Часть 3. Новый миропорядок

Хонджун дал операторам знак «стоп», и красные лампы погасли почти беззвучно, словно кто-то перерезал тугую струну, на которой держалась вся съёмка. Камера щёлкнула последним кадром, а затем площадка будто провалилась в тяжёлый, вязкий выдох. Чонхо сорвал с себя наушники — не облегчённо, как после удачной работы, а с такой яростью, будто эта петля давила ему на виски весь последний час. Он хлопнул ладонью по столу так, что даже лампа на режиссёрском мониторе дрогнула. — Да чтоб вас обоих… — процедил он, сверля Ари и Уёна взглядом. — Если это только первый выпуск, то я боюсь представить четвёртый. Я реально у вас микрофоны отберу к чёртовой матери! Ещё раз одновременно полезете в ухо ведущему — и я лично выключу вам голосовые связки. Каналы вы мне испортили, черти. Юнхо тихо фыркнул, надув щеки воздухом, будто пытался не рассмеяться над гневом звукорежиссёра, который скорее выглядел как безобидный детеныш панды, чем серьезный дядя. Он подошёл к Ари, протягивая ей бутылку воды спокойным двжиением, будто передавал награду за то, что она спасла ситуацию не меньше, чем ведущий. — Ты была права с паузой, — сказал он негромко. — Иногда молчание громче звука. Ари взяла бутылку, тепло улыбнувшись, хоть и выглядела она так, будто её мозг продолжал работать на трёх скоростях одновременно, продумывая следующие вопросы и последующие варианты развития событий. — Просто нужно слушать не слова, — ответила она мягко, — а тишину между ними. Юнхо коротко кивнул, словно отметил её фразу галочкой где-то глубоко в памяти, не как рабочий совет, а как что-то слишком мудрое, чтобы быстро забыть. Оставляя Ари наконец наедине с собственными мыслями, он отошёл к операторам, уже давая новые указания по сбору оборудования, но его взгляд пару раз невольно возвращался к ней, будто он впервые видел человека, чья внутренняя тишина действительно обладала звуком. Сонхва тем временем снял петличку с таким громким, глубоким, почти надрывным вздохом, словно с него действительно рухнула груда камней. Будто всё это время ему приходилось удерживать чужую душу двумя руками буквально за тиски, чтобы она не растрескалась в прямом эфире. Он обменялся парой слов с гостем напоследок, который выглядел так, словно с него сняли тяжёлый панцирь или тяжеловесный щит, что покрывал его годами; актёр благодарно поклонился — сначала ведущему, затем Хонджуну, затем всей площадке. На миг его взгляд метнулся к Ари, и в этом взгляде было не что-то пафосное или высокомерное, а почти детская осторожная благодарность за возможность быть искренним. Ари чуть наклонила голову, признавая его усилие, и ответила такой же мягкой улыбкой. Постепенно шум вернулся на площадку: операторы снова передвигали штативы, световики тянули кабели, Чонхо ворчал про помехи на дорожке, а Сонхва поправлял свой воротник после петлички, возвращая его в привычный публичный облик; Хонджун, встряхнув планшет, словно пробуждая его, начал вполголоса планировать завтрашний монтаж. И среди этого шума Уён подошёл к Ари. Не так уверенно, как пять минут назад командовал площадкой, а чуть медленнее, словно проверяя, стоит ли вмешиваться в её персональное поле сейчас. Он остановился рядом достаточно близко, чтобы она почувствовала его присутствие боковым зрением. Ари в этот момент вовсе не смотрела по сторонам — наоборот, была полностью погружена в свои плотные, мелким почерком исписанные пометки на полях сценария. Она вычеркивала что-то, ставила звёздочки, стрелки, короткие пометки для монтажа, который предстоял в ближайшие вечера после моторов на других проектах. Лоб у неё чуть сморщился от концентрации, одна губа поджата, а пальцы нервно перебирали листы. — Ну что… — начал Уён, словно собираясь произнести что-то более длинное, чем разрешал себе в обычный день до этого в разговоре с девушкой, — Редактор… считаешь этот кошмар удачным? Она не подняла глаз, лишь машинально перевернула страницу — Ари была всё ещё внутри процесса обработки услышанной за два часа информации, даже после выключения камер. — Это было идеально, — произнесла она устало, но твёрдо, чтобы показать, что не собирается пригибаться под едкие замечания продюсера. — Даже если вы все мне седину заработали. Уён дернул уголком губ — будто хотел возразить, оправдаться или, наоборот, подколоть её… но слова почему-то застряли где-то в горле. Он перевёл взгляд на её профиль, потом на её руки, потом снова на её записи — и вдруг будто потерял решимость. Ари почувствовала, что он стоит слишком близко, и подняла наконец глаза, посмотрев на него своими большими карими глазами исподлобья, сдувая недоедливую прядь удлиненной челки с лица. — Уён, — сказала она ровно, без раздражения, но с определённой усталой прямотой. — Можешь, пожалуйста, не стоять над душой? Я ещё работаю, мне нужно закончить без постороннего вмешательства сейчас, иначе я не смогу правильно обработать весь материал на монтаже. Ты же не хочешь слышать недовольное рычание Минги, когда он будет собирать вам просмотровку после меня? Потому что я очень просто назову причину, по которой я непонятно соберу выпуск, если ты сейчас же не пойдешь заниматься своим делом. Он на секунду завис — словно это слегка укололо его самолюбие, но не настолько, чтобы вызвать очередной спор. Скорее… чуть смутило. — Да ладно, — фыркнул он, делая шаг назад, быстро поправляя свои волосы и незаметно закладывая новую сигарету за ухо. — Я вообще-то пришёл предложить помощь. Но раз ты сама справляешься… тогда я пойду, буду полезным для своей команды больше, чем для самостоятельного редактора. Его язвительность прозвучала, но не ядовито — скорее как лёгкая, привычная защитная реакция, которую он проявлял в разговоре с этой девушкой все время с момента встречи в офисе. Он почти в ту же секунду повернулся и направился к Юнхо с операторами, помогая им переместить штативы и собрать камеры, будто ему срочно нужно было занять руки — или голову — чем-то другим. Ари снова опустила взгляд в свои пометки, пытаясь вернуть концентрацию… но где-то глубоко внутри чувствовала странное послевкусие — как будто этот маленький разговор с ним оставил едва слышимый отголосок. Ни тёплый, ни холодный. Просто… новый. И она ещё не знала — к добру это или к беде. Уён определенно имел странный характер, который до сих пор был непонятен — он был веселым, смешным и забавным с остальными, но оставался холодным с ней как с врагом народа. Его отношение настораживало, потому что ссоры в коллективе никогда не приносят ничего хорошего, да и в целом, он имел намного больше влияния на ребят в команде, чем она. А после первой подготовки к выпуску в ее голове прочно засела мысль, что именно в этом проекте ей сейчас хочется работать, несмотря на сложные психологические явления, которые Сонхва успел попрактиковать с первым гостем, и на тяжелые истории всех подобранных и уже утвержденных для следующих выпусков героев. Но в то же время любопытный ребенок внутри хотел уже наброситься на этого наглого черного кота с вопросами о том, что же такого ему сделали женщины-редакторы, что он так резок и противоречив? Или это всё тот ночной отказ, который повлиял на его поведение? Ари как раз складывала вещи в сумку, придерживая одной рукой блокнот с пометками, а другой быстро, почти агрессивно печатала сообщение на телефоне — пальцы ударяли по экрану с той характерной бешеной скоростью, которая появляется только тогда, когда человек пытается успеть за собственными мыслями. На съёмочной площадке гул постепенно сходил на нет, но внутри неё всё ещё вибрировал остаточный рабочий адреналин, который мешался с личным от прочитанных ранее в телефоне сообщений. И именно в этот момент к ней подошёл Хонджун. Он не крался — напротив, держался прямо, будто натянутая струна, и напряжение в его плечах шагало впереди него ещё до того, как он заговорил. Голос у него был низкий, твёрдый, без попытки смягчить уголки фразы. — Нам нужно поговорить, — сказал он, остановившись рядом, но не садясь сразу на стул, словно проверяя почву под собой. Ари медленно подняла взгляд от телефона, хотя пальцы ещё пару секунд допечатывали последнюю строку, и только потом убрала устройство в сумку. Она сразу почувствовала, что Хонджун собран, и это не то состояние, из которого можно уйти лёгким словом, отшутившись. Видимо, в его было действительно что-то очень важное и серьезное, и определенно, это не нравилось Ари. Он продолжил, властно опускаясь на стул рядом: — Почему… — он прокашлялся и посмотрел на свой телефон, словно проверяя, не ослышался ли, — Объясни мне, пожалуйста, почему Минги говорит мне сейчас, что мой план по монтажу больше не нужен? Что он приступит к работе только через два дня, потому что вы с ним уже… договорились? В голосе не было злости — там была жёсткость, испытание, попытка построить контроль не только над разговором, но и общим рабочим порядком, который вдруг пошёл трещинами прямо у него за спиной. Ари вдохнула, ощущая, как неожиданное облегчение проскальзывает внутри при имени Минги, будто короткий луч света в затянувшемся дне. Его упоминание — лёгкое освобождение из оков ощущения неопределенности в новой команде, которое неизбежно накатывало каждый раз, когда в неразберихе дня звучало имя Минги, человека, который всегда был на её стороне в рабочих вопросах. И всё же внешне она оставалась спокойной, собранной. Она выдохнула чуть свободнее и улыбнулась Хонджуну, пытаясь разрядить его напряжение хотя бы взглядом. — Мы просто давно так работаем, — начала она мягко, закрывая молнию сумки. — Очень давно. Ещё с тех пор, как мы делали новостные сюжеты на национальном телевидении. Минги учил меня базовому монтажу — ровно настолько, чтобы я могла собирать смысловую основу сама. Мне не нужны монтажные листы, потому что я уже понимаю, где что должно лежать, и могу сделать это прямо в программе руками. Она слегка улыбнулась, чтобы снять хотя бы верхний слой его напряжения, замечая вопросительный взгляд Хонджуна, который вроде немного стал расслабляться при ее объяснении. — Я собираю «колбасу» — чистая логика, без красоты, просто смысл, а потом отдаю ему. Он делает уже всё остальное, собирая для нас предмастер. Хонджун моргнул — будто слова на секунду не успели попасть в нужные отделы его понимания. Он торопел так явно, что этого нельзя было не заметить: глаза на секунду расширились, брови поползли вверх, а губы будто хотели что-то сказать, но не нашли подходящих слов. Через секунду режиссер будто разморозился и наклонился вперёд, выражение лица стало озадаченно-жёстким, почти недоверчивым. — То есть… — он сделал жест, будто пытаясь поймать форму мысли в воздухе, и в паузе было понятно, что его одолевают сильные сомнения. — То есть ты сама будешь собирать по смыслам? Прямо сама? Целиком? — Да, — почти мягко повторила Ари, не повышая тон, потому что чувствовала, как внутри него перекатывается смесь недоверия, удивления и… возможно, смутного страха потерять контроль. — И не волнуйся. Я обязательно отправлю тебе ту же «кальку», что и Минги. Первым. Чтобы ты убедился, что всё складывается так, как должно. Он медленно кивнул, но взгляд оставался колючим, а в воздухе висела неуверенность, от которой трудно было увернуться. — Но почему ты не предупредила меня? — спросил он, и впервые в его голосе звучало не раздражение, а слабое, очень человеческое разочарование. — Я отвечаю за проект. Я всегда лично сижу с монтажёром, разбирая всё по кадрам. Это часть нашего процесса. Ари глубоко вдохнула — не чтобы оправдаться, а чтобы найти точные слова. И они быстро нашлись в собственном сознании. — Потому что ты знаешь мою работу, — объяснила она мягко, но спокойно, закидывая сумку себе на плечо. — И ты бы не позвал меня в этот проект без уверенности, что я сделаю качественно. И Минги не стал бы рекомендовать меня, если бы сомневался. Это не обход правил и не попытка лишить тебя контроля. Это просто метод, который работает много лет и позволяет двигаться быстрее. И я не собираюсь скрывать процесс. Ты всё увидишь первым. Хонджун медленно, устало выдохнул — так, будто сбросил часть тяжести, но не всю. Потом его брови чуть дрогнули, губы скривились в утомлённой ухмылке, в которой ещё оставалась осторожность, но уже появлялось любопытство к новому раскладу. — Ладно, — проговорил он, поднимаясь со стула. — Будем считать это экспериментом. Или… твоей маленькой авантюрой. Но я хочу увидеть эту «рыбу» сразу. Без задержек. Ари кивнула, улыбнувшись чуть теплее: — Увидишь. Утром послезавтра. Он хмыкнул — то ли из недоверия, то ли из смирения — и пошёл обратно к ребятам, оставляя за собой странное ощущение: будто ещё не принял её метод, но уже сделал первый шаг навстречу. И Ари впервые за весь день почувствовала, что смогла выстроить ещё одну тонкую, но надёжную нить доверия внутри команды, которая казалась одной из самых сложных. Сонхва догнал её уже у выхода из зала — неторопливо и ненастойчиво, так, как человек догоняет мысль, не желая спугнуть задуманное. Ари как раз поправляла ремешок сумки на плече, чтобы тот не цеплял темные длинные распущенные после рабочего дня волосы, чуть сместив вес с одной ноги на другую, будто впервые за день позволила себе стоять не «по-рабочему». Другой рукой она поправляла черный льяной костюм, который пришлось надеть, чтобы окончательно не спариться в этот сеульский летний день. — Ари, — окликнул Сонхва негромко. Она обернулась почти сразу, но без резкости — в её движении было что-то усталое, человеческое, совсем не то собранное присутствие, с которым она держалась перед камерами и командой. В глазах появилось заметное удивление и любознательность, ведь они уже попрощались со всей командой, кроме непутевого продюсера, который скрылся из зрительного зала будто несколько мгновений до этого. Сонхва остановился на комфортной дистанции, не вторгаясь в ее личное пространство. Его плечи были опущены, петличка уже снята, также как и парадный пиджак, а верхние пуговицы белоснежной рубашки были растегнуты. Его широкая грудь активно вздымалась, что было подтверждением, что он пытался успеть ее догнать, и не шел за ней всё это время, а видимо сорвался с места совершенно внезапно. — Ты сегодня удержала больше, чем интервью, — сказал он спокойно, будто констатировал факт, а не делал комплимент, который на самом деле и говорил. Ари на секунду замерла. Не потому что не ожидала этих слов — скорее потому, что они неожиданно совпали с тем, что она сама ещё не успела сформулировать. В груди что-то мягко дрогнуло, как от попадания в резонанс. Она опустила взгляд, чуть сильнее сжав ремешок сумки пальцами, и медленно выдохнула. — Это моя работа, — ответила она не сразу. Голос вышел ровный, но уже не натянутый. — Иногда кажется, что если отпустить хоть на секунду… всё развалится, и дальше уже будет не то, что было задумано, а я не люблю, когда мои затеи не реализуются. Сонхва кивнул — не в знак согласия и не в знак утешения, а так, как кивают люди, которые знают это ощущение слишком хорошо. — Оно не развалится, — сказал он мягко, слегка улыбаясь и сокращая дистанцию между ними. — Но ты можешь развалиться, если будешь держать всё в одиночку. Дай команде еще дополнительный шанс, какой бы порой неорганизованной она порой не была. Ты всё-таки вошла в мужской коллектив, а по законам психологии, мы все превращаемся в полоумных подростков, когда есть кому о нас позаботиться. Но знай, что я буду рад, если ты позволишь тоже о тебе позаботиться. Я всегда готов тебе помочь, что бы то ни было. Она подняла на него взгляд. В этом взгляде не было просьбы и не было защиты — только тихое, почти невидимое признание: я это знаю. Ари чуть улыбнулась — не той улыбкой, которой она закрывала острые углы в переговорах, а совсем другой, тонкой, короткой. — Спасибо, — сказала она просто. Сонхва на мгновение задержался, будто хотел добавить что-то ещё, но передумал. Вместо этого он лишь слегка наклонил голову — жест уважения, не поддержки, — и отступил на шаг. — До встречи, — произнёс он уже нейтрально, возвращаясь в привычную роль. — До встречи, — ответила она. Он ушёл первым, растворяясь в коридоре так же тихо, как появился. Ари осталась стоять у выхода ещё пару секунд — не потому что растерялась, а потому что впервые за день позволила себе не двигаться дальше сразу, хотелось чуть замедлиться и обдумать последнее. Плечи медленно опустились, дыхание выровнялось, и в этом коротком промежутке тишины она вдруг поняла: сегодня её действительно видели и заметили. Как настоящего знатока своего дела, но при этом Сонхва смог уловить ее уязвимость. Интересно, заметил ли он что-то еще в ее поведении уже за это время? Шагая в сторону своей машины, которую она намеренно оставила за пару блоков от адреса театра, задумалась, что каждый день нанизывает каждого члена команды и его доверие как бусинки на леску — она должна их всех связывать и держать теперь вместе, чтобы создать единое красивое украшение, которое гармонично бы смотрелось. Но Чон Уён намеренно не шел на контакт, и эпизод с мнимой помощью лишь подтверждал то, что он не особо и хотел построить диалог. А без понимания с продюсером делать проект сложно, да и козни строить — дело плёвое в медиа. Вдруг он и правда зайдет так далеко, что решит ее подставить и опозорить перед дирекцией, отчего ее выставят из проекта? Потому что сперва совет директоров явно поверит своему давнему сотруднику, чем новенькой, буквально самозванке с улицы. Ари еще долго крутила всякие мысли касаемо команды, пока ехала домой, назло собирая все пробки Сеула. Телефон снова предательски разрывался от сообщений, но ей насильно хотелось оттянуть тот момент, когда придется снова отвечать на вопросы, не имеющих оснований, лишь накопленные недовольство с раздраженностью. Поэтому мысли о работе были лекарством и спасением от столь неприятной реальности, в которой сейчас существовала Хван Ари. Впереди ждали два дня, полные монтажа, сидя в огромном пуфике или у стола в родном кабинете, что было единственным местом для укрытия в собственном доме, и прошерстывание нескольких исходников по проектам, которые ждали закрытия.

***

Вечер медленно стекал по стенам отдела, оставляя после себя тусклые отблески на мониторах, и Минги наконец остался один — только ровное жужжание техники и мягкое постукивание клавиш сопровождали его, пока он собирал слитые на сервер исходники интервью, перекладывал, вычищал лишние фрагменты, готовил аккуратный монтажный проект для Ари, которая, как он почти не сомневался, всё равно не спала и наверняка зарылась в свои параллельные дедлайны так глубоко, будто время к ней больше не имело никакого отношения. Он работал автоматически — руки знали маршрут лучше головы, взгляд скользил по таймлайну, выхватывая микропаузу здесь, лишний вдох там. Он медленно прокручивал запись, переходил с камеры на камеру, отслеживал переходы, пока на экране не появился тот самый момент — гость впервые за весь разговор улыбнулся, говоря о своей второй половинке, спокойно, по-настоящему, будто бы сбросил с плеч хотя бы часть непроговариваемой тяжести. Минги автоматически остановил воспроизведение; свет от монитора упал на его лицо, подчеркнув усталую линию скул под отросшей черной челкой и черными рабочими очками и напряжение, которое он даже не пытался с себя стряхнуть последнее время, ведь переживания о близкой подруге не проходили всё время, пока она готовилась к их первой съёмке. В том же кадре, пойманном параллельно уже другой камерой в минуту перенастройки фокуса, была Ари — чуть приподнятый подбородок, замирающая улыбка, взгляд, обронённый куда-то в сторону гостя, куда-то между, в пространство смысла, где слова перестают быть словами; это был слишком мягкий, слишком глубокий взор, почти прозрачный от того, что блеск влаги успел затуманить её глаза. Она, конечно, не знала, что её снимают в этот момент. Она всегда забывала о камерах, когда кто-то начинал говорить по-настоящему. Ари была целиком и полностью погружена в смысл и чувства, которые окутали этот момент интервью. Минги уже много раз был свидетелем этого явления — когда для этого редактора не существовало постороннего мира, потому что всё ее внимание было уделено человеческой судьбе. Только человек напротив — его история, его боль. Её природная эмпатия, которая каждый раз накрывала с головой, будто она снова и снова позволяла чужим судьбам проходить сквозь себя, была ее проклятием в жизни, но самым большим даром в работе, ведь такому не научат ни в одном университете. И монтажер, который сквозь года круглосуточных монтажей, посиделок в барах в перерывах между ними был рядом, прекрасно это замечал. Минги склонился ближе, щёлкнул клавишей, переключая на другой ракурс, но взгляд всё равно возвращался к её лицу, цеплялся за него так, будто в этом кадре было больше правды, чем он имел право видеть. И вдруг он поймал себя на мысли, от которой внутри неприятно кольнуло: раньше она так не смотрела. Раньше в этом взгляде было больше света, больше внутреннего огня. Даже когда было тяжело — глаза у Ари всегда светились, будто в ней жила неисчерпаемая энергия, тихая, но упругая. А сейчас… сейчас в них было что-то иное. Не пустота. Скорее, усталость человека, который слишком долго держался и слишком редко позволял себе опуститься. Минги откинулся на спинку кресла, медленно провёл ладонью по лицу, будто стирая собственное напряжение, и снова посмотрел на экран, на Ари, на этот её взгляд. Он наклонился ближе, будто мог разглядеть там ответ. — Так вот как ты смотришь на своего… — он запнулся, едва заметно, почти бессознательно, и только потом договорил, — мужчину, Ари. — тихо сказал он в пустоту, не меняя ритма рук на клавиатуре, а только позволив голосу прозвучать ровно и устало, почти задумчиво. — Интересно, когда ты наконец признаешься, что у тебя произошло за этот год… и подтвердишь то, что я подозреваю? И кому именно ты всё ещё пытаешься доказать, что с тобой «всё нормально»? Конечно, он знал, что она будет скрывать. Знал давно — ещё до того, как она пришла в HALAZIA, ещё до того, как её имя снова появилось в его рабочем пространстве не как «подруга», а снова как «шеф-редактор проекта». Но он не знал главного. Не знал, насколько всё зашло далеко и что стало потрясением. Не знал, в каком именно статусе она сейчас существует. Не знал, что именно произошло за этот год, что Ари будто потускнела изнутри, не сломалась, не стала слабой — но словно притушила в себе тот самый огонь, который раньше был её сердцем. Он остановил воспроизведение окончательно. Экран застыл на кадре, где Ари смотрела куда-то за пределы камеры — туда, где не было ни мужчины, ни команды, ни проекта. Только она сама и что-то, с чем ей приходилось жить молча. Минги долго смотрел на этот стоп-кадр, прежде чем снова нажать «play». Но звук клавиш снова заполнил комнату, растворив его слова и поток мыслей в шуме техники, словно они и не были произнесены вслух. Он знал: рано или поздно правда всплывёт. Вопрос был только в том, сколько ещё она сможет нести это одна — и кто окажется рядом, когда свет в её глазах погаснет окончательно или, наоборот, вспыхнет снова.

***

Гримерка пахла пудрой, лаком и чуть подпалённым кабелем от утюжков — смесь, от которой всегда тянуло в сон, хотя сейчас Уён был слишком раздражён, чтобы провалиться хоть в секунду спокойствия. Он буквально ввалился в комнату, будто его кто-то тащил за шкирку, и только там позволил себе выдохнуть так резко, что зеркало дрогнуло. На руках у него была пачка бумаг — белая, но вся иссечённая красными пометками, стрелками, скобками, линиями, похожими на следы когтей. На диване сидел Сонхва — лениво развалившийся, с полуприкрытыми глазами, будто он просто пришёл подальше от людей посидеть в своей тихой вселенной, хотя на самом деле готовился к записи одной из передач для национального телевижения. Он устроился на диванчике, забравшись ногой под себя и обнимая обеими ладонями бумажный стаканчик с зелёным чаем — чай был настолько горячим, что лёгкий пар поднимался и тонул в свете ламп вокруг зеркала. Он пил маленькими осторожными глотками, будто растягивал удовольствие. Он поднял взгляд ровно в тот момент, Уён сел напротив него, на обычном металлическом стуле, который скрипнул в момент, когда он плюхнулся на него всем раздражением сразу, бросив на стол перед собой толстую пачку распечаток. Листы разъехались, как брызги, и один даже свалился на пол, но Уён, казалось, был в таком состоянии, что если бы бумаги загорелись, он и тогда не удивился бы. Бедный продюсер вздохнул и поставил локти на свои колени и зарылся пальцами в свою черную шевелюру. — Ты видел когда-нибудь подобное? — спросил он обвинительным тоном, ни к кому конкретно не обращаясь, но явно рассчитывая, что Сонхва станет тем самым рефери, который осудит весь этот «бардак». Уён ткнул пальцем в лист, исполосованный стрелками и мелкими пометками, будто кто-то выводил рунами подробный ритуал. — Похоже на карту сокровищ, — Сонхва, не меняя позы, медленно отхлебнул чай и прищурился от жара, лениво делая устную заметку-ответ. — Или на медицинское заключение, которое печатает реаниматолог с подбитым глазом. Что-то случилось? — спросил он, снова отпивая чай из бумажного стаканчика, который ему любезно приготовил кто-то из ассистентов по съёмке. По сравнению с пыхтящим как бык на корриде продюсером, у ведущего голос был такой спокойный, будто он задавал вопрос о погоде, а не о психическом состоянии друга. — Ари. Просто… Ари, — Уён провёл рукой по лицу, будто хотел стереть раздражение вместе с кожей. Сонхва кивнул медленно и глубоко, как мудрец в сериале, который заранее знает продолжение сцены. — Ну конечно, опять бесишься на девчонку, — протянул он, закатывая глаза от того, насколько часто стал видеть своего коллегу в плохом настроении и кк часто обычно он произносил ее имя сразу же после вопроса о своем плохом настроении. — А что именно она сделала в этот раз? Убила твою бесполезную помощницу? Украла твой ужин вместе с бутылкой соджу, которая спрятана в кабинете монтажеров для твоего особого случая? Изрезала одни из твоей сотни черных джинс? — На первое я бы даже обрадовался, но… — Уён приподнял свою голову, чтобы взглянуть на Сонхва, после чего выдохнул так громко, что полка с лаками будто дрогнула от децибел, – Она перечиркнула всё! Он схватил первый попавшийся лист, развернул его и сунул Сонхва под нос. Там было что-то похожее на схему метро: стрелки, поправки, строчные буквы, маленькие, как муравьи. Ари писала от руки — мелко, чётко и каким-то вкрадчивым шрифтом, как будто каждую букву выводил ювелир. — Это что? — Сонхва жмурился и проходился взглядом по строчкам, пытаясь поймать хоть одну строку, все продолжая растягивать свой зеленый чай. — Это мои вопросы, — процедил Уён сквозь зубы, теперь недовольно постукивая одной ногой по полу слишком часто, что пятка с каблуком от сапога будто отбивала чечетку. — Те самые. Общие. Которые я должен разослать будущим гостям заранее, чтобы подогревать их интерес. И которые мы с тобой обсуждали еще тысячу лет назад. Знаешь, такие нейтральные, пустячные, милые вопросы — ну, ты понял… — М-м-м, понял, — сказал Сонхва, покивал, не торопясь и не выражая особого сочувствия. И ещё один глоток чая. — А ещё выглядит так, будто она работала над этим до трёх ночи, если судить по кропотливости пометок. Уён указал угрожающе пальцем в стакан Сонхва: — Ты не на её стороне. Я тебе запрещаю. — Я на стороне здравого смысла, — спокойно ответил Сонхва, снова поднося чай к губам. — А он говорит, что ты слишком заводишься. — Да я не завожусь! — вспыхнул Уён, а стул под ним громко скрипнул, будто не выдерживая темперамент хозяина. Сонхва даже не поднял бровь, только чуть заметнее усмехнулся. — Она забраковала всё, — продолжил Уён в том же тоне, будто рассказывает про предательство века, но теперь еще начал размахивать руками. — Все двенадцать пунктов. Сказала: «Поверхностно. Повторно. Не разогревает гостя, а ставит в позу». Что это, блять, вообще значит — в позу?! Она ещё сказала, что у меня «хаотичный стиль привлечения доверия». Да я так почти десять лет работаю, со своих еще подростковых лет! У меня хаос — это стихия, в которой я как рыбе в воде! Я и есть олицетворение хаоса, и этим и привлекаю! Сонхва хмыкнул и аккуратно отодвинул бумагу от лица, наблюдая за тем, как коллега разгорелся как помидор от такого активного всплеска возмущения. — Так может… это тоже твой порядок. Такой… особенный, знаешь. Уён сразу напрягся — плечи поднялись, брови сошлись. Теперь даже вены проступили на висках, что означало одно — Уён кипит изнутри так, что из ушей пойдет пар или он взорвется прямо в этой гримерке. — Ты туда же? Хён, это что, предательство?! Нет, слушай, она переписывает всё. И главное — эти правки. Ты можешь представить себе, что в двадцать первом веке человек делает правки вручную? На листе? Я отправил онлайн-документ с правом редактирования. Онлайн! — А ты распечатал, — заметил Сонхва. — Да потому что её почерк размером с гомункул! Я не мог это прочитать! Мне пришлось увеличить фото на телефоне до пикселей, а потом плюнуть и печатать это всё. Мой-то почерк нормальный, крупный, читаемый. А это… — он потряс листом перед лицом ведущего, отчего тот аж сморщился в лице и пытался увильнуть от трясущихся бумаг, — Я не знаю, она пишет как гном со зрением плюс сто, еще и пальцами левой ноги. Сонхва тихо засмеялся тёплым, непоспешным смешком, будто ему действительно нравилось наблюдать, как Уён разгорается, которого действительно эти хихиканья только сильнее раздражали. Чай всё еще в стаканчике так и не кончился. — Она просто старается уделить внимание деталям, Уён. Работает хорошо, ни у кого в команде нет к ней вопросов. В чём проблема? — Проблема? — Уён резко поднял голову. Его глаза сверкнули, как у человека, которого поймали на эмоции, но он так отчаянно пытался вернуть себе маску спокойного профессионала. — Она лезет в моё. В мои процессы. В мой стиль. Как будто понимает лучше меня, как я должен вести гостей. Как будто я… какой-то… не знаю… стажёр. А я не начинающий, у меня стаж десять лет, вообще-то! Я не нуждаюсь в няньке-редакторе! — Может, ты просто ревнуешь. Ну… немного, — Сонхва растянул губы в хитрой улыбке, отхлебывая чай так, что издавал соответствующие звуки хлюпанья. Уён возмутился так резко, что едва не споткнулся об собственную тень. — Что?! Перестань нести чушь! Сонхва, клянусь, я… Но Сонхва уже поднял руки в примиряющем жесте и рассмеялся открыто. — Ладно-ладно… ревнуешь не к человеку, а к профессионалу. Боишься, что она круче тебя в твоём же деле. — Она вообще никак не круче! Это… даже не обсуждается! — Уён буквально подпрыгнул на месте, обведя воздух руками так, будто собирался его побить. — Просто… просто она слишком правильная. Слишком жёсткая. Слишком… контролирующая. — А ты слишком хаотичный, — спокойно заключил Сонхва. — Вот и ладно. Баланс какой-никакой. Эти слова почему-то задели сильнее всего. Уёна будто обдало горячим. Он хотел возразить, схватиться за первое объяснение, выкрикнуть что-нибудь яркое, обидчивое, победное… но вместо этого лишь скривил губы и сжал в руках смятый лист. — Не драматизируй. Пройдёт. Ты просто привык быть главным голосом в комнате. Сонхва мягко посмотрел на него, будто видел чуть больше, чем Уён пытался показать. Он растянул губы в мягкую задумчивую улыбку и допил остаток чая. Потом развернул себе чуть удобнее место на диванчике и сказал своим спокойным, почти лекционным голосом — таким, каким говорил только тогда, когда собирался сказать что-то действительно личное: — Я всё-таки психолог по образованию, если ты вдруг забыл, — Сонхва чуть приподнялся с диванчика и отставил стакан с чаем на ближайший гримерный столик, выставив локти себе на колени и сцепив пальцы вместе, чтобы подпереть свой подбородок. Он взглядом осматривал усталого, взъерошенного друга так, будто тот был не человеком, а каким-то экзотическим зверьком, которого только что нашли в коробке из-под обуви. — И я очень отчетливо вижу, что тебя всего корёжит от мнимой противоположности, но, на самом деле, твое сознание играет с тобой — твой хаос и есть такой же порядок, как настоящий гиперконтроль, который присущ Ари. Уён недовольно хмыкнул, откинувшись на спинку стула так резко, что он снова заскрипел. — Спасибо за лекцию, которую я не запрашивал, положу ее к тем же в своих чертогах разума, как и лекции по философии из университета, — Уён саркастично буркнул, откидываясь на спинку стула, напоследок цокнув. Но даже несмотря на свой сарказм, мысль всё же требовала переваривания и дополнительного осмысления. Сонхва всегда умел сказать одну такую фразу, которая в раз отрезвляла и помогла найти истинное желание внутри. Уён нахмурился, отвернулся и взялся собирать бумаги, но секунду спустя уже тянулся к телефону. Он решил, что ему «нужна информация». Информация, то есть подтверждение, что Ари на самом деле не такая уж идеальная. Он выскочил из гримёрки так, будто воздух там внезапно закончился. Дверь мягко закрылась за его спиной, и он ещё секунду стоял, уткнувшись лбом в холодный бетон стен, выдыхая шумно, как человек, которому впервые за час дали передышку после марафона. Сердце предательски стучало от переизбытка эмоций. И вот ведь ирония — ему действительно стало легче после разговора с Сонхва. Легче, но противнее. Потому что каждая фраза застряла, как репей на шерсти: вроде бы и стряхнул, а оно всё цепляется. Сонхва был прав… что раздражало ещё сильнее. И да, его действительно корёжило — от Ари, от её аккуратного, маленького почерка, от её тихих, но убийственно структурированных замечаний. Он так и видел эти листы, исчерканные ручкой, как будто ножом: красные стрелки, мелкие буквы, сноски, неясные завитки. Пришлось распечатать, потому что в онлайн-файле она «пока не может посмотреть», зато вручную расписала так, что уёновские глаза чуть не взбунтовались. И вот он стоит сейчас в коридоре, одновременно злой, смущённый и — да чёрт бы побрал — уколотый прямо в эго. И в этот момент мысль, которую подкинул Сонхва, догнала его с задержкой. «Твой хаос — это твой порядок». Тьфу, ну кто так вообще говорит? Кто так видит людей? Он тряхнул головой, как будто мог вытрясти из неё чужие слова, но они сидели там крепко, ухмыляясь. Ладно. Дальше по плану — самое неприятное. Соён. Он ссутулился едва заметно, когда достал телефон из заднего кармана своих черных джинс. Внутри всё сжалось от отвращения — не к ней как человеку, нет, просто к факту, что он сам туда полез. Сам устроил себе эту проблему, с которой теперь придется разбираться. Перед первым интервью… чёрт, да. Он тогда был хорошенько навеселе — Минги тащил всех монтажёров в бар «чтобы снять стресс перед стартом сезона», а Уён, как происходило последнее время, переоценил свои возможности. Соён поймала его в момент, когда он был расслаблен, слегка счастлив и полностью лишён инстинкта самосохранения и слегка потерял контроль над своим телом, в том числе и органом мужского достоинства. А он… ну он не отказался от утоления животных инстинктов. Это было глупо, импульсивно и вообще никак не стоило последствий. А последствия пришли наутро, в виде десятков сообщений, будто вырезанных из самой мейнстримной девичьей романтики, которую сейчас продавали по сто штук в каждом книжном. Сердечки, «как ты?», «мне так хорошо было вчера», «может повторим» — и всё это в невыносимо мягком, сладком тоне, который он терпеть не мог в тех женщинах, которые ему искренне не симпатизировали. Только по-настоящему влюбившись, Уён мог проявлять свои дикие теплые чувства даже на публике, но для этого его сердце должно было быть полностью охвачено человеком. Но Соён явно не была претендеткой на такое. Он её избегал с тех пор почти профессионально: прятался в кабинетах, делал вид, что занят, что спешит, что не слышит. Но сегодня ему нужен был человек, который умеет что-то разузнать, потому что то, с какой скоростью она узнавала все сплетни не только офиса, но и индустрии, действительно впечетляло. Соён умела нарыть информацию на человека. Соён любила чувствовать себя полезной для Уёна. Соён любила… ну, не важно что. Только одним навыком она и была полезна своему прямому начальнику, а всё остальное меркло на фоне отсутствия сформированной лобной доли, как говорил про неё Чонхо, будучи всего на полтора года старше ассистентки. Он чертыхнулся, погасил экран и всё же заставил себя набрать ответ. Уён 15:27 Мне нужно кое-что проверить. Справишься? Подойду в пять минут объяснить. Не делай из этого романтику только. Это просто рабочая задача Сообщение улетело. Буквально в ту же секунду прилетел ответ. Соён 15:27 Как скажешь, Уён-и! Сделаю всё, что прикажешь Глаза закатились за орбиты, а в груди снова разгоралось то злобное чувство на девушку и на себя самого, что допустил ошибкуи вселенского масштаба, которую изначально было тяжело совершить. Но он известный мастер наступать на ненужные и стоящие далеко от него грабли. Уён 15:28 И не надо меня так называть. Я напомню, что я твой начальник» Соён 15:28 Да, мой строгий начальник Черт подери эту нахальную девчонку! Чтоб ее наконец родители, которые по связям ее сюда же и устроили, лишили карманных расходов! В животе неприятно ёкнуло, но что сделано — то сделано. Он сунул телефон в карман и прошёл по коридору, уже заранее морщась — не от предстоящего разговора, а от самого факта, что ему пришлось согнуться под собственной же глупостью. И где-то в глубине сознания всё ещё звучал спокойный, тёплый голос Сонхва, что произнес ему еще перед первой съёмкой: «Тебя корёжит не от неё. Тебя корёжит от того, что ты увидел своё отражение — просто очень аккуратное». Он буркнул себе под нос: — Спасибо, Сонхва… чтоб тебе зеленый чай поперёк встал. Но шаг его стал быстрее. Ему нужно было отвлечься. И, чёрт побери, справки сами себя не наведут, если хотя бы не получить простейшие данные от юристов под предлогом оформления брони в гостиницу.