Часть 9. Дом как личная каторга

Ари возвращалась домой после сложной съёмки Халазии. Они снимали лайв-материалы для нового интервью: герой вместе с Сонхва гулял по знакомому парку, где провёл половину детства, и рассказывал о семейном укладе. Гость, один из популярных инфлюенсеров, признался, что в детстве родители постоянно давили на него, требовали быть лучшим, поступить в лучший университет, а затем обеспечивать семью, будто у него не было права ни на ошибку, ни на собственную жизнь. Во время прогулки диалог шёл удивительно чисто, почти без вмешательства. Ари слушала их в наушник за камерой, но едва ли произнесла хоть одну подсказку — Сонхва уверенно шёл по линии доверия, герой открывался сам, и редактор в ухе, как бы странно это ни звучало, была просто не нужна. Поэтому съёмка закончилась быстрее обычного: после лайвов они добили перебивки для кадров и заставок на монтаже — максимум полчаса — и могли расходиться. А это обычно ребята уже делали без участия редактора. Хван Ари настолько умоталась, что без тени вины уехала домой раньше остальных, пока братья Чон — Юнхо и Уён — снова сцепились из-за того, как лучше передать исходники в монтаж: онлайн или на физических носителях. Уён, как обычно, нажаловался Хонджуну, что оперпост «не слушается продюсера», а Юнхо начал передразнивать каждую его фразу и обозвал «беспризорной ябедой-корябидой из ясельной группы», ещё и подражал его часто срывающемуся высокому голосу и характерной жестикуляции. Уён обиженно цокнул — от души, закатив глаза так, что они будто сделали оборот в 360 градусов, — и вернул исходники на металлических флешках оператору по требованию Хонджуна, который в сердцах пообещал, что если они ещё раз придут к нему с подобным «дебильным вопросом», то он обоим урежет по два ежегодных выходных. Ари успела увидеть этот цирк в окно своей машины, припаркованной за квартал от парка. Лишь усмехнулась: «Ей-Богу, как дети! Один папочка, пять драчунов, и Сонхва — вечная нянька-психолог в придачу». Ари ехала под любимые песни в череде сеульских пробок домой, в один из зажиточных жилых районов, где жил обеспеченный люд. Все время она отстукивала пальцами на руле ритм песен, что играли из ее плейлиста, потому что съёмки прошли хорошо, всё прошло удивительно гладко, и не было ни одной причины, чтобы расстроиться. Кроме одной. Маленькой и большой одновременно: приближающийся вечер и мужчина, с которым уже много лет идет плечом к плечу, но не сердцем. Единственное, что способно было испортить настроение. В этот период их совместной жизни тяжело было сказать про них как про счастливую пару, потому что даже она сама уже не была уверена в том, что их союз — это больше, чем просто привычка, автоматизированный уклад жизни и прагматичное партнерство. Такие нежные слова, как «любовь всей моей жизни», «любимый», «мой избранник», уже не то, что не звучали при рассказах людям, — они даже не проговаривались в голове, когда Ари думала о нем. Всё так сильно изменилось за последние пару лет, пока они разбирались с одними проблемами, а потом с трагедией, которую Ари носила в своей израненной от в миг потерянного счастья душе так глубоко, что вряд ли когда-то сможет это забыть, отчего пропасть между ними выросла до размера марианской впадины. Столкновение лицом к лицу, если он придет раньше времени, — единственное, что могло испортить вечер, Но даже этот факт терял силу перед её восторгом от предстоящего монтажа и рабочей эйфории, которая ещё держалась под кожей и сковывала все нервные окончания в теле. Всё выполнялось, как всегда, на автомате: она спустилась на своем черном седане в подземный паркинг под последние аккорды любимых песен Imagine Dragons, вышла из машины, чуть подпрыгивая в такт, и ещё пару минут напевала себе под нос, пока шла к лифту. Ни один сосед не попался на пути — благо, время было между ужином и поздним вечером, когда паркинги уже пустели от посетителей, все добропорядочные семьянины уже сидели в своих квартирах и смотрели кино и сериалы. В отличие от жильцов квартиры 1117. Она вошла в просторную квартиру, и почти сразу её окутало то мягкое полумракное спокойствие, которым это место всегда встречало её после долгого дня. Высокие панорамные окна тянулись вдоль гостиной и кухни, открывая ночной Сеул во всей его металло-каменной красе: огни домов, небоскребов, как россыпь холодных звёзд, отражались в стекле, будто в огромном аквариуме, где плавала жизнь, к которой она уже давно не принадлежала, потому что достаточно пробила себе место и в работе, и в жизни, что друзей осталось немного и то, все они в основном бывшие коллеги, а работа сама падала ей в руки. В прихожей включался плавно свет, золотистыми островками подсвечивая светлое дерево пола и отражаясь на бежевых фактурных стенах; тишина почти звенела в ушах Ари после наполненного разными звуками улицы дня. Квартира встретила её привычным молчанием, но стоило сделать пару шагов вперёд, как из полумрака гостиной поднялась маленькая, пушистая тень, издавая приглушенный топот. Небольшая светлая длинношерстная кошка, с пепельными лапками и хвостом, с такой же дымчатой мордочкой, будто припорошенной золой, сидела по-царски на подлокотнике дивана и смотрела на хозяйку своими огромными голубыми глазами — чистыми, как глубокий лёд на замерзших пресных реках. Она очень тихо мяукнула, будто поприветствовала долгожданного жителя, но не бросилась под ноги — просто наблюдала, как Ари, уставшая и слегка разгорячённая от долгого дня, почти автоматически скидывает обувь, включает мягкий свет и проходит дальше, оставляя за собой лёгкий след усталости. Она, пройдя по небольшому коридору, провела ладонью по стене, включая освещение в гостиной — лампа у большого молочного дивана вспыхнула мягким янтарём, отражаясь на гладком столе из тёплого дерева. Вся комната выглядела так, что кто-то выстроил её для спокойных вечеров в одиночку или большой компании: аккуратные диванные подушки к полу, широкая деревянная обеденная необрамленная в четкую фигуру поверхность, несколько книг, оставленных как попало, и ощущение, что здесь всегда пахнет семейным уютом, немного душевным спокойствием и чуть-чуть молодежным нравом. Девушка обставляла эту квартиру, скрупулезно высиживая с дизайнером по несколько часов в день, выбирая каждую деталь, каждый оттенок так точно, что ремонт задержали на пару месяцев из-за отчаянных поисков нужных красок и материалов по всему миру. Эта квартира была апогеем ее совместной жизни с мужчиной, которого она знала со времен, когда только начинала работать журналисткой на национальном телевидении. Но та самая трагедия омрачила их жизнь так, что они так. не отпраздновали новоселье даже с собственными семьями. Тогда праздник показался бы как пир среди чумы, да и Ари сама бы не выдержала, ведь одна комната из всего множества так и не была обставлена до конца, остановившись на этапе покраски стен. Через голосовой помощник Ари включила музыку, что играла в ее машине, и квартира тут же ожила: звуки инструментального пианино не громко, но уверенно, как это свойственно инструменту, заполонили собой пространство от кухни до дальнего угла гостиной, где находился её кабинет — такая же стеклянная коробка с обзором практически на всю линю горизонта на Востоке, с рабочим столом у самого окна. Вечерний свет от монитора отражался бы в стеклопакетах, если бы он был включён, но сейчас кабинет был пока погружен в темноту, как будто ждал, пока хозяйка этого пространства снова окунётся в свою любимую работу. В момент внезапной музыки животное слегка качнуло головой, лениво, по-кошачьи оценивающе всё происходящее и движимое человеческое тело рядом с ней, и медленно легла на живот, свесив лапу вниз, будто решив: да, порядок снова в мире восстановлен, хозяйка дома. По пути в душ она расстёгивала одежду и оставляла её на тёплом полу — так, как делала всегда, когда знала, что ближайшие часы будет совершенно одна. Все равно никто не увидит этого, потому она может устроить бардак, который вскоре уберет. А кошка принимала это равнодушно и привычно, будто давно смирилась с её периодическими хаосами, зная, что через несколько часов она всё соберёт обратно, расставляя вещи так аккуратно, будто и не устраивала маленькие бури. Поэтому когда Ари пошла в сторону ванной, расстёгивая на ходу молнию темных синих джинс и бросая белую футболку на тёплый пол, пушистый комок всё так же хранила молчаливый контроль над происходящим. Следила взглядом, наклоняя мордочку, словно одобряла: ну наконец-то, можешь расслабиться. И только когда дверь ванной закрылась, она зевнула, мягко вытянулась и перепрыгнула с дивана на ковер — проверить, что там за вещи оставлены, согреться их остаточным теплом любимого представителя человечества. Час она наслаждалась водой, музыкой и той почти детской, прозрачной свободой, что накатывала на неё в такие вечера. Потом, надев любимые атласные тёмные шорты и светлую майку, набрала короткое сообщение, получила ответ, что ужин не нужен, и без колебаний достала хорошо спрятанную бутылку вина. Перелила его в огромную кружку для кофе — привычка, ставшая ритуалом, чтобы никто не задавал лишних вопросов, если вдруг вернётся раньше, — и, не включая яркого света, ушла в кабинет. Там, за широким столом у стеклянной стены, где город лежал перед ней как на ладони, она открыла ноутбук и целиком провалилась в работу, не замечая, как ночь незаметно окончательно вступила в свои права, когда в ближайших зданиях тоже погасали маленькие квадратные огни, словно стирая очертания мира за окном. Ари за своей работой совсем не заметила, как за окном наступила ночь и все окончательно померкло, ведь разговор в ноутбуке и его редактура, которую она обещала к завтрашнему утру прислать Минги, чтобы тот отдал их общему другому заказчику это через день, целиком завладели ее вниманием. Через пару часов наблюдения исподтишка и вслушиванием в характерный стук клавиш, Бёль появилась в кабинете неслышно, как обычно — тенью, будто появилась из самого вечернего воздуха, который просачивался в комнату сквозь огромные окна. Несмотря на светлое тело, ее всегда тяжело было разглядеть в темноте, потому что лапки сливались с чернотой. Ари сидела, сгорбившись над монтажной программой, пальцы бегали по клавиатуре, периодически отвлекаясь на кружку, но мысли сбивались, плутали. Сцена с Уёном — вернее, обрывок их короткого, колючего разговора в гримёрке — то и дело всплывал перед глазами, мешая выстроить логическую линейку эпизодов. «Ты вообще-то могла бы хотя бы предупредить…» — его голос звучал слишком ясно в сознании, слишком близко, будто он стоял прямо за её спиной, а не всплывал из воспоминаний. Он был как назойливая муха даже в ее собственной голове, а не только на съёмках! Да что это такое? Как этот черный слащавый кот так заинтересовал ее? Ведь он действительно был уникален по своей натуре — совершенно не типичен для успешного продюсера, обычно такие — это серьезные дядьки, а этот дай бог дотягивал до звания «дядечьки». Он был слишком добрым, слишком преданным команде и делу, слишком обходительным и даже самоотверженным для их героев, отдавая последние силы на сложнейших съёмках. Был готов поехать на другой конец света, чтобы договориться лично о съёмке в нужной локации, обзванивал в ночи прокаты оборудования, потому что другая бригада увезла их комплекты в командировку, в то время как Юнхо рыдал на техническом складе и причитал, что всё потеряно и его карьера угроблена. Он даже ей помог со сценарием, когда она забыла принести печатные копии на мотор — доболтался с владельцем площадки, чтобы те распечатали две кипы бумаг. Чон Уён с каждым днём раскрывался всё больше, и Ари это невероятно завлекало. Возможно, ее внутренний психолог жаждал новой жертвы, который помогал во время написания вопросов для героев, чтобы те показали свою натуру. А может… Ари раздражённо щёлкнула мышкой, пытаясь поймать нужный таймкод, но рука предательски дрогнула. Она вздохнула, запрокидывая голову к потолку, и только тогда услышала мягкое, почти печальное «мрр-у?». Бёль сидела на полу у её ноги, глядя так, будто хозяйка нарушила какой-то древний кошачий закон о пропорции проявления внимания в сутки. — Не сейчас, Бёль… — пробормотала Ари, но кошка сделала ровно то, что делала каждый раз, когда чувствовала в хозяйке хоть малейшее внутреннее бурление. Подскочила на колени — легко, мягко, точно — и без единого сомнения легла прямо на клавиатуру за секунду. От этого на компьютере переменилось несколько кадров в программе, а после чего открыла недавно сохраненный файл с проектом прошлого интервью Халазии, которое они снимали пару дней назад. На экране застыл кадр: Уён, чуть склонённый вперёд, в том дурацком черном полурваном огромном свитере, что скрывал жилистое тело, и с хмурым выражением лица. Его взгляд был тут ещё более подозрительным, чем обычно. Волосы были закинуты назад черными солнечными очками, которые он поднял со своего необычной, с продолговатой горбинкой формы носа на затылок, от чего удлиненная челка приоткрыла вид на аккуратные уши с кучей проколов в мочках и на хрящах и сигаретой за одним, а на шее висела достаточно массивная цепь. Он явно был чем-то недоволен в тот момент, но Ари уже не помнит, потому что за время мотора Чон Уён возмущается тысячу и один раз, но оно того всегда стоит. Потому что собрав первое интервью, она уже видела плоды работы продюсера — картинка, локации и весь визуальный ряд был идеален. — Бёль… пожалуйста, — Ари попыталась её подвинуть, но кошка растянулась, как будто занимая собой всё пространство, которое занимал внутри ее мыслей этот человек. Морда уткнулась в край ноутбука, а хвост уверенно накрыв ей запястье, будто специально показывала всем видом: не трогай, хватит работать, хватит думать о нём так нервно. Пальцы Ари остановились. И только теперь она почувствовала — как сильно сжимала мышку всё это время, что всматривалась в кадр и как предательски участился пульс в груди. Да не может быть такого… — Он меня бесит, слышишь? — тихо выдохнула она, и голос предательски дрогнул. — Ты видела его? Этот человек-ураган, человек-катастрофа. Он делает всё неправильно. Абсолютно всё, кроме своей работы, и то, чаще всего вечно мне мешает и действует на нервы. Еще теперь и дуется, как мальчишка. Абсолютно не мужское поведение! Бёль не шевельнулась, всё также настырно валяясь прямо перед ноутбуком. Но её уши чуть повернулись вперёд — значит, слушает. Она будто недовольно дернула своим черным носиком, что означало лишь одно: она слушает, но не верит словам своей хозяйки. — И… — Ари замолчала, потому что внутри шевельнулось то самое странное чувство, которое она старалась даже не обозначать. — И почему оно… цепляет? Почему он вообще… сидит у меня в голове, когда я дома и занимаюсь другим проектом? Кошка приоткрыла глаза — две чистые, ледяные, внимательные голубые линии. И Ари вдруг показалось, что Бёль смотрит так, будто знает ответ. Будто давно видит, как хозяйку качает между раздражением и чем-то, что она сама себе не признаётся. — Ну ясно, ясно, не смотри на меня так, — она погладила мягкий бок Бёль. — Я просто устала. Он просто… раздражающий. Я просто слишком много работаю и начинаю изучать его на подкорке, как и всех героев. Всё очень просто, у меня профдеформация, и всё. И вообще это ты его включила, как 25-й кадр! Я делала другой проект! Бёль медленно, лениво моргнула. И своим мягким, но уверенным движением лапы нечаянно — или слишком уж точно «нечаянно» — нажала кнопку на клавиатуре. Теперь видео ожило, и поехало дальше. Это были оставшиеся исходники, которые Ари не удалила после финальной сборки первой версии интервью, потому что ждала прихода новой съёмки. И на экране снова прозвучал голос Уёна — живой, порывистый, слишком настоящий: «…я вообще-то пришёл помочь, но раз ты сама справляешься — делай, как твоей душеньке только вздумается! Но потом меня не приплетай!» Ари резко вздохнула, будто кошка выцарапала эту фразу прямо из глубины её памяти. Бёль мяукнула — тихо, но настойчиво, как будто говоря: Вот! Смотри правде в глаза! Ари закрыла лицо рукой и нервно провела ладонью, подпирая тяжелую голову. — Чёрт побери, Бёль… ты невозможная. Кошка довольно фыркнула носом, после чего наконец отошла от устройства и улеглась на своем привычном месте — на пледе в кабинете, аккуратно разложенном на краю длинного рабочего стола, мягко уткнувшись носиком в свои лапки, но не закрывая глаз-бусинок. Всем своим видом она словно сказала: Нет, это он невозможный. И ты это знаешь. Ари вернулась в монтаж другого проекта, уже более вдумчиво отслушивая кадры. Целиком и полностью ее сознание было погружено в чужую историю, которая как раз подбиралась к кульминации и должна была раскрыть важный секрет, который в скором времени перепечатают все СМИ про звезд в стране. Она работала в почти полной темноте, освещённой лишь небольшой настольной лампой и мягким белым прямоугольником ноутбука, от которого попадали на стены длинные бледные блики, а рядом мирно урчала Бёль, уже свернувшаяся клубком на пледе и изредка посматривающая на хозяйку — так, будто проверяла её моральное состояние лучше любого психотерапевта, чтобы если что снова на корню отсечь еще одну попытку отвлечься. Ари же окончательно была поглощена собственной работой над созданием драматургии и не услышала, как далеко в прихожей негромко щёлкнул замок, затем тяжёлые шаги прошли по коридору, а в квартиру вместе с новым присутствием ворвался запах дорогого одеколона и строительных материалов, которые видимо осели на верхней одежде и впитались в приталенный офисный костюм. Она заметила мужчину только тогда, когда он сам заговорил, уже зайдя в ее кабинет и приближаясь к рабочему пространству. — И сколько ты уже так сидишь? — Спросил он, и в этом вопросе не было столько любопытства, сколько накопленная раздражённость от снова увиденного положения, в котором находилась девушка, и тонкое, прилипчивое чувство права на отвлечение ее от любой активности, когда ему заблагорассудится. — Ровно столько же, сколько ты работаешь в сутки, — отозвалась Ари усыпляюще спокойным тоном, не выражающим ровным счетом никаких эмоций, даже не подняв глаз от экрана, продолжая методично печатать титры и передвигать блоки в таймлинии, будто ничьё присутствие не могло нарушить этот внутренний ритм. Он подошёл ближе — шаги мягкие, но нервные, и весь его облик сжимался вокруг узла на галстуке, который он дёргал резкими, неуклюжими движениями, только сильнее затягивая петлю. На лице — вытянутость человека, который давно перешёл грань усталости и теперь держался на чистом недовольстве и нетерпении. — У меня нет сил на спор, — проговорил он глухо, проходя мимо её кресла и склоняясь над письменным столом. — Лучше помоги мне развязать этот чёртов узел и пойдём спать. Нам обоим, знаешь ли, нужно хотя бы иногда находиться в кровати, и желательно одновременно. Ари сглотнула, но всё ещё не повернулась; недовольное напряжение в его голосе давило на виски, заставляя сосредоточиться только на сложенных в ряд кадров в программе и правильных буквах на клавишах, словно это была действенная отговорка. Хотя это уже давно переставало работать, но вероятность сыграть на его усталости была высока, что он стерпит ее инициативу уйти в ночь с работой. — Иди пока без меня, мне осталось доделать двадцать минут, — сказала она тихо, почти механически, сидя в одном беспроводном наушнике, продолжала пялиться в экран и что-то водить мышкой, явно переставляя что-то в монтажной программе, чтоб собрать смысловой скелет для Минги и отправить ему в эту ночь, ведь она обещала ему, что утром он сядет за разбор камер.— Я приду, когда ты выйдешь из душа. Сзади раздался звук — короткий, тяжёлый вздох, которым он обычно выражал неудовлетворённость всем миром сразу, начиная с неё. Ари сама не заметила, как пальцы одной руки оторвались от клавиатуры и слегка поманили его к себе, так по-хозяйски, как всегда происходило, когда кто-то из них не мог терпеть и ему нужны были проявления чувств прямо сейчас. Это всегда было их ритуалом, и подобное повторялось тысячу раз, но раньше это было, чтобы почувствовать тепло и любовь двух сердец, а теперь происходили такие «отвлекающие маневры», когда что-то было нужно одному или второму. Парень подошёл прямо ко столу с одной стороны и покорно чуть наклонился, чтобы ненавистный акссесуар свисал ниже, касаясь ее плечей. Ари не любила сильно отвлекаться во время таких рабочих моментов, когда голова уже целиком и полностью была сфокусирована на «чужом мире», поэтому она даже не поднялась с кресла — просто взяла его за галстук, потянув ближе, и мужское тело послушно качнулось вперёд, словно его тянуло не к ней, а к тому удушающему узлу, от которого он хотел избавиться. Он скривил губы в недовольной ухмылке, но молчал — слишком устал, чтобы раздражаться вслух. Ари ловко, но с неожиданной для себя силой начала разбирать ткань двумя руками, пытаясь разжать случайно еще более тугой от попыток узел. Пальцы цеплялись за хлопок, узел не поддавался, она тянула сильнее, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлая, давящая эмоция — именно та, от которой она пряталась в работе. Она избегала смотреть ему в глаза. Он — ей. Они будто старались удержать мир на расстоянии вытянутой руки, не приближаясь туда, где начинались вопросы. Ее грудь очень медленно вздымалась и опускалась, почти незаметно, ей даже пришлось слегка отвернуть голову, чтобы тёплое дыхание не коснулось его кожи. Потому что выдохни она слишком активно и прямо в лицо мужчине — опять случится допрос, почему и когда она употребила алкоголь, начнутся поиски по квартире и ей скажут миллион карательных поучительных фраз о договоренностях, вреде здоровью, недоверии в паре и других проблемах, которые душили отношения в паре. Поэтому зрительный контакт был минимальный, и будто ни один даже не пытался проявить желание посмотреть на второго. Наконец узел поддался. — Готово, — Наклонив голову вниз, чтобы скрыть собственное дыхание от предательски низко опущенного напротив нее лица, произнесла она и отпустила ткань, позволяя галстуку свободно развернуться на его груди на рубашке, и без каких-либо эмоций на лице отодвинулась на кресле обратно к столу, вернулась к монитору, словно нырнула обратно в свою тихую, беспощадную работу, где всё проще: кадр — звук — титры. Никаких лишних эмоций и многозначительных вздохов. — Я слишком устал, чтобы ждать, — сказал он, наматывая галстук на ладонь так, будто это был поводок, который он давно хотел выбросить. — Приходи вовремя. Так и не дождавшись какого-либо ответа от женской фигуры, Мужской силуэт развернулся, — медленно, будто каждое движение выдавливало остатки сил, и приглушённый свет торшера резал тень по его белой рубашке. Он медленно зашагал к выходу, оставив дверь кабинета приоткрытой, за которой через пять минут послышался звук запуска воды и падающих капель о мраморный пол ванной — долгий, тяжёлый, монотонный, как шум прибоя, который она когда-то обожала, а теперь использовала только чтобы заглушать мысли. Ари на самом деле уже практически закончила монтаж. Она могла бы встать, подготовить постель, встретить его и забрать в объятия. Но вино уже согревало её изнутри, делая кожу слишком чувствительной к разговорам, которые не хотелось вести, к словам, которые снова ранят. Да и не хотела сталкиваться с реальностью прямо сейчас, будучи под алкоголем, зная, что другой стороне не особо это понравится, если он учует запах. И она сидела так еще несколько минут — тихо, недвижимо, пока за дверью ванной падали водные капли на мрамор, а в ушах вставал совет психотерапевта: долг сейчас превыше собственных желаний, если действительно хочется изменить положение дел. Ари долго делала вид, что не слышит, как за дверью ванной гул постепенно стихает, будто кто-то перекрывает не только воду, но и собственное раздражение, запирая его внутри груди, стараясь не расплескать наружу. Она продолжала возиться с небольшим графом титров, хотя фактически последние штрихи были расставлены уже десять минут назад — но руки всё равно скользили по клавиатуре, мышь скребла по столу, будто монтаж мог защитить её от момента, когда придётся встать и выйти в спальню, где тишина станет ещё плотнее, чем здесь. Бёль приподняла голову, сменив позу лениво, словно ей тоже стало ясно, что над квартирой повисло то самое неудобное ожидание, которое животные считывают незамедлительно, без слов. Кошка повернула голову к двери кабинета ровно за секунду до того, как мужчина появился на пороге — в домашней футболке и шортах, с влажными волосами, которые он вытирал полотенцем одним быстрым, раздражённым движением. Он остановился, будто собирался с фразой, и только потом сказал: — Ты всё ещё здесь сидишь. Это был не вопрос и не констатация. Это был упрёк, замаскированный в послевечернюю рабочую усталость, обёрнутый в голос, который звучал ниже обычного, и от этого только более неприятно. Потому что этот голос звучал теперь всё чаще от него. Ари медленно, словно через силу, взглянула на него поверх экрана. На секунду её лицо осветилось бледным светом монитора — глаза блестели так, будто она сама удивилась тому, что в них скрывалось больше изнеможения, чем готовности к разговору. — Я же сказала, — тихо проговорила она, — двадцать минут. Немного задержалась. — Так всегда, — выдохнул он и бросил полотенце на спинку кресла напротив, проходя вглубь комнаты так, будто пространство принадлежало ему, а она — лишь временному арендатору собственного стола, хотя он сам на этапе проектировки квартиры убедил, что не хочет свой кабинет, чтобы не носить работу домой. — Всегда «задержалась». Всегда «ещё чуть-чуть». Всегда какая-то «срочная правка», «дедлайн», «монтаж». А на меня времени у тебя… — он махнул рукой, словно продолжать бессмысленно. Ари почувствовала, как в груди дернулось — мельчайшим, болезненным рывком, который она сразу попыталась подавить. — Как будто у тебя много свободного времени, чтобы сходить со мной к Доктору Киму. Ведь если мне не изменяет память, ты уже три месяца не особо-то рвался успеть ко времени приёма, — медленно сказала она, стараясь, чтобы голос был ровным. Она заметила, как после ее фразы он недовольно сжал челюсть, что провиднелись острые линии скул. — Я работаю, как и ты. Оба устали. Давай без этого. — Без чего? — перебил он, шагнув ближе. — Без объяснений? Или без разговора, который мы переносим уже третий месяц? Она зажмурилась — коротко, почти незаметно, но Бёль тут же вскинула уши, потому что для неё это был крик о помощи, что хозяйка находится в уязвимом положении. Молодой мужчина опёрся руками о край стола — её стола, священного пространства, где не было ни его вещей, ни его запаха, ни его присутствия, и именно поэтому его ладони на тёмной поверхности смотрелись как вмешательство в ее уже личное пространство, которое она старательно охраняла от него последнее время. — Ты уходишь в работу, — сказал он тише, чем прежде, но от этого жестче, — чтобы не разговаривать со мной. Ты закрываешься ноутбуком, чтобы не смотреть. Ты включаешь музыку, чтобы не слышать. Она нервно сглотнула, сделала пару коротких вдохов и выдохов, стараясь унять нарастающую тревогу внутри груди. Сердце предательски сжималось резкими уколами, что означало накатывающую истерику, которые последнее время перестали одолевать днями и ночами. — Я не закрываюсь, — медленно проговорила она, откидываясь на спинку своего рабочего кресла. — Я просто… пытаюсь успеть. У меня сейчас очень много проектов. И я сегодня… я просто устала, правда. — Работа — это не оправдание, — он наклонился чуть ближе, и Ари почувствовала на виске едва уловимый запах его шампуня с табаком и ванилью, слишком знакомого, слишком едкого для такой маленькой комнаты, которая чаще всего пахла лавандой. — Мы живём вместе. Ты моя невеста. Мы должны хотя бы разговаривать. Она подняла голову, и в голубоватой пляске света её глаза выглядели бесконечно уставшими — так, будто в них выключили все эмоции, скрыв последние искры жизни. — А ты хочешь честно? — прошептала она, едва не сорвавшись. — Я… я сегодня не могу. Я правда устала. И если мы начнём говорить — мы поссоримся. А у меня нет сил. Ни на ссору, ни на объяснения. Пожалуйста… просто дай мне закончить. Он смотрел на неё долго, слишком долго, как будто пытался протолкнуть свой взгляд ей под кожу, в сердце, через хрупкий экран, за которым она спряталась, и добиться того, чего он сейчас так явно жаждал. А потом медленно выпрямился. — Значит, снова работа важнее, — сказал он тихо, и этот тихий тон оказался хуже крика. Ари прекрасно понимала, что это означает. Он дошел до точки, после которой уже он не предпримет какие-то попытки пробить ее защиту. — Сейчас — да, — ответила она так же тихо, но твёрже, чем ожидала сама от себя. — Потому что работа — единственное, что не требует от меня эмоций, которых у меня… нет в наличии. Уже который месяц. Это единственное, что помогает пока мне хоть что-то почувствовать внутри. Он отступил на шаг. Потом ещё один. На лице — тонкая тень разочарования, подмешанная к привычной обиде, из-за которой он никогда не уходил хлопнув дверью, но всегда находил способ оставить тишину тяжелее, чем звук. — Тогда не ожидай, что я буду ждать, хотя был готов сделать это в очередной раз сегодня, — проговорил он и посмотрел куда-то мимо неё, в пол, словно туда уходило всё, что могло быть их разговором. Он развернулся и пошёл к спальне, и дверь захлопнулась почти бесшумно, но смыкание тишины за ней было оглушительным. Ари выдохнула — наконец, свободно, да, тяжело, со всем накопившимся страхом, усталостью и тем странным чувством, которое кололо где-то между рёбрами вот уже много месяцев, что они пытались наладить свои отношения. Бёль спрыгнула со стола, подошла и тихо ткнулась мягкой мордочкой в её ногу. Ари наклонилась к кошке, погладила её по голове, сама не замечая, что при этом дрожат пальцы. — Ещё немного, — прошептала она. — Я обещала Минги. Я должна закончить. И снова включилась в работу — но уже не скрывая того, что сердце неприятно стягивает какой-то тугой, незаметный снаружи узел. Внутри неё журчала странная смесь облегчения и тяжести после вечернего разговора, который окончательно измотал её. Но как назло работа не шла так, как хотелось, даже она не отвлекала собственные мысли о семейных проблемах. Поэтому оставалось хоть как-то завершить работу на автомате, лишь бы довести здравую мысль до конца и удовлетворить заказчика. Когда Ари наконец выключила монтажную программу, заставив себя оторваться от экрана, с некоторой злобой захлопнула ноутбук и, закутавшись в любимый черный атласный халат и надев меховые тапочки такого же темного цвета, собрала всю волю в кулак, медленно выплыла из кабинета вместе с ноутбуком, от которого ещё тянуло тёплым воздухом после долгой работы, направилась в сторону спальни. Она почти машинально шагнула в закрытую дверь — и на секунду замерла у порога, потому что не ожидала увидеть, что он еще не спал, будто специально ждал, хотя и делал вид, что полностью погружён в экран телефона. Он сидел в одном из угловых кожаных кресел — расслабленно, но в той расслабленности чувствовалась выжидательность, как будто каждый его мускул был натянут тончайшей нитью терпения. Он перекинул одну ногу на другую, опершись локтем о деревянный подлокотник так, словно занимал это пространство много лет, как неизменная часть интерьера, потирая двумя пальцами собственный гладковыбритый подбородок. Парень включил лишь маленький ночник на тумбочке — мягкий тёплый свет наполнял комнату полумраком, где тени жили собственной жизнью. Шторы были полностью задвинуты, не пропуская даже свет рекламных экранов с улицы. Эта закрытая темнота давила, но одновременно создавалась иллюзия безопасности, которой так давно не было между ними. Он заинтересованно копался в собственном телефоне, периодически хмурясь от увиденного и поправляя домашние черные очки на переносице, после чего начинал с недовольным видом печатать сообщения. Пальцы мужчины с раздражённым ритмом стучали по экрану — короткие фразы, быстрые переключения между файлами, вспышки девятизначных цифр на калькуляторе. Его глаза бегали по экрану быстрыми, нервными рывками, будто от этого зависела не только работа, но и его способность не сорваться сейчас, не взорваться гневом, который он всё чаще сдерживал автоматически — так же, как она автоматически сдерживала слёзы. Поэтому когда Ари зашла, не пришлось даже скованно ожидать — она молча подошла к кровати, выровняла простыню, поправила угол одеяла, подушку, как будто по привычке настраивала порядок вокруг себя, чтобы хотя бы он был предсказуемым. Потом также привычно вышла за двумя стаканами воды — ледяная для него, комнатной температуры для неё. Это был их утренний ритуал, но со временем он стал и вечерним — водой они как будто заключали временное перемирие, обязательство хотя бы попробовать выспаться рядом, даже если весь день провели в разных мирах. Это был ее жест выхода на мировую, что она всё еще может с ним говорить и готова хотя бы немного подпустить к себе. Она поставила стаканы на тумбочки, взяла с полки свою книгу, села на кровать и, пытаясь выдохнуть остатки напряжения, начала читать. Но ей хватило лишь нескольких страниц, он продолжал сидеть, молчать, переписываться, перечитывать письма, смотреть графики, будто она была в комнате пустым местом или частью мебели, не требующей внимания. Хлопок книги прозвучал громче, чем она рассчитывала. — Ты хотел лечь спать, — сказала Ари, не поднимая голоса, но каждая буква врезалась в тишину, — но по итогу сидишь в телефоне. Даже ничего не расскажешь, как прошёл твой день? — Сложно, — Он медленно перевёл на неё взгляд, почти с усилием отрываясь от экрана, и произнес короткий ответ. Это была та самая дежурная фраза, которой он годами заменял любую правду, когда не хотел разговаривать на чистосердечные фразы. Но они уже давно не студенты, и он научился открыто говорить о своих чувствах с ней, однако эта фраза снова оказалась в его словарном обиходе. — И ничего нового? — Ари глубоко вздохнула и сжала губы, наконец повернув голову и впервые посмотрев на него в спальне, хотя уже заранее зная ответ. —А что ты хочешь услышать? — Он снова уткнулся в экран, пролистывая документы пальцами, то увеличивая, то уменьшая, чтобы лучше разглядеть написанное. Он спросил ровно, своим спокойным низким голосом, но за этим спокойствием всё равно звучало раздражение — на неё, на вопросы, на сам факт, что его теперь пытаются вывести на разговор. — Например, вопрос, «как прошёл твой день в новом проекте», про который ты ни разу не спросил за уже почти месяц моей работы там, хотя знаешь, как я рвалась на него подписаться, — Ари мучительно закусила щеку изнутри, потому что осознавала, что ее тон прозвучал слишком требовательно и с обидой, хотя психолог говорила ей работать с интонацией, с которой она говорит со своим партнером. Обида была больше, чем желание угодить и не говорить о том, из-за чего они поругались некоторое время назад. — О, да, как прошли съёмки? — Он на несколько секунд оторвался от телефона и посмотрел исподлобья, но как только телефон воспроизвел звук нового уведомления, он уткнулся обратно в гаджет. Ари закрыла глаза, проглотив комок в горле. — Вообще-то… — она положила книгу на одеяло перед собой, пересилив дрожь в голосе, но наконец решилась снова посмотреть на фигуру парня, что сидела справа от их общей кровати, — очень хорошо. Но ты отвлёк меня от важного монтажа. Он услышал укол, и на секунду в его выражении появилось что-то похожее на раскаяние, но слишком слабое, слишком позднее. Скорее усталость от постоянных выяснений отношений и смирение с патовой ситуацией, что если он сейчас не поднимет белый флаг со своей стороны, дальше клубок проблем утянет их еще сильнее. — Малыш… — Он вздохнул, уже не держась столь прямо, и вскользь взглянул на нее, но продолжал печатать сообщение, — я не хотел тебя тревожить. Просто… — Опять взгляд в сторону, короткая пауза, он искал слова. — Не знал, как к тебе подойти сегодня. У самого день не задался, еще и чертов галстук всю дорогу не мог снять. Раздражение нарастало, как и эмоции в это кровати, но видимо это было только у Ари, от чего та лишь покачала головой. — Да в целом ты никогда не знаешь, как подойти ко мне, — Ари устало вздохнула, перекладывая книжку на свою тумбочку и финально проверяя свой телефон на наличие правильно поставленного будильника. — Давай спать, мне нужно проснуться вместе с тобой, чтобы успеть к приему у доктора, — Ари нажала на выключатель прикроватного торшера и развернулась спиной к мужчине. Парень наконец оторвал взгляд от своего телефона — медленно, будто решился на что-то внутри себя, и посмотрел на женское тело, что уже погрузилось в темноту но не сон, потому что пялилось в стену. Ждало реакции на несколько секунд назад выкинутую фразу. Несколько секунд он просто смотрел на её силуэт, на спину, на изгиб плеч, на то, как она утыкалась носом в подушку, стараясь найти хоть какое-то спокойствие. — Ты завтра пойдёшь к доктору Ким? — его голос прозвучал иначе — тише, искреннее, будто он наконец выбрал правильную частоту и искренне впервые за вечер отражал интерес. Ари не видела, но слышала сначала легкое шуршание одежды на фоне. — Рекомендации… были какие-то с прошлого визита? — Да, пойду, и нет, не давал, сказал просто только следить за питанием и реакцией тела, — Ари отбарабанила свой ответ, прижимая угол подушки к своему лицу, чтобы справиться с легким напряжением, которое накатило где-то в районе груди. Она услышала, как он переместился — как матрас слегка просел, сзади зашелестело постельное белье, а край одеяла немного задергался с противоположной стороны. Его рука осторожно коснулась её талии сзади и медленно двигалась ближе к ее животу, останавливаясь в районе солнечного сплетения, будто он спрашивал молчаливого разрешения. Она не отстранилась, но её тело напряглось, он почувствовал это, но не убрал руку. Ари прекрасно понимала, как это подействует, но не ждала реакции тела, хотя оно будто всеми мышцами помнило, как принимало любовь раньше. Она так отвыкла от него, что теперь каждое касание воспринималось как испытание. — Он что-то говорил про будущее? Какие-то попытки? Что возможно сделать дальше? — Тихо задавая вопросы, парень настойчиво обвивал руками женскую тело, а ее затылок чувствовал остатки теплого дыхания, но прикосновения ощущались чуждыми и не желанными, отчего Ари еще сильнее сжимала постельное белье и поворачивалось сильнее к краю. Он сильнее прижал её к себе, словно боялся ответа, на что женское сердце болезненно стукнуло. — В прошлый раз я не смог приехать, — его голос стал плотнее, чуть увереннее, — но сообщи утром Чонину, чтобы он внес в мое расписание. Я постараюсь приехать, правда. Короткая пауза. — Если будут хорошие новости, скажи мне сразу. Ладно? — Да, обязательно, — Ари процедила это сквозь зубы, закрывая глаза, понимая, что завтра она либо ему не напишет, либо даже если напишет, он не приедет, потому что найдет отговорку в виде совещания. Он прижался к ней ещё плотнее — его ноги тёпло коснулись её согнутых колен, он уткнулся носом в её шею, вдохнул запах её волос, и вдруг, впервые за весь вечер, расслабился полностью, тяжело, будто обретя для себя опору там, где она чувствовала только усталость. Ари пришлось свернуться калачиком, ухватываясь за край подушки по привычке. Она почувствовала уже сильное дыхание не своей шее, и буквально через секунду последовало пару поцелуев в оголенные от майки плечи, затылок и макушку, от чего она еще сильнее сжалась и прижала к себе колени, в то время как мужские руки обнимали ее талию и по-хозяйски располагались на ее теле. — Я просто… хочу знать, что ты справляешься, малыш, — прошептал он сонным голосом, уже проваливаясь в сон. — Хоть бы ты иногда видел, что я не хочу справляться одна, — буквально под нос прошептала Ари куда-то в подушку, проглатывая комок в горле, чтобы не выдать себя. Но он уже спал глубоко и спокойно, вопреки всем бурям, которые атаковали его разум снаружи. Она — еще нет, ведь поток мыслей редко заканчивался в нужное время. И всё же их тела лежали рядом под одним одеялом — это и был тот маленький, хрупкий компромисс, на который они могли быть способны этой ночью, как и многие другие перед ними.

***

Уён вошёл в свою квартиру так тихо, как будто сам себе не хотел признавать, что усталость нависла над ним тяжёлым, вязким облаком, и, закрыв за собой дверь, он наконец позволил себе выдохнуть — долгий, невнятный, почти жалобный выдох — как будто весь день был серией глухих ударов по одной и той же точке внутри. Да, трудоголизм всё-таки иногда доводит его до ручки, что сил передвигаться даже по собственной квартире не хватает. А он так давно не занимался спортом, еще даже ни разу не покатался на любимом велосипеде вдоль реки Хан теплым летним вечером. А всё из-за работы, которой он взвалил на свои плечи, даже не осознавая ее масштабов. Аппаратная, совещание с руководством, мелкие конфликты внутри команды, общение со всеми героями, обсуждение всей бюрократии с юристами и финансистами, и главное — это странное, неуловимое чувство вины, которое всё ещё сидело где-то под рёбрами, скреблось, требовало, чтобы он оглянулся назад и пересмотрел своё поведение. Какой-то сильно суматошный день, который истощил его не только физически, но и морально. Он сбросил свой черный рюкзак с рабочим ноутбуком и кипой документов, что нужно было притащить на завтрашние съёмки, на высокий барный стул, медленно прошёлся по комнате, включил приглушенный свет в напольном торшере своей квартире, больше похожей на бывший рабочий цех на заводе — ведь именно в таком лофте мечтал жить Уён. Он прошелся по собственной гостиной, собирая разбросанные вещи, которые менял впопыхах каждый день. Удивительно, что вообще в шкафу осталось что-то чистое, потому что гора одежды для стирки уже достигала половину его собственного роста. И в кармане одной пары джинс он заметил сверкающий фантик — это были конфеты, которые он купил вместе с кофе для Ари перед съёмкой, потому что заметил, что если она монтировала в офисе, то всегда поедала эти трюфельные треугольники за работой. Он внезапно вспомнил её усталые глаза в то утро, её растерянное, неуместно честное признание о том, что дел навалилось слишком много, когда она сидела в монтажном цехе. И ладони в кулаки сжались сами собой от того количества мыслей, что внезапно всплыли в его голове. Он думал, что был прав тогда, когда обиделся. Когда ждал её сообщений. Когда злился, что она, по его мнению, «забыла» о его помощи. Но теперь… Теперь, пересматривая этот день, он впервые увидел её по-другому — словно шорохи зашёлестели в комнате и подсветили то, мимо чего он раньше ходил слепым. А они всё так и не помирились, хотя в их работе уже произошло столько событий, что можно было бы и всё забыть — столько воды утекло. Она же не бросила его. Она тонула в мире, который собственноручно создала для утопания. И он… протянул руку, но не принял простой причины, когда мог понять и простить, хотя именно так всегда поступал с другими. Даль, его любимый кот, что получил имя от Луны, чёрный как ночная тьма, молча сидел у холодильника и смотрел на него с таким видом, будто Уён сегодня совершил преступление. Только когда тот подошёл ближе и увидел пустую миску, он тихо выругался. — Прости, малыш… Я и правда забыл, — он схватил пачку сухого корма под столешницей в одном из шкафов и быстро насыпал коту. Даль недовольно взмахнул пушистым хвостом, медленно моргнул, и только тогда занялся едой — как будто одолжение делал. Уён хмыкнул и прошёл далььше на кухню. Было странно, почти непривычно находиться среди приправ, кастрюль и свежих овощей — он давно ничем подобным не занимался. Карьера съедала всё: энергию, вечера, желания. Готовка была роскошью студенческих лет, когда он любил экспериментировать, обжаривать специи, варить соусы, собирать слишком сложные блюда — как будто хотел доказать миру, что может создать красоту не только из футажей и проектов. Но теперь, без особой причины, просто на волне этого нового ощущения, что-то внутри подсказало ему: попробуй снова. И внезапно поймал себя на том, что улыбается. Лазанья. Почему бы и нет? Он вытащил всё, что могло пригодиться, параллельно еще заказывая часть продуктов для возможных будущих блюд, до которых он может не доберется, но надежда умирает последней. В кухонных шкафах нашлась коробка с уже готовыми пшеничными пластинами, которые на удивление еще не вышли из срока годности. Где-то в морозилке был откопан говяжий фарш, видимо, также закинутый туда до лучших времен. Хорошо, что в холодильнике еще оставались свежие помидоры и сыр, их которых он обычно собирал себе бутерброды по вечерам или на ночь глядя, потому что голод тогда подступал совершенно внезапно. И, конечно, из шкафа Уён достал целый ящик со специями. Хорошо, что хоть они не имеют точного срока годности. Или всё-таки имеют? Пока парень доставал кухонную утварь, в дверь уже позвонили, поэтому со здоровым ситом в руках он побежал открывать курьеру. До чего же удивлен был молодой парнишка в фирменной форме доставки, когда его встретил Уён без верхней футболки, но в привычных черных рваных джинсах, с собранными в небольшой хвост на затылке черными волосами и ситом в руках. А в ногах плелся такой же черный, как и волосы владельца, кот, подозрительно высматривающий пакет и дергающий носом с длиннющими усами. Он работал с неожиданной лёгкостью, как будто руки сами вспомнили движения. Он нарезал ингредиенты, собирал соус, выкладывал слои, превращая всё в аккуратную, почти слишком большую форму, и понял, что сделал еды столько, будто собирался накормить всю съёмочную команду. — Ну конечно, — пробормотал он, глядя на свою гигантскую конструкцию, стряхивая муку с собственного жилистого торса и черных джинс, которые забыл переодеть, полностью увлекшись готовкой. — Очень логично, Уён. Ты один, но готовишь на десять человек. Ладно, принесу завтра ребятам на работу. Вот у них глаза на лоб полезут от удивления! Даль, который всё это время завораживающе наблюдал за работой хозяина с высокого барного стула у длинной барной стойки, сделал пару грациозных прыжков, оказавшись на кухонном гарнитуре, и заворчал тихо, будто комментируя ситуацию. Уён лёгким движением погладил кота по голове, слегка пачкая того в томатном соусе — и тот, к удивлению, не ушёл, а лишь прикрыл глаза, как будто тоже соскучился по своему хозяину, который все меньше проводил времени вместе с ним дома. Когда лазанья отправилась в духовку, Уён прислонился плечом к кухонному шкафу и позволил себе первое за день моментальное, непривычное расслабление. Тепло духовки и запах помидоров, сыра, специй словно размыли шумы мозга, очистили голову, и вдруг он, сам не понимая, почему, снова подумал об Ари, которая сегодня все утро ныла как пятилетний ребенок, что отказывается работать без тройного капучино. Он слегка украдкой улыбнулся собственным воспоминаниям, будто смущался выражать свои эмоции перед кем-то, хотя в квартире были только он да кот, который обратил внимание на подозрительно лыбящегося Чона, слегка повернув свою голову в немом вопросе. Пока лазанья доходила в духовке, наполняя кухню уютной вибрацией тепла, Уён, сам на каком-то автоматизме, уже брёл к барному стулу, на котором оставил свой черный рюкзак, и когда расстегнул молнию, то начал по очереди доставать разные файлы с папками кучи бумаг. Это была его не любимая часть своей работы — разбор бюрократических вопросов и архивирование клочков, которые он потом разносил любимым отделам финансов и юриспруденции. Оглядывая очередные согласия на использование изображения и голоса, договоры с выездными операторами Юнхо, который почему-то решил снова сбросить свои вопросы на бедного усталого продюсера, а также разрешения на съёмки в городском парке и на набережной от администрации города. Под всеми этими печатными формальностями он нащупал стопку листов, скомканных так, будто весь день он таскал их по коридорам и совещаниям, и только теперь осознал, насколько непростительной была причина всей той путаницы: это были его черновики таймлайнов лайвов — небрежно записанные цифры, рваные стрелки, сноски, которые он в суматохе считал идеальными, а потом сам же отправил Ари, надеясь на моментальное взаимопонимание, как это бывало раньше с Юнхо или Минги, когда им не нужно было даже объяснять смысл правок. И вот, глядя на эти листы, испещрённые его скорописью, неполными метками и даже парой невнятных комментариев, которые он оставил для себя самого, — Уён вдруг ясно понял, насколько нелепо выглядело его раздражение в тот момент, когда Ари просто в растерянном состоянии пыталась оправдаться за свою заметную забывчивость, ведь именно из-за неё Уён и предложил свою помощь. И насколько неосторожно он повёл себя, ожидая от неё каких-то вразумительных объяснений, будто она должна улавливать его мысли на расстоянии, как делают старые коллеги после нескольких лет совместной работы. Хотя в их деле он прекрасно понимал, что важен результат, даже если это будет сделано с другим коллегой. Он снова вспомнил, как она сидела в монтажке — бледная, но несгибаемая, с той самой сосредоточенной морщинкой между бровей, которая появлялась у неё каждый раз, когда она работала на пределе, и как в руках у неё дрожала мышка от перенапряжения, потому что стоило ей остановиться хоть на пару секунд, она снова вспоминала о сроках, задачах, интервью, которые нужно собрать, и спорах с героями, которые нужно сглаживать, чтобы не сорвать съёмочный план. И он услышал в голове голос Минги, который, ворча и кивая на экран, говорил оператору Сону: «Смотри, опять Ари собрала трейлер быстрее всех, и главное — так, что любой, кто увидит, сразу запорет мне личку: «дай ссылку на предмастер немедленно». Ну гений, не иначе! Люблю работать с этой девочкой». Уён тогда фыркнул, сделал вид, что его это не впечатляет, мол, работала — вот и сделала, это нормально. Но на самом деле… Он смотрел тогда на эти её таймлинии каждый раз, и в глубине души поражался, как она умела делать свою работу быстро и качественно без единой ошибки. На то, как чисто, аккуратно она раскладывала звук, как точно резала интервью на смысловые куски, как умела оставить воздух там, где нужно было подчеркнуть эмоцию героя. Он даже пару раз ловил себя на том, что задерживался возле неё во время моторов или их общего с Сонхва брифов перед интервью чуть дольше, чем требовалось, потому что ему нравилось именно наблюдать, как она работает — не как редактор, а как будто художник, который очень тонко чувствует то, что нельзя потрогать руками. И внутри что-то тонко, почти невесомо щёлкнуло. Будто он впервые увидел не просто девушку, не просто сотрудницу, не просто источник рабочих недоразумений, а… человека. Уставшего, настойчивого, сильного в те моменты, когда ей, кажется, самой страшно. И сейчас, стоя посреди собственной кухни, пахнущей специями и печеными помидорами, Уён вдруг понял, что последние дни он стал слишком часто о ней думать — не как о сотруднике, который приносит идеальные монтажные правки, не как о человеке, создающем порядок в его хаосе съёмок, а как о женщине, в которой была какая-то тихая, но невероятная сила, что-то мягкое и металлическое одновременно, что-то до обидного честное и совершенно закрытое. Таких он встречал лишь пару раз в своей жизни, но чаще они были похожи на железные леди, чем живых женщин, отчего вызывали лишь отторжение и презрение, ведь он сам был настолько эмоциональный, что не мог воспринимать этих черствых сухарей как реальных организмом. А Ари была другая: она была открыта с каждым, хотя быстро переключалась между рабочим и личным режимами. Всегда с доброй улыбкой, всегда с острым, но не переходящим грань юмором, всегда с этим умением разрядить атмосферу одной удачной фразой. Она нашла общий язык даже с теми, кого в продакшене годами терпели чисто из-за профессионализма. Она стала в компании своей, звенящей, живой. Хотя еще несколько недель назад Уён на пару с Хонджуном был уверен, что придется в скором времени искать замену. Но когда разговор во время обычных офисных перекуров или поздних поездок на локации хоть на секунду переходил на личные темы, касался семейных тем, любви, будущего или чего-то глубже простой бытовой болтовни, — кто с кем встречается, у кого очередной разрыв, кто мечтает о семье, кто в который раз закрутил мимолётный роман, — парни не стеснялись обсуждать всё в голос, смеясь, перебивая друг друга, а Ари каждый раз будто мягко исчезала из диалога. Ари будто незаметно, почти технически выводила тонкую стенку — такую лёгкую, как будто сделанную из прозрачного стекла, но всё равно ощутимую. И Уён, невольно прислушиваясь к её интонациям, ловил осторожные недоговорённости, слишком аккуратные паузы, намёки на то, что за рамками рабочего процесса существовало что-то, о чём она никогда не говорила прямо. Он помнил, как однажды Сонхва, смеясь, бросил, что «в будущем хочет вырастить дочь, похожую на Ари, такую же мудрую и веселую», и Ари тогда мягко, чуть растерянно улыбнулась, как будто часть её внимания уплыла в другое измерение, и сказала эту странно спокойную фразу: «будущее — штука непредсказуемая, и никто не знает, как оно развернётся», и именно в тот момент эта фраза прозвучала так, будто она говорила не о шутке, а о своей собственной жизни, в которой было слишком много теней, чужих и тихих. Уён вспоминал, как однажды Юнхо, устав после ночной смены, рассказывал о какой-то девушке, в которую влюбился «слишком внезапно, чтобы это было разумно», и вся монтажка хохотала, подначивая его, а Ари коротко улыбнулась, немного рассеянно, как будто её мысли на секунду улетели далеко от всех них, и ответила только одной тихой фразой, что иногда чувства приходят не вовремя, но всё равно требуют внимания. Там была такая странная интонация, будто она говорила о чём-то, что касалось лично её, но никто тогда не придал этому значения. Никто, кроме Уёна. И именно в этот момент, стоя у духовки, слушая, как внутри пузырится сырно-томатная смесь, он вдруг понял, насколько сильно её личная тишина цепляет. Насколько она отличается от их беспорядочных, хаотичных, громких жизней. Насколько она тщательно не выдаёт ничего, что касается её самой, хотя уже успела стать своей для всех — внимательной, спокойной, отзывчивой, той, кому доверяют герои и с кем легко работает вся команда. Но за всем этим явно было что-то, чего она не позволяла им увидеть. Что-то, что она прятала так же упорно, как работала ночами, как собирала смысловые «скелеты» в монтажных программах, как держала себя в руках даже в моменты, когда уставала до дрожи в руках. Внутри Уёна что-то болезненно, неприятно, но честно шевельнулось, будто он вдруг осознал, что ему непростительно не всё равно, что ему хочется увидеть, что скрыто по ту сторону её безупречной рабочей маски, её вежливых улыбок и её способности сгладить любую неловкость в кадре или на площадке, словно она всю жизнь тренировалась быть опорой для других, но сама себе опорой была далеко не всегда. И он невольно начал замечать, что парни из команды говорили при ней о чём угодно — о бывших, о разовых свиданиях, о нелепых романах, о провалах, о каких-то ночных загулах, и все чувствовали себя комфортно, а вот она — за всё время — не обмолвилась ни одной фразой, ни одним случайным словом, ни одним намёком о своей личной жизни, словно там было что-то такое, что она бережно держала закрытым, и это, почему-то, настораживало сильнее любого конфликта на площадке. И только теперь он вдруг понял, что хочет узнать, что там — в той закрытой, хрупкой, скрытой части Ари, которую она ни разу не вынесла наружу. Но чем дольше он сидел в этой тихой, слишком большой квартире с запахом расплавленного сыра и подгоревших по краям листов теста, чем дольше слушал размеренное хрустящее мурлыканье Даля, который всё-таки спустился со стойки и устроился у его ног, тем яснее внутри вырастало странное, почти горькое чувство — будто он впервые за долгие месяцы позволил себе замедлиться настолько, что начал слышать собственные мысли. И эти мысли вовсе не были о бюджетах, графиках, конфликте с оперпостом, не о съёмках, не о героях, не о том, что ему завтра снова предстоит успокаивать всех вокруг. Нет. Всё сводилось к одному — к ней. К её бесконечным заметкам на полях, аккуратным и прямым, в отличие от его размашистого хаоса по всей странице; к её внимательному взгляду, который она прятала под внезапно отстриженной после их первого интервью понравившейся ей чёлкой; к тому, как она слушала героев — по-настоящему слушала — будто слышала полутона, которые он сам иногда пропускал. Он поймал себя на том, что давно уже не думает о людях так глубоко. Не разбирает по слоям. Не задаётся вопросами, которые не относятся к работе. Но с Ари… с ней всё иначе. Она будто была задачей, которую невозможно решить быстро, и от этого хотелось копаться в ней ещё больше. И от этого же становилось чуть страшно — потому что он, Уён, тот самый человек-хаос, который разрушает порядок только взглядом, который путает документы и кладёт кофе на аппаратуру, вдруг захотел системности, но не рабочей — человеческой. Хотел знать, что она любит на завтрак, почему всегда выбирает одинаковые наушники, что слушает по дороге в офис, откуда у неё такой взгляд, словно она знает больше, чем говорит. И почему, чёрт возьми, от одной её тихой улыбки у него в груди образуется такая странная тяжесть, которую он не может ни назвать, ни оттолкнуть. Даль между тем поднял голову и уставился на него огромными золотистыми глазами — так, будто видел всё насквозь, будто наблюдал всю эту внутреннюю метаморфозу, и даже моргнул медленно, с тем снисходительным спокойствием, которым обладают только коты и старики, знающие слишком много и понимающие в человеческих чувствах слишком чутко. — Не смотри так, — Уён тихо вздохнул и провёл рукой по густой чёрной шерсти, чувствуя под пальцами тёплую, привычную мягкость. — Я просто… думаю. Даль протяжно промурчал и ткнулся головой в его ладонь, как будто говоря: «Думаешь слишком много, но хоть не в ту сторону, в какой обычно думаешь». Это было странно — что впервые за долгое время он думал не о том, что ему сделать, а о том, чего он хочет. И впервые за долгое время это «хочу» не пугало, а будто согревало изнутри. Он чуть привалился спиной на мягкий кожаный диван, глядя на гуляющего по краям поверхностей кота, на аккуратно собранные вещи по квартире, на тёплый свет торшера, который создавал иллюзию уюта, — и вдруг понял, что за весь последний год в нём почти не было таких вечеров, когда он чувствовал себя не продюсером, не координатором, не громоотводом всей команды, а просто человеком. Одиноким, возможно, но человеком. Возможно, впервые за многие месяцы он позволил себе такую роскошь — остановиться и услышать себя. И в этой тишине, в которой слышно было только редкое покрякивание духовки, которая остывала, и лёгкое мурлыканье Даля, который растянулся у его ступней, Уён поймал себя на том, что его мысли снова возвращаются к одному, как бы, чёрт побери, так ненавязчиво пригласить Ари, чтобы она не испугалась, не насторожилась, не закрылась своим вечным нейтральным щитом. Как бы сделать этот шаг так, чтобы он выглядел рабочим, но был… чуточку не рабочим. Чтобы наконец найти это место для примирения. Поэтому, сидя в собственной гостиной, ощущая, как ноги предательски поют о боли после долгого дня, Уён начал перебирать варианты — как вытащить её хоть на маленькую вылазку, хоть на бокал вина, хоть на то самое редкое пятничное пиво с командой, когда оперпост орёт песни, Сонхва вечно роняет свой бургер, который разрешает себе есть раз в месят, Чонхо пытается кого-то подбить на караоке, а Минги философствует над стаканом виски с колой без сахара. Он бы мог позвать команду в бар. И «случайно» уточнить, что Ари тоже должна прийти. И оставить ей место рядом. И не говорить об этом слишком явно, чтобы не спугнуть её или, хуже, себя. Можно сказать, что Минги собирает команду на пятничный ужин — это не будет ложью, ведь Минги всегда собирал команду в любой день кроме пятницы. Можно намекнуть Юнхо, чтобы тот подтолкнул её. Можно даже спрятаться за формулировкой «встретимся обсудить будущих героев» — и прийти чуть раньше, чтобы она не ушла. Он уже почти видел, как всё могло бы случиться, и именно в этот момент духовка щёлкнула, слишком резко вернув его в реальность, и Даль шипя от неожиданного звука подпрыгнул на месте, как будто именно он тоже задумался слишком далеко. Запах лазаньи мгновенно наполнил квартиру, густой, горячий, полный обещаний и воспоминаний о жизни, которая когда-то была проще. И пока он доставал форму, обжигая пальцы и тихо ругаясь сквозь зубы, Уён поймал себя на мысли, что впервые за несколько месяцев ему по-настоящему хочется замедлиться. Приготовить себе еду. Понять, что происходит внутри. И как-то — очень осторожно — узнать ответ, который Ари так упрямо не показывает никому. — Да что ж такое… — выдохнул Уён тихо, больше себе, чем кому-либо, пока доставал раскаленную форму и ставил на столешницу на заранее подготовленные пробковые подставки. — Что со мной происходит? Даль мяукнул в ответ, чуть насмешливо, будто подтверждая: «Да, хозяин, что-то происходит, и хватит притворяться, что ты этого не замечаешь». Уён выдохнул, моргнул, возвращаясь из своих мыслей обратно в свою квартиру, наполненную густым, насыщенным запахом горячей лазаньи, как будто сейчас здесь должно было начаться маленькое семейное торжество, которого у него не было. И впервые за многие месяцы Уён сел ужинать не перед ноутбуком, не стоя к кухонной стойке, не уткнувшись в телефон, и не торопясь — он ел медленно, аккуратно, прожёвывая каждый кусок, словно пытался прожевать и собственные мысли о том, как же найти время для чего-то большего, чем работа, как бы выкроить маленький кусочек жизни, куда поместилась бы и Ари тоже. Он задумался так, что не сразу понял, что уже давно сидит неподвижно, а еда остыла. Лазанья остывала, кот развалился, а он всё смотрел перед собой, словно там, где должна быть пустая стена, стояла Ари: тихая, усталая, упорная, в своей светлой майке, с чуть припухшими веками после тяжёлого дня и с тем самым взглядом — внимательным, живым, настоящим. Но сейчас, в эту короткую ночь, он позволял себе думать о человеке, который умеет превращать хаос в порядок. И от этого почему-то становилось не страшно, а… тепло.