван Ари, как я рад Вас видеть! Мы так давно не бывали на совместных съемках, поэтому ваш звонок так удивил Минхо-щи, но я до сих пор приятно взволнован! — Пак Джинен заключил редактора в нежные объятия, от чего та довольно улыбалась, краем глаза наблюдая за реакцией продюсера. — Джинен-хен, спасибо, я тоже рада с Вами сегодня поработать! Надеюсь, съёмка пройдёт плодотворно и вы готовы раскрыться для нас, как мы с вами обсуждали, — Ари была беспрекословно любезна и улыбалась во все 32 зуба, чтобы впечатлить героя. Ведь в этом крылась одна из ее тайн — держи врага близко, а своего интервьюируемого гостя — еще ближе. Ари передала приглашённых в руки Уёна почти автоматически, и заметила, как чутко он обходится с ними — так, будто уверенность в его движениях, которые он предпринимал рядом с ней, внушалась чем-то глубже, чем простой рабочий регламент. Несмотря на все его оплошности, Минги еще за пару дней попытался убедить Ари в профессиональности Чона, которую он почему-то опроверг еще с утра своим поведением. Оставалось лишь проверить, как он себя поведет уже во время самого процесса. — Проведёшь? — спросила она тихо, будто это был не вопрос, а лёгкое напоминание к его ответственности, которую он изначально нарушил. — А куда ж я денусь, — буркнул он, но уголок губ дрогнул. И исчез в коридоре вместе с гостем, уверенно направляясь туда, где стилист уже наверняка выставил лампы под идеальным углом, приготовил кисти, муслиновые салфетки и свою фирменную полу-насмешливую улыбку «сейчас я сделаю из тебя человека». Ари осталась у монитора — как капитан на мостике. Раскадровка светилась на экране ровными геометриями линий и пометок. Она водила пальцем по плану съёмки, как будто проверяла пульс у живого организма: — Так, три точки света, два дубля на переход, скорее всего… где у нас общий план? Ага. Камера «Б» под диагональ… К ней подошел Хонджун и внимательно слушал ее бурчание под нос. Наблюдая за ней и вслушиваясь в небольшие комментарии, больше направленные самой себе, чем кому-либо из съёмочной группы, режиссер будто осознал, что действительно — девчонка прямо в моменте доказывала, что она настоящий профессионал своего дела. Теперь уже вместе они смотрели, как проходят последние приготовления: операторы, подчиняясь Юнхо и его громким, размашистым указаниям, перетаскивали оставшиеся штативы, считали карты памяти и надевали наушники, ходили кругами, обсуждая фокусные расстояния. Световые панели переходили из холодного в тёплый, пробуя оттенки на сценическом полу и театральных кулисах. Звукорежиссёр Чонхо проверял шумы с микрофона Сонхва, хмурясь в наушники, как будто кто-то его лично оскорбил. Видимо, мешали посторонние звуки и на петличке звучало шуршание от пачки с орешками, которые ведущий начал уплетать от нервов. И среди всего этого движущегося хаоса появился он. Но уже будто не тот, к которому она привыкла его видеть: растрёпанный, слегка неуклюжий, вечно что-то роняющий. Сейчас Уён двигался иначе. Ровно, уверенно, чётко, как будто в него вставили стержень из маскулинности и серьезности. Он словно вошел в роль, и теперь не казался внешне таким расхлябанным парнишкой, который будто только всем мешает, а не работает. Он начал ходить по площадке, будто это была его территория: — Камера «А», подними на два клика. Да, вот так. Свет с левого края — уберите яркость, у нас тут лицо, а не допрос с пристрастием в участке. Юнхо, дай мне на мониторе тестовый. Сонхва, ты живой? Ну, типа… хотя бы внешне? Отлично. Потому что я устал вчера успокаивать твое нытье и размазанные сопли от тревожности перед первой съёмкой. И всё — без поднятого тона, без лишней истерики и какого-либо проявления эмоций. Он не ломал пространство — он его собирал. Первый раз за всё это время Ари увидела его настоящего. Не хаотичный вихрь, не мальчишку, забывающего кофе на крыше машины, как он делал практически каждый раз, по словам команды. А профессионала, который в работе собирается в единый целостный механизм, где каждая деталь — часть замысла. И, возможно, впервые она позволила себе рассматривать его дольше секунды. Острые скулы, несколько проколов в ушах и небольшие металлические серьги в них, снова его фактурный нос, и легкие ямочки на щеках, отросшие волосы слегка спадали на глаза. Его руки в этот день были без украшений, как в их первую встречу, но выступающие вены подтверждали жилистость тела, также как и напрягающиеся мышцы лопаток и ключиц под легкой черной рубашкой Он, словно почувствовав на себе её взгляд, обернулся и остановился. Уён слегка наклонил голову чуть в сторону — как довольный черный кот, заметивший добычу, и затем медленно, почти лениво, усмехнулся. — Что? — спросил он, обращаясь к Ари, чуть приподнимая собственный подбородок и выставляя те самые жилистые руки, что рассматривала девушка пару мгновений до этого, на бедра. — Наконец одобряешь мой стиль работы? Ари подняла бровь, быстро переведя взгляд от него на монитор, чуть слегка нахмуриваясь для пущей серьезности: — Нет. Я просто смотрю, чтобы ты не разлил свой кофе по всей площадке. Потому что он, кажется, протекает. Уён автоматически глянул на стакан — и тут же выругался: — Айщ! — Я предупреждала, — она даже не подняла головы. Уён коротко дернул плечом, будто пытался стряхнуть с себя собственную оплошность, и поставил стакан на ближайший ящик с оборудованием, даже не глядя, попадёт ли ровно — просто чтобы прекратить этот позор на корне. Затем выдохнул и, не оглядываясь, снова ушёл в круг своих задач, будто возвращаясь в темп, где всё подчиняется только его командам и слаженным движениям. Ари же смотрела ему вслед не как наблюдатель, а как человек, который пытается поймать невесомый поначалу, но важный оттенок: какой он — когда не прячет лицо за неряшливостью и саркастическими шутками. Хонджун, стоявший рядом, успел уловить эту паузу — не вычурную, не романтическую, а рабоче-внутреннюю, когда кому-то внезапно становится интересно больше, чем положено. — Он такой всегда, — тихо проговорил режиссёр, будто комментируя происходящее для себя, а не для неё. — Как только начинается реальная работа — будто выключатель щёлкает. И всё. Другой человек. Каждый раз удивляюсь, как это в нём появилось, учитывая его поведение вне площадки. Ари едва заметно кивнула, продолжая следить за тем, как Уён отдаёт новые указания, легко перехватывая инициативу у Юнхо, который поначалу пытался доминировать на площадке громким голосом, но постепенно сдавал позиции, подстраиваясь под более точный, спокойный ритм продюсера. — Странно, — пробормотала она себе под нос, будто только для себя. — Что именно? — уточнил Хонджун, не сводя глаз с монитора. — Он… — она замялась, — меньше мешает, чем я ожидала. Хонджун тихо хмыкнул. — Это Уён. Он мешает только тогда, когда пытается понравиться. Или когда нервничает. Или когда хочет казаться проще, чем есть. А в работе у него всё чётко. Чуть слишком чётко, если честно. Иногда он может быть страшнее меня и ругаться семиэтажным матом, если кто-то его действительно разозлит. Съёмочная площадка тем временем входила в рабочий пульс: стук штативов затихал и операторы занимали свои позиции, приглушённые команды, лёгкое шуршание одежды, когда Сонхва уже занимал стул для интервью, и всё-таки сорвавшийся со своего места Уён поправлял ворот рубашки, тихо бурча, что шея у ведущего «должна выглядеть так, будто он крепко спал, а не боролся с простынями всю ночь». Гость тоже усаживался, а его пиарщик подходил к Хонджуну и Ари, задавая уточняющие вопросы. Редактор уже сидела с одним наушником в ухе и микрофоном в руках, считала цифры, сверяясь, слышит ли Сонхва ее в своем ухе через микро-устройство. Она также нервно раскладывала перед собой листы со сценарием, но прекрасно осознавала, что буквально полчаса, и большинство не понадобится, что вопросы начнут приходить сами за собой. Ведущий сидел в кадре, вертя в руках карточки с вопросами, будто они могли дать ему хоть каплю уверенности. Он всегда нервничал перед первым дублем — как человек, который знает, что умеет, но всё равно боится, что именно сегодня голос подведёт, лицо дёрнется, или слова выйдут пятнами, а не фразами. Уён, закончив с воротником, тихо отступил, проверяя игру света на скуле ведущего. Он чуть сузил глаза, пригнув голову, словно художник, который оценивает мазок на холсте. — Левый мягче, правый на полстопа вниз. Вот. Не трогать. — Он отошёл к стене, удовлетворённо кивнув. Ари в итоге села сбоку от монитора, где ей было видно и экран, и саму площадку. Так удобнее — чувствовать обе реальности сразу: ту, что пишется камерой, и ту, что живёт в пространстве между людьми. Уён поднял руку, проверяя, готовы ли все. Его жест был спокойный, но в нём была точность, от которой команда, как по рефлексу, сразу перестала шуршать. Юнхо остановился с кабелем в руках, оператор А поправил фокус, оператор Б сменил стойку на более устойчивую, Чонхо замер с наушниками, словно боялся вдохнуть лишний раз. И только когда Уён наконец закончил с финальными корректировками и подошёл ближе, чтобы посмотреть на монитор рядом с Ари, пространство между ними будто уплотнилось. Не напряжением — чем-то внимательным, скрупулезным и трепетным. Он сел слишком близко, чуть ли не соприкасаясь плечами, чтобы это можно было назвать случайностью, и достаточно далеко, чтобы она не имела права отреагировать. — Странно видеть тебя такой тихой, — заметил он, не глядя на неё, только на изображение в двух мониторах. — Я работаю, — спокойно ответила Ари, наблюдая за тем, как Сонхва потихоньку расслабляет героя в кадре. — Вот именно. И… — он щёлкнул пальцами, показывая на кадр. — Ты неплохо чувствуешь динамику, раз герой так быстро настроился на интервью. Сложно не заметить. В его голосе не было ни насмешки, ни мягкости. Только факт. Признание, которое он явно выдал случайно — или вырвалось раньше, чем он успел прикусить язык. Ари нахмурилась слегка, чтобы скрыть, что это признание её задело в нужном месте. — Готовы? — негромко спросил Уён, но так, что слышали все. Его голос стал сухим, рабочим. — Камеры… Кивки прошли по площадке цепной реакцией. Ари тоже кивнула. Хотя он не спрашивал её напрямую — просто встретился взглядом на долю секунды. Этого было достаточно. — А — пишет. — «А». — Б — пишет. — «Б». Сонхва набрал воздух, как пловец перед прыжком. — Звук? — Чисто, — бросил Чонхо, глядя куда-то за грань мира, вслушиваясь. Уён опустил руку. — Мотор один. Поехали. На мониторе пошёл чёткий кадр: ровный свет, спокойная композиция, всё выверено до сантиметра. Сонхва заговорил — сначала осторожно, как будто проверял опору голоса, потом постепенно нашёл темп, и слова легли так, как должно: без суеты, без лишней патетики, ровно, уверенно. — На, — внезапно шепотом бросил Уён, подавая ей микрофон общего пользования, который транслировался в наушники всех операторов. — Ты же любишь контролировать процесс, да? Так контролируй. Хонджун сегодня тоже просто наблюдатель. Ари смотрела, не отрываясь, но приняла микрофон в свою вторую руку. Она уже знала, что может быть сложно, что может «упасть в динамике», что может выйти сухо — но, будто вопреки её ожиданиям, всё складывалось почти гладко. Даже слишком гладко, и пока ни один микрофон не требовал пользования. И именно в этой гладкости впервые проявилось что-то тонкое: команда работала в одном дыхании. Не как люди, которым платят, а как те, кто на время становится отдельным организмом — с общим нервом, общим ритмом. Ари почувствовала, что этот мужской организм принял ее, как единственную женскую хромосому, и начинает впитывать. Она дала небольшие корректировки оператору камеры Б, тот послушно приподнял план, чтобы в него влезали руки гостя. Юнхо ободрительно показал ей палец вверх с другого конца сцены, откуда он наблюдал за светом и камеры, имея быстрый доступ ко всей технике. Гость сидел в кресле ровно, почти неподвижно, словно вырезанный из дерева: плечи прямые, взгляд опущен, пальцы сцеплены в замок. Он был из тех, кого зритель считает «спокойным интровертом», но команда хорошо знала его репутацию: одно неверное слово — и он превращается в собаку, которую сорвали с цепи, именно поэтому его и выбрали первым героем. Но сейчас — удивительно — он выглядел расслабленным. Точнее, позволил себе расслабиться. Чуть откинулся назад, положил руку на подлокотник — жест доверия, особенно для него. Сонхва, согретый первыми удачными минутами записи, вел разговор аккуратно, но уже в естественном темпе. Он перестал думать о том, как выглядит, как звучит. Всё пошло само собой — его голос стал мягче, теплее, живее. На лице ведущего появилась улыбка — не профессиональная, не натянутая, а настоящая, за которую его и любил зритель. Ари сидела за монитором — в привычной своей стойке: одна нога согнута так, что щиколоткой опиралась в другое колено, локоть опирается на стол, ручка в руке, листы с заметками под пальцами, разбросаны в творческом хаосе. Она слушала каждую фразу, делая короткие пометки стрелками, подчёркиваниями, отметками на полях — порой даже не осознанными, потому что знала — они еще вернуться к некоторым вопросам и это ее карта для будущего монтажа. Когда Сонхва замедлялся, она тихо шептала в микрофон: — Дальше про переезд… Задай про первую работу… Он едва заметно кивал, почти незаметно для камеры. Но они оба знали: он слышит её, и, самое главное, слушает. Уён тем временем носился по площадке так тихо и быстро, будто ему кто-то прикрутил невесомые пружины под пятки. Он подстраивал свет, будто замечая, что тот может упасть в любую секунду, давал знаки операторам, утрясал мелочи — всё без криков, без спиртового напряжения в голосе и резких движений, как это делали многие продюсеры. Он держал структуру. Он держал ритм. Он держал дыхание команды. И всё долгое время — слишком долгое, чтобы быть вечным — шло гладко. Но каждая съёмочная группа знает: идеальная гладкость всегда временная, потому что после нее обязательно случится какой-то непоправимый косяк, который они будут потом разгребать на монтаже. И вот — резкое, будто срезанное — молчание. Гость вдруг перестал говорить на полуслове. Он сделал вдох, ещё один, но слова так и не шли. Его лицо зажалось, взгляд ушёл куда-то в упор в точку на полу. Ари мгновенно подняла голову от монитора и посмотрела за него, чтобы пересечься взглядом с Сонхвой. По тому было видно, что он начинает нервничать, поэтому попытался заполнить паузу вопросом — но в этот момент гость вдруг резко выдохнул, будто в нём что-то оборвалось. Площадку накрыло звукоизоляционным колпаком тишины. Тишины не пустой, а скорее очень настороженной и тревожной. Потому что одно лишнее слово сейчас — и Пак Джинён может просто встать и уйти, больше никогда не вернувшись, а их пилот будет навсегда испорчен. Хонджун поднял взгляд на Ари в ожидании, что та должна что-то делать. Он нервно кусал губы, предрекая, что вот-вот, и случится неминуемый коллапс. Операторы замерли: камера на Сонхва — крупно. И первым сорвался с места Уён. Он почти на цыпочках подлетел обратно к монитору и схватился за микрофон-командник у шеи, наклоняясь к нему едва ли не носом: — Сонхва, смените тему, немедленно, — Он сказал это резким, жесктим шёпотом, который Ари услышала впервые за день. И в ту же секунду — поверх его голоса — звучит ее голос в тот же микрофон, который она отобрала из рук продюсера наглейшим образом: — Ничего не делай. Дай ему подышать. — И чуть тише, только для операторов: — Держите крупно обоих. Не смейте рвать момент! Хонджун между ними переводил взгляд, будто видел дуэль, но более опасную — невидимую. Уён резко обернулся к ней, глаза сверкнули: «Ты что творишь?» — сказал бы он вслух, если бы мог. Она спокойно продолжала смотреть на монитор: «То, что нужно», — отвечал её взгляд и довольная ухмылка на лице. Несколько секунд тишины, в которой решалось направление всего интервью. И решал в этот момент Сонхва. Он задержал дыхание и посмотрел на гостя. На его руки, дёрнувшиеся от напряжения, на глаза, в которых что-то закипало. И он делает не то, что сказал Уён. Он делал то, что сказала Ари. Просто ждал. И, невероятно, но случилось чудо. Герой буквально смахнул одну слезинку у глаза и мягко, почти нежно, без дрожи в голосе начал говорить: — Знаете… я как-то упоминал это в старом интервью, что я долго боялся выступать перед людьми. Но так и не объяснил почему. Думаю, сейчас пора рассказать эту зловещую историю. И продолжил говорить. Не о том, что в плане и не о том, что готовили во время звонка, и даже не о том, что обычно озвучивает. Этого вообще не было ни в чьих планах, но видимо судьба решила подкинуть всем в этом театре шанс. — Когда я был ребёнком… — тихо, будто издалека, слегка мямлил Джинён. — У меня была проблема… я заикался. И меня часто дразнили… Сонхва слушал его так внимательно и искренне, что казалось, будто каждый проникший в воздух звук становился чем-то весомым; операторы, боясь нарушить хрупкое равновесие, едва дышали, замирая над камерами, а Хонджун, который ещё минуту назад напряжённо считал возможные варианты развития событий, медленно выдохнул, словно не верил, что момент действительно удержался и не сорвался в раздражённую вспышку. Ари, не замечая усталости в пальцах, которые всё ещё сжимали ручку, стояла неподвижно у монитора и будто растворялась в происходящем — полностью, до самого дна своего профессионального чутья; а Уён, стоящий рядом, уже давно перестал держать микрофон и смотрел на происходящее так, будто понимал: процесс вышел из зоны жёсткого контроля и перешёл в ту нежную область, куда нельзя грубо вторгаться, иначе она исчезнет, как сон после слишком резкого пробуждения. Гость между тем говорил о вещах, к которым никогда ранее не подпускал ни одного журналиста: о детском стыде, который сжимал горло до боли; о страхе открытого пространства и публики, словно любое пристальное внимание обжигало кожу; о первых провалах, которые продолжают преследовать людей намного сильнее, чем любые победы; о том, как в раннем интервью ему задали простой вопрос о родителях, и он не смог вымолвить ни слова, потому что в тот момент увидел себя маленьким, потерянным мальчиком, который стоит перед классом и не может произнести даже собственного имени. Он признался, что много лет ненавидел себя за эту слабость, пытался выдавить её тренировками, ролевыми занятиями, бесконечными повторами перед зеркалом — и всё же так и не избавился от страха перед тишиной, ведь именно в полной, неподвижной тишине всегда всплывают самые тёмные и забытые страхи. Но тишина на площадке теперь не давила. Она не была угрозой или паузой, которую нужно срочно заполнить словами. Она стала поддерживающей, мягкой, будто кто-то удерживал пространство раскрытыми ладонями; стала сценой сама по себе — не пустой, а наполненной тем, что в индустрии редко получают: искренностью. И в тот момент действительно произошло что-то похожее на магию — тихую, без вспышек, но настоящую, как редкое совпадение дыханий нескольких людей, работающих на одну ноту. Все на площадке это почувствовали, даже если никто не сказал ни слова. Но первыми — почти одновременно — это поняли именно они двое: она и Уён. Ари смотрела на экран так, будто её собственное сердце на секунду сбилось с ритма. Уён смотрел на неё — не нахально, не вызывающе, а чуть задумчиво, будто в её реакции он увидел больше, чем хотел бы признать. И впервые за весь день, впервые с самого утра, в их взглядах не оказалось ни язвительных искр, ни скрытой борьбы за контроль. Было только тихое, очень простое, но редкое согласие: они действительно сделали всё правильно.