Часть 10. План построен

Та неделя прошла почти незаметно для всех вокруг, но для Уёна она растянулась в странную, вязкую последовательность дней, в которых рабочие задачи сменяли друг друга с привычной скоростью, съёмочные площадки шумели голосами ассистентов и режиссёров, свет софитов выстраивался в аккуратные геометрии на лицах приглашённых героев, а монтажные таймлайны постепенно заполнялись новыми фрагментами — и всё это, казалось бы, должно было полностью занять его внимание, но на деле лишь создавалось ощущение, что между этими делами постоянно остаётся небольшая, настойчивая пауза, в которой снова и снова возвращалась одна и та же мысль. Он почти машинально доставал телефон — утром, когда ещё не до конца проснулся и, стоя у кухонного стола с первой чашкой слишком крепкого кофе, смотрел в экран так, будто там могла внезапно появиться нужная формулировка; днём, во время коротких перерывов между дублями, когда вся команда временно рассыпалась по павильону, а актёр терпеливо ждал, пока ему поправят микрофон; вечером, уже в тишине квартиры, где только мягкий свет лампы падал на спинку дивана и на лениво вытянувшегося рядом Даля — слегка недовольного черного кота, который наблюдал за хозяином с той спокойной, почти философской отрешённостью, свойственной существам, абсолютно уверенным, что все человеческие проблемы на самом деле можно было бы решить гораздо проще. Каждый раз всё происходило почти одинаково: Уён открывал их переписку с Ари, некоторое время смотрел на последнюю строку — совершенно нейтральную, рабочую, в которой не было ни следа того неприятного разговора, что остался между ними недосказанным, — а затем начинал печатать сообщение, сначала уверенно, быстро, будто наконец решил, что именно нужно сказать, но уже через несколько секунд замедлялся, перечитывал написанное, слегка морщился и, раздражённо выдохнув, стирал всё до последней буквы, потому что каждая попытка объясниться внезапно казалась либо слишком глупой, либо слишком тяжёлой, либо — что было почти хуже всего — слишком искренней. Иногда ему удавалось написать несколько предложений подряд, и тогда текст получался неожиданно честным, почти прямым: короткое признание в том, что он тогда перегнул, что его раздражение было глупым, что он прекрасно понимает собственную вину; но именно поэтому такие сообщения исчезали ещё быстрее, чем остальные, потому что отправить их означало бы окончательно признать вслух то простое и неприятное обстоятельство, от которого он всё это время пытался отмахнуться — он сам заварил эту кашу, сам превратил обычный разговор в дурацкую перепалку, сам позволил эмоциям выйти наружу там, где можно было просто остановиться и подумать. Ночью всё становилось только хуже. Темнота за окном, в которой город постепенно растворялся до редких огней далёких окон и редкого шума машин, почему-то не приносила облегчения, а наоборот делала мысли громче, отчётливее, будто в тишине им больше некуда было спрятаться; Уён переворачивался на другой бок, откладывал телефон на тумбочку, через несколько минут снова брал его в руки, открывал тот же самый диалог и начинал печатать очередной вариант сообщения, которое, как и все предыдущие, заканчивалось одинаково — долгим взглядом на экран и быстрым движением пальца, стирающим всё написанное. В какой-то момент он даже поймал себя на том, что больше времени проводит в этом бессмысленном процессе — написать, перечитать, удалить — чем в самой попытке придумать слова, и именно тогда Даль, всё это время лежавший рядом и наблюдавший за странным поведением хозяина, лениво поднял голову, прищурил глаза и недовольно дёрнул хвостом, когда очередной скомканный лист бумаги, который Уён машинально смял и бросил на стол, скатился на пол рядом с диваном. На столе действительно лежали несколько листов — старые распечатки рабочих документов, исписанные аккуратным, немного наклонённым почерком Ари, её привычными правками, стрелками, короткими пометками на полях, которые она делала во время редактирования сценария; и, сам того не замечая, Уён уже минут десять вертел их в руках, разворачивая, разглаживая, снова сминая, будто эти листы неожиданно превратились в странную физическую форму той самой мысли, от которой он не мог избавиться. Даль медленно подошёл ближе, запрыгнул на стол и уселся прямо рядом с этой бумажной кучей, внимательно наблюдая за его движениями, а затем — с той особой кошачьей точностью, которая всегда выглядит почти осмысленной — протянул лапу и толкнул один из скомканных листов так, что тот медленно скатился к самому краю стола. — Ты тоже считаешь, что я веду себя как идиот? — тихо пробормотал Уён, не особенно ожидая ответа, и Даль, естественно, не ответил; он только сел чуть ровнее, обвил лапы хвостом и посмотрел на него тем долгим, неподвижным взглядом, который можно было интерпретировать как угодно — от полного безразличия до философского осуждения. Уён вздохнул, развернул ещё один лист и некоторое время рассматривал почерк Ари, её короткие правки, которые показались ему слишком живыми для обычной бумаги, и именно в этот момент мысль, до этого едва заметная, вдруг начала складываться во что-то более чёткое, почти душевно знакомое: если прямой разговор не получается, если слова всё время застревают где-то между гордостью и неловкостью, значит, нужно подойти к ситуации так, как он привык подходить ко всему остальному — не как к серьезному разговору, а как к мимолетной ситуации, точно также, как они встретились тогда у бара. Организовать пространство, собрать людей, создать ту самую обстановку, в которой нужная сцена происходит сама собой, почти естественно, будто она всегда и должна была случиться именно так; заставить обстоятельства мягко подтолкнуть их в одну точку, где шум, смех, несколько бутылок пива и привычная компания постепенно снимут ту осторожную дистанцию, которая появилась между ними за эту неделю, и где Ари — как любой герой их интервью, попавший в правильно выстроенную атмосферу — сначала просто расслабится, перестанет защищаться, перестанет думать о том разговоре, который они не договорили. А потом, когда этот момент наконец появится, он просто подойдёт и скажет всё так, как есть — без сообщений, без бесконечных попыток подобрать идеальную формулировку, потому что иногда единственный способ сказать правду заключается в том, чтобы перестать её переписывать. Даль, всё это время внимательно наблюдавший за этим молчаливым процессом, медленно моргнул и, словно соглашаясь с какой-то своей внутренней логикой, улёгся прямо поверх расправленного листа бумаги, окончательно смяв его своим весом. — Да, — тихо сказал Уён, усмехнувшись и проводя рукой по волосам. — Примерно так. План, если честно, был немного идиотским. Но, как ни странно, именно такие планы чаще всего и работали. К концу недели в их переписке с Ари накопилось странное количество почти-сообщений — тех самых коротких, серых следов нерешительности, когда под её именем на несколько секунд появлялась маленькая пометка «печатает…», а затем исчезала так же тихо, как и возникала, не оставляя после себя ничего, кроме ощущения, будто мысль была сказана вполголоса и тут же передумала существовать. Именно на четвёртый день этого странного внутреннего заикания, когда съёмочная группа уже несколько суток работала в почти изолированной от города локации — старом загородном доме, где пахло сырой древесиной, кофе из походной кофеварки и горячими кабелями софитов, — Хонджун, сидевший за длинным складным столом с ноутбуком и чашкой уже остывающего кофе, наконец начал смотреть на Уёна тем самым внимательным, слегка прищуренным взглядом режиссёра, который привык замечать малейшие сбои в поведении людей. Он наблюдал за ним уже минут десять. Сначала краем глаза, не отрываясь от монтажного окна на экране, потом всё более откровенно, потому что странная сцена, происходящая на соседнем конце стола, начинала всё больше напоминать не работу продюсера, а какой-то бессмысленный ритуал. Уён сидел, слегка сутулясь над телефоном, потом откладывал его, потом снова брал в руки, потом машинально тянулся к лежащим рядом бумажным листам, разворачивал их, мял, снова разглаживал, будто в этом механическом движении пальцев пытался найти какое-то решение, которое ускользало от него уже несколько дней подряд. Наконец Хонджун тихо закрыл крышку ноутбука, откинулся на спинку стула и, склонив голову чуть набок, произнёс с той ленивой прямотой, которая всегда появлялась у него, когда он решал вмешаться: — Ты сегодня собираешься работать или продолжишь терроризировать телефон? Уён поднял голову не сразу. Сначала его взгляд медленно оторвался от экрана, затем скользнул по столу, словно он пытался вспомнить, где именно находится, и только потом остановился на Хонджуне с выражением лица, которое должно было изображать спокойное, почти профессиональное непонимание происходящего. — Я работаю, — ответил он с лёгким раздражением, которое, однако, прозвучало скорее автоматически, чем убедительно. Хонджун ничего не сказал. Он просто медленно кивнул в сторону стола. — Тогда почему ты уже десять минут играешься с этими бумажками? Уён опустил взгляд. На столе перед ним действительно лежали несколько скомканных листов — старые распечатки сценария, на которых аккуратным, немного наклонённым почерком Ари были внесены правки: стрелки, короткие пометки на полях, подчёркнутые слова, быстрые исправления, которые она делала во время редактирования. Он сам не заметил, как начал перебирать их пальцами, разворачивая, снова сминая, выравнивая края, будто это были не рабочие документы, а странные антистресс-игрушки, которые позволяли занять руки, пока мысли заняты чем-то совсем другим. Хонджун наблюдал за этим ещё несколько секунд. Потом тихо хмыкнул. — О, – повисла короткая пауза, наполненная только тихим гулом техники и далёкими голосами ассистентов, обсуждающих свет в соседней комнате, — Понятно. — Что понятно? — Уён поднял бровь. Хонджун пожал плечами так лениво, будто это было самое очевидное наблюдение на свете. — Ничего, — спокойно сказал он. — Просто у тебя вот это лицо, когда ты совершил какую-то очередную глупость. Уён коротко усмехнулся, откинувшись на спинку стула. — У меня всегда такое лицо. — Нет, — возразил Хонджун с той ленивой уверенностью, с какой люди иногда опровергают чужие оправдания, — обычно ты этим гордишься. А сейчас… — он сделал паузу, поднимая чашку кофе, — страдаешь. Он сделал медленный глоток, поморщился от остывшего вкуса и поставил чашку обратно на стол, всё так же наблюдая за Уёном с лёгким интересом человека, который неожиданно обнаружил перед собой довольно предсказуемый сюжет. — Попробуй перестать думать об этом как о разговоре, — добавил он почти между делом. Уён нахмурился. — А как? Хонджун слегка наклонил голову и пожал плечами. — Как о продакшне, — Уён машинально поднял бровь. Хонджун развёл руками. — Ты же продюсер. Организуй всё вокруг так, чтобы нужная сцена произошла сама. Он сказал это почти шутя, без особой серьёзности, словно просто бросил в пространство случайную мысль, а затем снова открыл ноутбук и вернулся к монтажному таймлайну, будто разговор на этом был исчерпан. Но Уён в этот момент замер. Он смотрел на скомканный лист бумаги в своей руке так, словно вдруг увидел его впервые — на аккуратный почерк Ари, на стрелки и правки, на чуть смятые края бумаги — и где-то на заднем плане его мыслей та случайная фраза, произнесённая Хонджуном почти без намерения, начала медленно раскручиваться, превращаясь сначала в слабую, почти смешную догадку, потом в более чёткую конструкцию. Если он не может просто подойти к Ари и сказать всё прямо… Если слова каждый раз застревают где-то между неловкостью и упрямством… Значит, нужно сделать то, что он умеет лучше всего. Не разговаривать, а организовать, создать ситуацию. Выстроить пространство так, чтобы разговор произошёл сам — почти естественно, как сцена, которая складывается из света, людей, шума, смеха и пары бутылок пива, когда напряжение растворяется в привычной компании, а осторожная дистанция, появившаяся между ними за эту неделю, постепенно становится менее ощутимой. Чтобы Ари — как любой герой их интервью, попавший в правильно выстроенную атмосферу — сначала расслабилась. А потом… Потом он просто подойдёт и скажет всё, как есть. Уён медленно расправил скомканный лист, разгладил его ладонью, будто приводя в порядок не столько бумагу, сколько собственные мысли, и тихо усмехнулся. Мысль, брошенная Хонджуном почти между делом, сначала продолжала звучать в голове Уёна как лёгкая ирония — случайная реплика, сказанная человеком, который привык смотреть на любую человеческую драму как на ещё одну сцену, требующую правильной постановки, — но чем дольше он сидел за столом, машинально разглаживая смятые листы бумаги с почерком Ари, тем отчётливее в этой фразе начинала проступать знакомая, почти профессиональная логика. Если разговор не получается выстроить напрямую, если каждое сообщение превращается в короткий, неловкий черновик, который исчезает быстрее, чем появляется, значит, возможно, дело вовсе не в словах. Возможно, дело в сцене. И именно поэтому через пару минут, когда он окончательно поймал себя на том, что снова смотрит на телефон, не печатая ничего нового, Уён пришёл к решению, которое показалось ему куда более привычным, а значит — почти гениальным в своей простоте. Если не получается напрямую, значит, нужно действовать через систему. Через ту самую систему, которую он знал лучше всего — через команду, через пространство съёмки, через маленькие, почти незаметные сдвиги обстоятельств, которые в итоге складываются в нужную конфигурацию. Когда ассистент громко объявил, что до начала записи остаётся пять минут, и привычная предсъёмочная суета начала постепенно собираться в плотный, сосредоточенный ритм, Уён наконец оттолкнулся от стены, у которой стоял последние несколько минут, наблюдая за тем, как команда занимает свои позиции, и почти ленивой походкой направился к звуковому столу. Он двигался неторопливо, с тем спокойным видом человека, который просто идёт проверить рабочий процесс, хотя внутри уже выстраивал довольно аккуратную, почти продюсерскую операцию. Чонхо его приближения действительно не заметил. Он сидел, слегка сутулившись над пультом, сосредоточенно вслушиваясь в звук через большие студийные наушники, и время от времени делал короткие, точные движения пальцами по регуляторам, будто настраивал не технику, а какой-то сложный музыкальный инструмент, слышимый только ему одному. В его позе было то спокойное, почти упрямое погружение в работу, которое всегда появлялось у людей, привыкших полностью растворяться в процессе, и потому всё остальное — разговоры вокруг, движение ассистентов, шуршание кабелей — словно существовало где-то на периферии его внимания. Уён остановился рядом, опёрся локтем о край стола и несколько секунд просто наблюдал за ним, давая себе время подобрать правильный тон, после чего тихо, почти буднично произнёс: — Скажи Ари, что у нас проблемы со звуком и нужна её консультация вечером. Чонхо не поднял головы. Он даже не снял наушники. Только один глаз медленно открылся и лениво скользнул вверх, оценивая стоящего рядом Уёна с тем самым выражением спокойного скепсиса, которым он обычно встречал любые идеи, требующие участия в чужих планах. — Ты понимаешь, что это тупая идея? — произнёс он ровно, почти без эмоций. Уён пожал плечами с тем невозмутимым видом человека, который обсуждает не собственную хитрость, а философскую теорию о природе человеческих решений. — Все хорошие идеи сначала звучат тупыми. Чонхо несколько секунд молчал, потом медленно снял наушники, откинулся на спинку стула и наконец посмотрел на него полностью — долгим, внимательным взглядом, в котором почти физически читалась мысль: я сейчас наблюдаю очень странное явление природы. — Это не выглядит как хорошая идея, — спокойно сказал он. Он уже собирался вернуть наушники на место, но вдруг остановился, скользнув взглядом сверху вниз по фигуре Уёна, и в этом взгляде внезапно появилась лёгкая, почти исследовательская настороженность. — И что это на тебе вообще? Уён машинально опустил взгляд на себя — на аккуратно заправленную чёрную рубашку с мягко закатанными рукавами и прямые тёмные брюки, которые выглядели настолько непривычно на фоне его обычной растянутой футболки и кроссовок, что даже он сам время от времени ловил себя на странном ощущении, будто случайно надел чужую одежду. Чонхо тихо хмыкнул. — Ты будто подготовился к какому-то специальному событию, — он чуть наклонил голову, прищурившись. — Или свиданию. Уён медленно повернулся к нему всем корпусом, скрестил руки на груди и театрально поднял бровь, словно собирался сейчас прочитать лекцию о человеческой логике. — Чонхо. — М-м? — Ты правда думаешь, что я стал бы наряжаться ради свидания? Чонхо пожал плечами с той спокойной уверенностью, с которой люди иногда озвучивают единственную, на их взгляд, очевидную версию происходящего. — Это единственное логичное объяснение. Уён наклонился чуть ближе, понизив голос до ленивого, почти конспирологического шёпота: — Ты вообще когда-нибудь видел девушку без одежды? Чонхо на секунду завис. Пауза длилась ровно столько, сколько нужно было его мозгу, чтобы оценить вопрос и решить, стоит ли вообще вступать в эту странную дискуссию. Потом он совершенно невозмутимо ответил: — Нет. Уён довольно ухмыльнулся. — Я так и думал. — Это была попытка оскорбления? — Чонхо прищурился. — Нет, — спокойно ответил Уён. — Это была научная гипотеза. Он снова опёрся на стол, слегка наклонившись к пульту, и кивнул в сторону павильона, где уже начинала собираться съёмочная команда, свет постепенно выстраивался в нужные углы, а ассистенты тихо переговаривались, проверяя последние детали перед записью. — Так что? Поможешь? Чонхо несколько секунд молча смотрел на него — тем самым долгим взглядом человека, который прекрасно понимает, что его пытаются втянуть в чужую историю, но уже почти смирился с тем, что избежать этого всё равно не получится. Наконец он тяжело вздохнул, снова надел наушники и включил мониторинг звука. — Ладно, — он сделал несколько быстрых движений пальцами по пульту и добавил сухо, — Но если это закончится катастрофой, я скажу всем, что предупреждал. Уён тихо усмехнулся. — Отлично. И, уже разворачиваясь к съёмочной площадке, бросил через плечо с той довольной лёгкостью человека, который только что привёл первый элемент своего плана в движение: — Тогда ты будешь единственным человеком в комнате, кто всё сделал правильно. Чонхо несколько секунд смотрел ему вслед, потом покачал головой и тихо пробормотал себе под нос, возвращаясь к настройке звука: — Это и так обычно так. Съёмка закончилась тем самым тихим, почти облегчённым выдохом, который всегда проходит по площадке после команды «снято», когда напряжение, незаметно державшее всех в узком коридоре внимания, начинает медленно растворяться в обычной человеческой суете: ассистенты собирают кабели, операторы осторожно снимают камеры со штативов, кто-то уже обсуждает удачные дубли, а кто-то устало потягивается, будто только сейчас вспоминает, что у него есть спина и плечи. Уён несколько минут стоял в стороне, наблюдая за этим привычным послесъёмочным ритуалом с той отрешённой внимательностью, которая появляется у людей, когда их мысли на самом деле находятся где-то совсем в другом месте. Он механически отвечал на пару рабочих вопросов, кивнул ассистенту, который спрашивал про следующий график, даже коротко обсудил с Хонджуном один из дублей — но всё это происходило почти автоматически, как фоновый шум, потому что внутри его план, едва начавший складываться несколько часов назад, постепенно требовал следующего шага. И следующим шагом был Сонхва. Найти его оказалось несложно. Он, как и почти всегда после съёмок, стоял у кофемашины в небольшой гримёрке, где жёлтый свет ламп отражался в зеркалах, на столах лежали разбросанные кисти для макияжа и салфетки, а воздух был наполнен слабым запахом пудры и свежесмолотого кофе. Сонхва держал в руках чашку, терпеливо ожидая, пока аппарат закончит свою медленную, слегка ворчливую работу, и выглядел при этом так спокойно и собранно, будто последние несколько часов вовсе не провёл на съёмочной площадке. Уён остановился в дверях на секунду, наблюдая за этой почти медитативной сценой, потом тихо вошёл и прислонился плечом к косяку. — Просто будь там, — сказал он наконец. Сонхва не сразу отреагировал. Он дождался, пока кофемашина с тихим щелчком закончит работу, аккуратно взял чашку, сделал небольшой глоток и только потом поднял взгляд поверх края фарфора — спокойный, внимательный, тот самый взгляд, которым люди его профессии обычно смотрят на пациентов, ещё не сказавших ни слова. — Где именно «там»? — спросил он очень спокойно. Разношерстные просьбы Уёна без контекста уже давно его не удивляли, но в этот раз он звучал совсем странно. Уён на секунду задумался, словно проверяя, насколько честно готов сформулировать собственный план. — В баре, — сказал он наконец. — Когда мы туда всех вытащим. — «Мы»? — Сонхва чуть приподнял бровь. — Я и… обстоятельства, — неопределённо ответил Уён. Сонхва сделал ещё один медленный глоток кофе, продолжая смотреть на него с тем тихим интересом, который обычно появляется у человека, когда он уже начинает понимать структуру чужой истории, но пока позволяет собеседнику самому её рассказать. Уён выдохнул. — Просто будь там, — повторил он чуть спокойнее. — Если всё пойдёт плохо… спаси ситуацию. Несколько секунд Сонхва молчал. Потом опустил чашку, слегка наклонил голову и произнёс с той мягкой иронией, которая неизменно появлялась у него, когда кто-то пытался использовать его профессиональные навыки в бытовых катастрофах: — Ты просишь психолога присутствовать на эмоциональной катастрофе, правильно понимаю? Уён коротко усмехнулся, но на этот раз в этой усмешке было заметно меньше привычного сарказма. — Я прошу друга быть рядом, если я облажаюсь. Слова повисли в воздухе неожиданно для обоих. Уён был человеком, что умел выражать любовь к женщинам, но слегка неумехой, когда дело доходило до мужской дружбы. Для него также было не совсем принято признаваться на чистую, трезвую голову в таких вещах. Сонхва несколько секунд просто смотрел на него очень внимательно, но без попытки что-либо анализировать вслух, будто проверяя, не последует ли за этой фразой привычная шутка, которая всё превратит в лёгкий разговор. Но шутки не было. Уён стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел куда-то мимо зеркала, будто сам не до конца понимал, как именно оказался в этой ситуации. Наконец Сонхва тихо вздохнул. — Это звучит честнее по отношению ко мне, — сказал он. Он сделал ещё один глоток кофе, чуть повернулся к зеркалу, словно собираясь выйти из комнаты, и добавил уже почти без лишних утруждений: — Хорошо, — пауза. — Я буду там. Уён кивнул коротко, в знак немой благодарности, и уже собирался выйти, когда Сонхва вдруг тихо добавил ему вслед: — Но у меня один вопрос, — Уён остановился. — Какой? Сонхва чуть повернул голову, и в его голосе снова появилась та спокойная, почти терапевтическая любознательность, которую он редко мог полностью отключить даже вне работы. — Ты вообще понимаешь, что планируешь? —Уён на секунду задумался. Потом лениво усмехнулся. — Конечно. Эмоциональную катастрофу. Сонхва тихо хмыкнул. — Тогда хорошо, что ты позвал психолога. И заметно, что ты приоделся по такому поводу. К тому моменту, когда разговор с Сонхва был тихо и почти незаметно закрыт коротким согласием, но очередной заметкой про внешний вид продюсера, план в голове Уёна уже начал складываться в привычную для него продюсерскую конструкцию из небольших, аккуратных перемещений людей и обстоятельств, которые по отдельности выглядели совершенно невинно, но вместе постепенно создавали нужную сцену. Чонхо был первым элементом. Сонхва — страховкой. Но настоящий двигатель всей этой истории должен был быть кем-то другим. Юнхо. Найти его оказалось даже проще, чем Чонхо или Сонхва, потому что Юнхо, как это обычно и происходило после долгой съёмки, уже успел переместиться в маленькую комнату рядом с павильоном, где на столе стояли пластиковые стаканчики, пустая пачка печенья и ноутбук с открытым монтажным окном, которое он, впрочем, уже почти не смотрел, лениво прокручивая ленту на телефоне и время от времени делая глоток слишком сладкого энергетика, потому что эта сладкоежка накинется на все, что попадется на глаза и содержит убойную дозу сахара. Он поднял голову, когда Уён вошёл в комнату, и несколько секунд просто молча смотрел на него, слегка прищурившись, тем внимательным взглядом, когда человек замечает детали быстрее, чем успевает сформулировать мысль. — Стой, — сказал он вдруг. Уён остановился на полпути к столу. — Что? Юнхо медленно скользнул взглядом сверху вниз. — Что это на тебе? Уён автоматически опустил глаза на свою одежду — на аккуратно заправленную чёрную рубашку с мягко закатанными рукавами, на прямые тёмные брюки, которые выглядели настолько непривычно на фоне его обычных растянутых футболок и рваных джинс, что даже он сам время от времени ловил себя на странном ощущении, будто случайно надел чужую форму. Юнхо тихо хмыкнул. — Интересно, — снова пауза. — Ты либо идёшь на очень важное совещание, о котором я почему-то не знаю… — он наклонил голову, будто проверяя вторую версию, — либо на свидание. — Ничего из этого, — Уён закатил глаза и лениво опёрся бедром о край стола. — И перестаньте уже обращать столько внимания на мой внешний вид, что вы все заладили, как будто я белая ворона! Юнхо продолжал смотреть на него с лёгким, почти исследовательским интересом, потом пожал плечами и сделал ещё один глоток энергетика. — Ладно. Тогда что ты хотел? Уён на секунду задумался, подбирая тон — такой, чтобы мысль прозвучала достаточно случайно и при этом достаточно убедительно. — Слушай… — сказал он наконец, будто эта идея только что пришла ему в голову. — Мы так и не отметили первые выпуски. — М-м, – Юнхо слегка нахмурился, дожевывая последнюю шоколадную печеньку, раскрашивая ее себе на бежевый джемпер. Уён продолжил, делая вид, что просто размышляет вслух. — И вообще… команда как-то выдохлась, — Он кивнул в сторону коридора, где всё ещё слышались голоса техников и ассистентов, заканчивающих разбирать оборудование. — Мы же уже сколько дней пашем без нормальной паузы. Юнхо несколько секунд молчал, медленно прокручивая эту мысль у себя в голове. Он был из тех людей, которые не спешат соглашаться, но если идея им кажется логичной, они принимают её почти мгновенно — как будто решение давно лежало где-то рядом, просто ждало, когда кто-то его озвучит. — Может… — сказал он наконец, — всем сходить куда-нибудь? Уён пожал плечами с самым невинным видом, на который был способен. — Было бы неплохо. Юнхо снова задумался на секунду, потом кивнул сам себе, словно окончательно принял внутреннее решение, и уже через несколько секунд его пальцы начали быстро бегать по экрану телефона, отложив ту самую печеньку на край стола, вытерев неряшливо тыльной стороной ладони крошки, от чего брезгливый Уён лишь сморщился. — Ладно, — пробормотал он, дожевывая кусок. — Сделаем. Уён наблюдал за этим процессом с тем спокойным выражением лица с легкой брезгливостью, которое скрывало почти детское удовлетворение человека, только что аккуратно толкнувшего первую доминошку в длинной цепочке событий. Через пару часов, когда съёмочный день окончательно закончился и команда уже начинала расходиться по машинам и такси, телефон Уёна тихо завибрировал. В общем чате появилось новое сообщение. Юнхо: «Сегодня вечером бар. Отмечаем первые выпуски. Все обязаны прийти!!! Кто последний — таскает штативы на следующей съемке» Несколько секунд Уён просто смотрел на экран, медленно прокручивая сообщение вверх и вниз, словно проверяя, не исчезнет ли оно случайно. Потом уголок его губ слегка поднялся. План, который ещё утром казался немного абсурдным, начинал работать именно так, как он и рассчитывал. Он уже собирался убрать телефон в карман, когда дверь комнаты снова приоткрылась и в проёме появился Юнхо, который, видимо, что-то забыл и вернулся за рюкзаком. Он остановился на секунду, снова оглядел Уёна с ног до головы и вдруг усмехнулся. — Кстати. — Что? — Уён поднял бровь. Юнхо закинул рюкзак на плечо и кивнул на его рубашку. — Если честно, ты сейчас выглядишь так, будто не в бар собираешься. А едешь куда-то поздно ночью выполнять обязательства мальчика по вызову. Уён медленно повернул голову в его сторону. — Юнхо. — М? — Я начну брать с тебя процент. Юнхо рассмеялся и, уже выходя в коридор, бросил через плечо: — Тогда хотя бы рубашку погладь. Дверь закрылась, а Уён на секунду остался стоять посреди комнаты, тихо усмехаясь. План работал. И, если всё пойдёт так, как он рассчитывал, к вечеру сцена будет готова.