Часть 21. Семейство Чхве

Сан тащил её через весь первый этаж так, будто нёс не человека, а капризную принцессу, которую нужно доставить строго по адресу. Ари сначала брыкалась, возмущалась, пыталась вывернуться — но его хватка была железной, а её каблуки только стучали в воздухе, никак не помогая освободиться. Уже через минуту она поняла, что бессмысленно тратить силы на сопротивление, и просто бессильно висела у него на плече, позволяя себе лишь сердито сопеть и периодически стучать кулаком ему в лопатки — больше для принципа, чем для результата. По пути сотрудники оглядывались кто-то с полным непониманием, кто-то с кривой ухмылкой, кто-то с удивлением, а кто-то с неприкрытым интересом. Сан мог игнорировать многое, но когда чьи-то откровенные взгляды скользнули по её ногам, внутри него закипела первобытная ярость — один его ледяной, хищный взгляд заставил всех мгновенно рассредоточиться, будто по ним прошёлся прожектор спецслужб. Сан шагал широко и уверенно. Чужой вес казался ему невесомым, а перешептывания за спиной — белым шумом. Пусть офисный планктон развлекается, глядя на этот акт «рыцарства», ему было плевать на этот цирк. Но ему не было до этого дела — он никогда в жизни не видел этих людей и вряд ли еще увидит, потому что не скоро захочет заявиться сюда повторно. Как только они оказались на улице, Сан наконец спустил Ари на землю. Сделал он это аккуратно, но без всякого трепета, словно сгрузил с плеча мешок с рисом, а не живого человека. Поведя затекшими плечами и шеей, он выдохнул и произнес с невозмутимостью человека, считающего ситуацию вполне нормальной: — Вот тут ты уже точно не сбежишь. У подножия парадной лестницы их ждал безупречно черный седан и шофер — мужчина в строгом костюме, с идеальной осанкой и каменным лицом. Сан передал ему пакет Ари так буднично, будто хотел сказать: «держи это, а она сама себя уронит». Ари кипела. Если бы взглядом можно было превратить человека в пепел, от Сана осталась бы лишь горстка сажи на асфальте. Она судорожно поправляла смятую юбку, пиджак и растрепавшиеся волосы, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства, хотя ноги после вынужденного полета на чужом плече предательски дрожали. на смотрела на Сана так, что ей до одури хотелось использовать его как боксерскую грушу, но, трезво оценивая свои физические данные, для этого ей бы не хватило ни силы, ни ловкости, оставалось лишь мысленно уничтожать его на месте. Чхве, тем временем, по-хозяйски обошел машину и открыл перед ней заднюю дверцу. Жест был мягким, почти галантным, и от этого бесил еще сильнее. Ари постояла несколько секунд на ступеньке, сверля его убийственным взглядом в тщетной надежде, что он вдруг воспламенится и пропадет из виду хотя бы на то время, что она его ненавидит. Но чуда не произошло. Сцепив зубы и сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, она спустилась и скользнула в салон. Сан выглядел до омерзения самодовольным, как кот, который всё сделал «по-своему» и искренне считал, что это самое лучшее решение. Поправив чуть задравшиеся манжеты рубашки и привычным жестом пригладив идеальные темные волосы, он опустился на сиденье рядом с ней. В его мимолетном взгляде так и читалось снисходительное: «Ну что ты, дорогая?». Ари молча вытащила телефон. Поток яростных сообщений полетел Минги с такой бурной скоростью, что пальцы едва поспевали за ее гневом, отбивая ритм ярости. Минги в панике отстреливался смайликами, мольбами о пощаде и клятвами купить ей годовой запас чипсов, лишь бы она не пришла его душить. Только Ари понимала: Минги ни в чем не виноват. Он просто не знал — она так и не рассказала ему про всё, что произошло за последний год. Конечно, он не понимал, какая пропасть образовалась между ней и Саном около восьми месяцев назад. И всё же жгучая злость пока не давала ей возможности успокоиться. Потому что Минги был единственным человеком, кому она по-настоящему рассказала о своём «идеальном» будущем еще много лет назад — о Санe, о его заботе, о том, каким он был внимательным и тёплым. Тогда он казался правильным выбором, чудом, человеком, с которым захочется жить долго и счастливо. И Минги даже хотел познакомиться с ним — и познакомился: они однажды втроём ходили в бар рядом с телекомпанией, где работал тандем начинающих редактора и монтажера. И Сан тогда очаровал их обоих и всю компанию. Он смеялся, травил байки, был душой компании — пусть уже тогда в нем сквозила усталость от вечных попыток доказать семье свою значимость за счет знаний экономики и успеваемостью. Тот человек не имел ничего общего с холодным чужаком, сидящим сейчас рядом. Ирония судьбы: именно любимый монтажер стал единственным коллегой Ари, которого Чхве знал в лицо, потому что чем выше он взбирался по карьерной лестнице, тем меньше у него было свободного времени на знакомства с друзьями собственной девушки. Бесконечные деловые встречи, спортзал, короткий сон — вот и всё, на что его теперь хватало. Машина мягко тронулась с места. В салоне повисла тяжелая, густая тишина, в которой, казалось, можно было увязнуть, как в патоке. Сан ещё пару мгновений делал вид, что полностью поглощён экраном, но взгляд всё равно упрямо скользил к Ари — выжидающий, недовольный, словно он ждал, что она первой нарушит молчание и признает свою неправоту. Но Ари была слишком упряма, а теперь еще и слишком зла. Настолько зла, что даже звук его спокойного дыхания раздражал ее сейчас сильнее, чем мерзкий скрип двери в монтажке у кабинета Минги. Минуты тянулись мучительно медленно, пока они прокручивали ленты своих телефонов, каждый в собственном вакууме, оба избегающие прямого взгляда. Ари пыталась сосредоточиться на ответе Минги, который уже во второй раз отправил плачущий эмодзи и что-то в духе «я честно не знал!!! клянусь своей домашней рыбкой», но внутри всё колотилось — и от злости, и от неловкости, и от внезапной свинцовой тяжести, но всё изменилось, когда экран вспыхнул новым уведомлением. От: Чон Уён (Халазия) Почему ты скрывала его? Фраза словно ударила ниже рёбер. Её пальцы дрогнули, а дыхание сбилось. Боль была такой странной, как будто она и правда провинилась. Будто должна была ему объясниться. Будто именно он имел право знать, хотя, казалось бы, он такой же коллега, как и другие парни. Внутри липкой паутиной начала расползаться паника — она даже не успела сообразить, как на это реагировать. — Ну что ты дуешься? — голос Сана бесцеремонно вклинился в её мысли ровно в тот момент, когда она судорожно подбирала слова для ответа другому человеку. Он говорил мягко, с эдакой напускной, почти театральной обидой. — Я же хотел сделать тебе приятное. Сам просто приехал забрать, а не устраивать сцены. Я откуда знал, что вы там все… — он неопределённо махнул рукой в сторону оставшегося позади офиса, — будете сидеть и что-то обсуждать. Ари даже не повернула головы. Она продолжала сверлить взглядом окно, за которым смазывались хаотичные огни улицы. — Сцена? — тихо переспросила она. — А как по-твоему это выглядит? Ты врываешься в офис, хватаешь меня, тащишь через весь этаж… Это, по-твоему, нормально? Мне не шестнадцать лет, чтобы так мной распоряжаться. Он тяжело вздохнул, всем своим видом демонстрируя безграничное снисхождение: — Дорогая, ну не начинай. Я просто соскучился. Хотел увидеть тебя поскорее, забрать к себе. У меня и так было отвратительное, тяжелое утро, а сейчас я в хорошем настроении и совершенно не хочу портить нам вечер ссорами. Тем более, в последнее празднованование ты задержалась почти на сутки домой. — Задержку, которую, заметь, ты сам же и спровоцировал своими недовольствами, — резко отрезала она. — Я даже сказал всем не писать мне во время ужина, чтобы провести время с семьёй! А ты… могла бы хотя бы не быть такой колючей, — Он повернул голову наконец к ней. В его глазах мелькнуло раздражение пополам с нарастающей обидой, и он надул губы как нашкодивший ребенок перед строгим родителем. — А ты мог хотя бы предупредить, — глухо выдохнула она, чувствуя, как внутри всё заваливается, как плохо сбалансированная башня из кубиков. — Хоть раз. Ты ведь знаешь, что я не люблю такие сюрпризы, которые идут против наших договоренностей. Сан демонстративно отвернулся обратно, явно уязвленный и раздраженный. Ари снова уставилась в окно, чувствуя, как где-то глубоко под грудью поднимается знакомое, тошнотворное жжение. Сейчас метать бисер было бесполезно. Через день её ждет допрос с пристрастием от шестерых болтливых идиотов в офисе, хоровод лишних взглядов и комментарии, о которых она не просила. Но сегодня… сегодня её просто загребли в охапку, как удобную вещь. В этом не было ни капли романтики — только эгоизм и абсолютно похабное, наплевательское отношение к тем границам, которые она выставила, когда эти отношения стали душить её своей теснотой. Сан ненавидел эти новые правила. Он ломал их раз за разом, врываясь в её личное пространство и работу ровно тогда, когда ему самому благорассудится. И именно эта удушающая глухота к её словам была главной причиной, почему сердце Ари всё ещё наотрез отказывалось пускать его обратно всецело. В машине было слишком тихо. Та тишина, что не приносит покой, а давит, заставляет каждое движение ощущаться громче, чем оно есть. Ари сидела, выпрямив спину, и чувствовала, как ткань атласной юбки холодит колени, как ремешок босоножки слегка натирает кожу, как собственное дыхание становится поверхностным. Сан смотрел в окно, расслабленно откинувшись на сиденье, и с виду казался спокойным, собранным, довольным — и именно это раздражало Ари сильнее всего. Внутри у неё всё было перекручено. Злость поднималась волнами — на него, на себя, на ситуацию, на то, что снова позволила ему решать за двоих. Контроль Сана ощущался не как забота, а как тесный воротник, который затягивают чуть сильнее каждый раз, когда она пытается вздохнуть глубже. И в этом напряжении, помимо всего прочего, жило глупое, навязанное, но упорное чувство вины. Будто она действительно сделала что-то неправильное, просто потому что не рассказала одному о другом. Просто потому что позволила себе почувствовать лёгкость рядом с другим человеком. Ари тихо втянула воздух, закрыла глаза и на секунду прикусила губу, подавляя нарастающее напряжение. Нужно ответить на сообщение, точно. Не хотелось ранить человека, с которым она только сблизилась и чувствовала приятную связь. Ари обратно уткнулась в свой телефон, начиная набирать каждое слово. Сан, который вроде передохнул, заметил, как её пальцы замерли над клавиатурой телефона, и перевёл взгляд на неё: — Тебя кто-то сильно ждал? — голос звучал мягко, почти ласково, но с тем скрытым металлическим оттенком, который Ари научилась слышать слишком хорошо. — Или ты всё ещё злишься на меня и не будешь даже говорить? — Да, ждал, и да, злюсь, — в сердцах выпалила она и тут же прикусила язык. — Я… это не твоё дело, в конце концов, твоё — это зеленые бумажки считать. Ты давно уже не интересовался подробностями моей работы. — Моё, — спокойно ответил он, чуть сильнее сжав свой телефон, и начал прожигать уже более настороженным взгляд. — Потому что я вижу, как ты реагируешь. И хочу понять, что происходит. Почему ты не можешь признать, что я просто хотел тебя забрать? — Потому что не люблю, когда меня хватают, как сумку с продуктами, Сан! Мы снова говорим об этом! — Ари резко развернулась к нему, и её голос сорвался на полтона выше. — Я ненавижу, когда мной распоряжаются, и прекрасно ты это знал еще с самого начала. И знаешь что? Это происходит всё чаще! И ты так и не выносишь никаких уроков из этих повторений! Он смотрел на неё молча, вполглаза, щурясь своим лисьим взглядом, и только уголок рта чуть дёрнулся вниз — знак его тонкого, минутного раздражения. Но Сан стал тем человеком, что редко мог позволить себе отдать контроль эмоциям над собственным разумом. Он больше не был тем 20-летним студентом с эмоциональным разнообразием. — Хорошо, — сказал он спокойно. — Тогда объясни мне другое. Почему ты ни разу не упомянула Уёна? Когда разговор свернул к Уёну, Ари ощутила, как внутри всё сжалось. Имя прозвучало не громко, но отозвалось в теле тёплым толчком где-то под грудиной всё еще вперемешку с восседающей виной. Она на секунду замерла. Вот уж поворот, которого она не ждала. Какого черта? Он же сам полчаса назад его обозвал и получил моральную оплеуху, которая явно означала, что Чон не горит желанием с ним разговаривать. — А с чего бы мне? — Бросила она резко, пожимая напряженными плечами. — Ты тоже не рассказываешь мне о своих коллегах. Я уважаю твою работу, ты — мою. И вообще-то, это касается и посещений, я к тебе не заявляюсь, поэтому теперь мне вдвойне непонятно — и правда, с чего бы мне? — Но теперь-то я понял, что вы явно… — Сан нервно сглотнул, поправляя собственный воротник рубашки, потому что неприятно было подумать о том, что он сейчас скажет, — близко общаетесь. — Мы не общаемся близко, — Ари с силой выдохнула, снова устало опуская руки с телефоном и обращаясь глазами к нему. — Мы только недавно перестали цапаться в коем-то веке и стали работать нормально. Он продюсер, и он хорош в своей работе. Вот и всё. Ты же знаешь из моей работы, что я тесно должна общаться с продюсером, чтобы всё работало как нужно. — Типичный Уён, — Сан усмехнулся опасно довольной улыбкой, потирая рукой подбородок, когда отвел взгляд в окно, — С женщинами всегда так: сначала спорит, выводит на эмоции, потом подминает под себя. — Перестань, — Ари резко повернулась, плечи чуть дёрнулись вверх — привычная защитная реакция, когда что-то внутри укололо особенно остро, будто не в душу, а прямо под кожу, туда, где и без того всё вечно натянуто, когда они снова остаются вдвоем. — Ты его даже не видел годами. Ты не знаешь, какой он сейчас. Сан повернул голову медленно, слишком медленно, чтобы это не выглядело нервозно, и его взгляд стал тяжелее, будто он физически положил его ей на плечи так, что они ещё немного напряглись и опустились назад, словно организм пытался удержать равновесие перед моральным ударом, который может прозвучать в любую секунду. — А ты, значит, знаешь? — Его голос был ровным, почти тихим, но в этой интонации слышалось то самое давление, которое Ари ненавидела больше всего: мягкая сила, сжимающая так плотно, что воздух начинает дрожать. Он всегда использовал этот прием, когда понимал, что она доходит до точки кипения. Она дернула подбородком, пальцы крепче сжали телефон, а губы на миг дрогнули — слишком яркая эмоция, которую она тут же спрятала под раздражением. Хотя от этого миротворца ничего уже почти невозможно спрятать, за столько лет он знал все ее реакции в теле не хуже, чем она – его интонации вздохов. — Я… — она выдохнула резко, срывая воздух так, будто он стоял поперёк горла, — я знаю его как коллегу. Как человека, с которым работаю каждый день плечом к плечу, да. Мне нужно знать, как он думает, чтобы работа делалась, черт возьми. Это не преступление — работать с кем-то в тандеме и выстраивать дружбу. — И всё же ты защищаешь его, а не меня сегодня, — выделяя "его", сказал Сан, не повышая голос, но подаваясь к ней буквально на пару сантиметров, словно проверяя границы, будто хотел увидеть, отступит ли она. Она не отступила. Только подбородок поднялся чуть выше, взгляд стал твёрже, как будто её тело само выбрало оборонительную стойку, которая позволила не делать больших телодвижений. Она ловила себя на том, что защищает его интонацией, взглядом, даже тем, как подбирает слова, и это пугало. — Я защищаю справедливость, — обрубила она, и в голосе появился металлический звук, на который Сан всегда реагировал одинаково: сначала морщил нос, потом сжимал губы в тонкую линию. — Ты говорил о нём неприятные вещи. А я не люблю, когда говорят гадости о людях, которых ты даже не попытался понять. — Людей, которые когда-то от меня отвернулись? — Сан резко фыркнул, но не отводил взгляд, будто выискивал в её глазах что-то, что дало бы ему право на ещё один колкий комментарий. — Ты не знаешь, что было. — И ты не знаешь, что есть сейчас, — Ари слегка качнулась вперёд, и Сан впервые за вечер отступил сам — совсем на сантиметр, почти незаметно, но его плечи опустились, потеряв ту уверенную прямоту, с которой он садился в машину. — Ты не знаешь, как он работает. Как он относится ко мне и к остальной команде. Как он… — она запнулась, потому что в горле вдруг всплыл тот странный тёплый комочек, который она всеми силами старалась игнорировать, — …как он меняется, когда доверяет человеку. Эти слова задели душу Сана. Для него это было ударом поддых. Не знать, какой Уён со своими близкими? Будто не он провел с ним всю школу, за исключением последнего учебного года; не проводил с ним половину свободного времени, не становился за ним, когда нужно было прикрыть на играх; не давал списывать, когда Уён в очередной раз до ночи гулял с какой-то малолеткой, чтобы наконец узнать, какого это — снимать с них юбки и раздвигать аккуратные женские ножки в поисках удовольствия. Его пальцы, свободные и расслабленные секунду назад, едва заметно дёрнулись; он поправил манжету рубашки, будто ему внезапно стало тесно, и на лице промелькнула короткая, резкая тень — смесь ревности, беспокойства и чего-то более глубокого, что он бы никогда не назвал вслух. — Значит… вы всё же подружились, — произнёс он тихо, но не мягко, скорее выстрелом, который попал точно туда, где у Ари и так всё пульсировало. Она вздохнула долгим, вымученным вздохом, который вырывается только тогда, когда нет ни сил злиться, ни желания объяснять, но нужно хотя бы попытаться. — Может быть, да. Я учусь работать с ним, он учится работать со мной. Это нормально. Сан коротко, остро, усмехнулся, так, что у Ари по спине пробежал холодок. Тело предательски реагировало на каждое его движение, вдох и выдох, буквально любую реакцию — это то, что хотелось хотя бы на время отключить, ведь так чутко чувствовать другого человека — слишком выматывающе, хоть она и старалась когда-то прийти к этому, чтобы, по мнению той младшей Ари, находить гармонию в отношениях. — Нормально, — повторил он уже без улыбки, но с тоном, в котором почувствовалась маленькая, ледяная царапина. — Для тебя — возможно. Но не для всех. Она закатила глаза, но деликатно — будто боялась, что любое движение станет искрой в уже аккумулирующемся напряжении между ними. — О Боже… Сан, ты серьёзно? Ты сейчас ревнуешь? — Я спрашиваю, — и теперь его голос стал глубже, чуть ниже, как будто внутри него кто-то дернул за нужный рычаг. — Я хочу знать, где ты, с кем ты работаешь. Это нормально для жениха, разве нет? Ари сжала зубы, но её голос звучал твёрдо: — Тут есть разница между знать и контролировать, Сан. Он напрягся. Линия его челюсти обозначилась резче, пальцы вновь дёрнулись, он развёл руки по коленям, как будто пытаясь сопротивляться собственному импульсу податься ближе. — Я не контролирую, — произнёс он, но слишком быстро и слишком резко, чтобы ей можно было поверить. — Тогда почему каждый раз, когда я что-то тебе не докладываю теперь, ты смотришь на меня так, будто я тебя предала? — Ари устало, горько усмехнулась, так, что уголки губ дрогнули вниз. Он открыл рот, но ответа не нашёл, и только его пальцы выдали всё: они сжались на ткани брюк, так сильно, что та чуть смялась. Машина ехала дальше, мягко подруливая на поворотах, а тишина стала настолько плотной, что её можно было потрогать. Ари отвернулась, кусая губу до боли, до того вкуса металла, который она ненавидела, и начала печатать длинное сообщение Уёну, чувствуя, как каждая фраза отзывается стуком где-то в груди. Она отвела телефон ближе к окну, чтобы тусклый свет фонарей хоть как-то подсвечивал экран, потому что пальцы дрожали от той странной, вязкой смеси из вины, раздражения, усталости и… желания объясниться. Объясниться именно перед ним, перед Уёном, перед тем сумасшедшим человеком-хаосом, который почему-то стал для неё тем, кому она не хотела причинять лишней боли, даже невольной. Она провела пальцами по клавиатуре, выдохнула, закрыла глаза на секунду, будто собирая формулировки из воздуха, каждое слово ловя как ускользающую искру, и начала печатать — быстро, но аккуратно, так, как она писала только то, что действительно значило для неё слишком много.

Ари:

Я не рассказывала не потому, что не доверяю. Просто… моя личная жизнь — это очень сложная тема, и Сан вызывает у людей обрывочные, странные реакции. Он публичный человек всё-таки, и стал резким, и вообще он не всегда тактичен теперь. И я не уверена, что готова обсуждать это с кем-то, пока сама не разберусь до конца.

Я правда собиралась тебе рассказать, честно! Если бы не этот идиотский семейный ужин, я бы пошла с вами в бар и там, под бутылку пива, ответила бы на любые твои вопросы.

Но я хочу, чтобы мой продюсер доверял своему редактору так, как доверяет ей вести мотор

Она перечитала сообщение один раз, потом второй, а на третьем вдруг уловила дрожь в собственных руках, будто этот текст слишком оголял её изнутри, делал честнее, чем она привыкла быть с кем-либо в своей жизни. Не удаляя ни одной буквы, нажала «Отправить». Она выключила звук, чтобы не видеть его реакцию в роще секундной паники. Но телефон всё равно очень быстро завибрировал — коротко, как будто Уён просто сидел и ждал, будто писал ей так же стремительно, как она ему. Сообщения начали приходить обрывочно по одному, что означало, что Уён сейчас даже не особо будет думать о том, что печатает: Чон Уён (Халазия): Лучше б ты правда была сейчас с нами Чон Уён (Халазия): Ну или ладно, со мной Чон Уён (Халазия): Явно лучше, чем с этим напыщенным индюком Чхве!!! Чон Уён (Халазия): У меня тут Юнхо уже пляшет почти на столе, Минги спорит с Чонхо уже двадцать минут про какую-то фирму кабелей, Хонджун делает вид, что не пьет виски, хотя уже пьет третий стакан, а я… Чон Уён (Халазия): Короче, я теперь грустный продюсер. Очень грустный. И точка. У Ари дрогнули уголки губ, и то лёгкое, тёплое волнение, которое она так усердно глушила весь вечер, пока сидела с ребятами на просмотре пилота, вспыхнуло где-то под рёбрами — не болью, не тревогой, а чем-то отчётливо живым, почти трепетным, словно кто-то коснулся струны внутри неё и та едва-едва зазвучала впервые за очень долгое время. Сердце толкнулось — мягко, осторожно, как будто спрашивая разрешения стучать чуть громче. И от этого ощущения у неё на секунду перехватило дыхание, не резко, а так, как бывает, когда внезапно вспоминаешь: да вообще-то я не черствый сухофрукт, а умею что-то чувствовать. Она поймала себя на том, что смотрит на экран телефона слишком долго. И впервые за весь вечер её лицо смягчилось: оно наконец было будто без защиты, без колючего раздражения, с которым она ездила в этой машине последний час. Пальцы сами нашли клавиатуру, и она набрала ответ — аккуратно, точно, будто боялась взмахом лишней буквы расплескать что-то только что родившееся внутри:

Ари:

Не грусти!!! Обещаю — когда мы выпустим пилот, мы устроим нормальный вечер. Настоящий.

И я буду. Я правда бы сейчас предпочла сидеть рядом с вами, а не тащиться на этот ужин.

Так что… просто дождись. Не пропущу.

Она отправила сообщение, и в тот миг, когда экран погас после полученного эмодзи с сердечком в ответ, Ари вдруг почувствовала, как внутри неё всё чуть оттаивает — скоротечно, но осторожно, будто чья-то ладонь скользнула по душе, согревая то место, где весь последний год лежал холод. И Сан этого не заметил. А она — очень даже.

***

Бар был забит под завязку — музыка лилась по стенам, как густой неон, разбрызгивалась по столам и стучала в пол быстрым ритмом, который отдавался вибрацией в каждом ребре грудной клетки. Всё дрожало от шумной музыки, от плотного баса, но Уён сидел в своём углу, куда обычно никто не садился, потому что колонка над головой гнала шум так, будто пыталась снести потолок. Он совершенно не обращал внимания на окружающие его декорации, будто громкий мир вокруг наконец закрылся перед ним непроницаемым коконом. В шумной толпе, в ярком свете, в пьяном гуле голосов он ощутил не оглушающую какофонию, а неожиданную тишину — спокойную, укрывающую, почти ласковую. Телефон лежал в ладони горячим камнем, а пальцы то и дело поглаживали экран, будто он был чем-то живым. И каждый раз, когда взгляд снова цеплялся за фразу Ари «я бы была пошла с вами…», по груди проходила мягкая, глубокая волна тепла, растекаясь до самых кончиков пальцев. Он улыбался — не столько губами, сколько внутренним облегчением. Как будто кто-то наконец распутал невидимый узел под его рёбрами, как будто чьё-то тёплое дыхание проходилось прямо по его сердцу осторожно, но неизбежно. — Я так и знал, что найду тебя с этой еретической улыбкой, — Сонхва тяжело плюхнулся рядом. Его плечо чуть толкнуло Уёна в бок, чуть придерживая бутылку соджу, словно боялся, что она разобьётся и ударит его сильно вплоть до пореза. Старший сразу заметил ту тихую, едва сдерживаемую улыбку, которая не просто тронула губы — она светилась в глазах, подтягивала скулы, делала взгляд каким-то тёплым и домашним. — Так, выкладывай. Кто? Что? Когда? Почему ты улыбаешься так, будто тебе признались в любви? Уён не сразу ответил, лишь поднял взгляд. Он всё ещё держал телефон так, будто тот был хрупким стеклянным шаром, внутри которого бился маленький светящийся секрет. — Ты что-то скрываешь, — продолжил Сонхва, наклоняясь чуточку ближе. Он нахмурил осветленные брови, вглядываясь в лицо друга с тем самым выражением психолога, который уже понял диагноз, но ждет, пока пациент дойдет до него сам. — И даже не пытайся свалить всё на работу. Когда ты в последний раз так убивался из-за проекта? Лет восемь назад, когда впервые сел за монтаж? Потому что за все те четыре года, что мы работаем вместе, я вижу тебя таким впервые. Уён наконец моргнул, сбрасывая оцепенение, и поспешно перевернул телефон экраном вниз. — Да пошел ты… — беззлобно огрызнулся он. Они звонко чокнулись. Соджу обожгло горло, но этот резкий градус парадоксальным образом немного усмирил ту панику, что полыхала внутри Уёна последние пятнадцать минут. Только когда алкоголь чуть притупил чувства, он наконец сдался: — Ладно. Но если это выйдет за пределы этого стола — убью. Сонхва театрально, с преувеличенной серьёзностью приложил палец к губам. — Я… кажется… — Уён болезненно поморщился, словно слова царапали горло изнутри. Он уперся локтями в стол, чувствуя, как живот скручивает от дурацкого волнения. — Кажется, я влюбился, Сонхва. Старший даже не удивился — лишь едва заметно кивнул, подтверждая собственные догадки. Он ждал чего-то подобного, но услышать такое от Чон Уёна вслух… это была откровенность, на которую никто бы не поставил. Сонхва чуть заметно, как-то горько улыбнулся. — И тебе только «кажется»? — его голос звучал мягко, без капли насмешки. Он ободряюще хлопнул Уёна по плечу. — Да ты сегодня на кухне из-за неё вообще дышать забыл, я же не слепой. А я тебе говорил! Уён с глухим стуком опустил кулак на стол, будто пытаясь выбить из себя эту правду, но она въелась намертво. Он опустил голову, пряча покрасневшие уши и то нелепое смущение, которое сейчас испытывал. Он никогда ни с кем в команде не обсуждал свои чувства. Тем более — к той самой женщине, которую они все знали. И которая оказалась занята другим. — Но после сегодняшнего… — голос Уёна сел, стал глухим и шершавым. — После того, как он там появился… Сонхва, у меня просто всё внутри оборвалось. Какой вообще смысл пытаться? Если она — его. Его, блять! Он наклонил голову, будто хотел спрятать лицо, но Сонхва всё-таки поймал его взгляд. И увидел там то, что Уён так отчаянно прятал от всех: абсолютную, ничем не прикрытую уязвимость. Сонхва покачал головой, чуть дотронувшись до плеча друга. В его глазах не было жалости — только спокойное понимание человека, который навидался разбитых сердец, но никак не ожидал, что однажды придется собирать по кускам именно Уёна. Всё-таки именно с ним его радар психолога чуть засбоил. — Почему ты до сих пор не можешь признать свою ошибку? — тихо спросил он, будто боялся потревожить ту хрупкость, которую сегодня впервые увидел в продюсере. Голос звучал осторожно, но слова били наотмашь, целясь в самое больное место. — Ты ведь скучаешь по нему тоже, раз вы были так близки. Уён закрыл глаза. Всего на секунду, но этого хватило, чтобы вся боль подростковых лет, всё недосказанное и весь их болезненный разрыв всплыли на поверхность. Воспоминания хлынули сплошным потоком: как они стояли бок о бок под оранжевым светом заката, бросая друг другу тяжёлый, тёплый от ладоней мяч; как Сан громко смеялся первым, а он вторил ему; как они часами сидели на трибунах, деля один напиток на двоих; как они спорили о тактике, соревновались в скорости, мечтали об одном турнире; как Сан всегда был рядом — плечом, голосом, взглядом — таким родным и таким уверенным; как мечтали о том саммо турнире, что будут звездным дуэтом в университете. А потом их братство рухнуло за один короткий день. Крик тренера, несостоявшийся пас, импульсивный рывок, проигранный матч. Сжатые кулаки и слова, за которые никто не извинился. Тишина, которая с каждым днем отдаляла их всё сильнее. И то, как однажды они просто перестали общаться — не потому что не хотели, а потому что каждый ждал первого шага от другого. Сан всегда был рядом — плечом, голосом, взглядом. Такой родной и уверенный. — Да, — выдохнул Чон наконец, ощущая, как груди становится тесно. — Скучал, даже слишком долго, и думал, что больше не буду скучать. А после сегодняшнего меня просто бесит, что он ничего даже не скрывает… Ведет себя так, будто всё нормально. Будто мы не были почти братьями. он всё еще ждет от меня извинений. Он тяжело провёл рукой по лицу, словно пытался стереть выражение, которое внезапно стало слишком честным даже для него самого, ведь он понимал, как сыграло его самолюбие на их отношения спустя столько лет. — И как Ари… Как она вообще может быть с ним? — Горький смех вырвался сам собой. — Он же напыщенный, идеально выглаженный баклажан, который живёт ради собственного эго теперь, а не как раньше, что он уважал каждого и обладал самым большим сердцем. И надо же было судьбе так подстроить: спустя десять лет нам впервые понравилась одна и та же девушка. — Проблемка века, да? — Сонхва хмыкнул, постучал костяшками по столу и снова разлил соджу по рюмкам. — Хуже, — Уён откинул голову назад, чувствуя тяжесть в груди. — Это такая насмешка судьбы, что даже наши сценаристы из телевизионного подразделения до такого бы не додумались, точнее, додумались, но это звучит слишком нереалистично, чтобы быть правдой. Он с силой потёр грудь ладонью там, где под кожей пульсировало странное, плотное тепло вперемешку с тянущей, болезненной тоской и нарастающим влечением к одной-единственной, что была в его голове. — И самое ужасное, — добавил он тихо, — что когда она написала, что была бы со мной в баре… мне вдруг стало так… спокойно. Как будто шанс всё ещё есть. Хоть маленький. Хоть какой-то. Сонхва положил тёплую, уверенную ладонь ему на плечо. — Шанс есть всегда, Уён. Даже если судьба решила шуткануть. Музыка снова накрыла их волной, и он не стал сопротивляться. Он подхватывал общий ритм, танцевал, чувствовал, как тело наконец отпускает день, напряжение, накопившееся за недели. Юнхо, заметно пьяный и абсолютно счастливый, уже тащил Сонхву на импровизированный танцпол, и если первый двигался так, будто у него отказали все суставы разом, то второй, неожиданно для всех, включал почти терапевтическую пластику, будто проводил сеанс группового психоанализа через странные, рваные движения под электронный бит. Он засмеялся, когда оператор, окончательно потеряв координацию, пытался повторять движения самого старшего и в итоге едва не впечатался плечом в колонну. Хонджун хлопал в ладоши и кричал что-то одобряющее, явно наслаждаясь зрелищем, а Минги тем временем уверенно расстёгивал верхние пуговицы рубашки, расправлял плечи и с выражением альфа-самца, который вот-вот выйдет на подиум, направлялся к барной стойке, где уже собралась компания смеющихся девушек. Чонхо же, как и всегда, оставался в стороне — он спокойно сидел на высоком стуле, обнимая бокал своей до ужаса сладкой пина колады, медленно потягивал через трубочку и наблюдал за происходящим с тем особым, почти философским выражением лица, когда человек всё понял про жизнь и теперь просто наблюдает за всем непотребством вокруг него. Уён смеялся вместе со всеми, танцевал, позволял алкоголю приятно разогревать кровь, чувствовал, как напряжение постепенно отпускает плечи, как дыхание становится глубже, а движения — свободнее. Уён позволял шуму обволакивать себя, будто плотному кокону, в котором можно ненадолго перестать думать. Его всегда манила музыка еще с самого детства — она его и подтолкнула вести карьеру в медиа, а не душных офисах, поэтому он быстро переквалифицировался из обычного проджект-менеджера в помощника исполнительного продюсера за счет всего лишь одной подработке на съёмках какой-то очередной дорамы, которую подхватил еще на втором курсе университета, чтобы накопить денег на первую машину. Музыка была в его венах еще с самого рождения, и его тело всегда послушно поддавалось ее мелодиям, что Уён обладал несвойственной мужскому телу пластикой и невероятным чувством ритма. И даже к приближающимся 27 годам он всё равно еще помнил те уроки танцев, на которые его водила мама вплоть до подросткового возраста, пока бейсбол окончательно не охватил его и стал приоритетом, ведь именно он помог бы поступить в престижный университет без ущерба семейному бюджету. Двигаясь телом словно по точкам ровно в бит играющего популярного трека, Уён позволял себе быть здесь и сейчас, среди своих людей, среди команды, которая за последние года стала чем-то большим, чем просто рабочей связкой. И Ари, так внезапно ворвавшись в их мужской союз, абсолютно еще больше скрепила их всех между собой, что теперь они могли вообще не разговаривать друг с другом, и каждый бы понимал, что он должен сделать. Удивительно, как появление одной девчонки повлияло на них всех — Сонхва стал вести беседы намного связанней; Юнхо перестал просто сидеть за камерой и наблюдать, чтобы она не выключилась, а действительно начал использовать новые раскадровки; Хонджун отпустил некий контроль за смыслами, и наконец погрузился в творческую часть совместно с Минги, вместе с которым периодически сидел на монтаже и накидывал варианты переходов и заставок, а также предлагал новые решения по драматичности кадра за счет дополнительных эффектов, что тоже повлияло на творческий поток у Минги, который явно был готов бросить любой проект, лишь бы монтировать новый выпуск Халазии; один Чонхо будто оставался неизменным, но по нему тоже было заметно, что он действительно стал вслушиваться в то, что транслируется в наушниках, а не просто саледить за тем, чтобы петлички на героях не поймали помехи. А что касается самого Уёна, так он явно заметил эффект на себе больше всех. Теперь он стал более сосредоточенным — стал приезжать вовремя, чтобы свериться с Ари и героем, что они готовы писать именно то, о чем было обговоренно во время первичного брифа. А сам первичный бриф стал намного лучше, потому что Ари буквально обволакивала собой каждого гостя и сразу же становилась зоной комфорта для них, что они уже на первых обсуждениях были готовы выдать ей все свои сокровенные секреты, а Уёну лишь нравилось наблюдать за этим и организовывать процесс так, чтобы редактор вместе с ведущим могли в спокойном темпе готовиться к моторам. Уён перестал бегать во время съёмок, как угорелый, проверяя каждый шнур, световой прибор и камеру — потому что вокруг Ари царил общий порядок, которому поддались абсолютно все, и теперь на смену бешеному хаосу пришло умировторение порядком. И всё это Ари — одна девушка, которая перевернула их маленький съёмочый мир и стала тем самым недостающим звеном, которого им не хватало для идеального порядка. Но даже среди смеха своих коллег и света неоновых ламп внутри него продолжала пульсировать одна точка — имя, образ, взгляд, который он видел совсем недавно. Телефон в кармане казался фантомным, будто напоминал о себе даже без вибрации, высвечивая новые уведомления. Уён знал, что ответ получил, что всё вроде бы прояснилось, и всё равно возвращался мыслями к тому моменту, когда Сан появился в дверях, к тому, как у Ари изменилось лицо, как она будто мгновенно собралась и одновременно закрылась. Это ощущение, что он стал свидетелем чего-то слишком личного, чего-то, что не предназначалось для его глаз, сидело в нём неприятным осадком. Он чувствовал не ревность даже, а странную, тихую тоску, будто его допустили к краю чужой жизни и тут же вежливо, но твёрдо попросили отойти. Внутри Уёна снова вспыхнуло то хрупкое чувство, которое он так отчаянно пытался удержать. И в этот момент, после очередного танца в собственных мыслях о девушке и глотка соджу, воздух в баре стал слишком горячим, и ему вдруг понадобилось выйти — просто вдохнуть свежего воздуха и проветрить голову. Ночной Сеул встретил его прохладой и влажным городским запахом асфальта, сигарет и далёкой реки. Он прислонился спиной к стене, запрокинул голову и прикрыл глаза, ощущая, как сердце всё ещё бьётся быстрее нормы, как алкоголь приятно гудит в венах, как мысли снова начинают собираться в один, упрямый узел. Нащупав в заднем кармане черных джинс желаемое, Уён достал пачку своих любимых красных Мальборо, и достав одну сигарету и попросив зажигалку у рядом стоящих ребят, сделал первый затяг. Он даже не совсем помнит, курил ли он вообще сегодня. Почему-то в какой-то момент он стал курить всё меньше и меньше, будто был слишком занят чем-то, что даже его мозг не подавал сигналы о привычном ритуале до тех пор, пока не освобождался от мыслей и не погружался в скуку. Странно это — учитывая, что он курит с первого года университета, и последние год выкуривал по 5 сигарет в день, а теперь это сократилось до утреннего и вечернего ритуала. Он ещё стоял так в собственных раздумьях, разглядывая проезжающие мимо машины и периодически стряхивая пепел тлеющего никотина, когда рядом мягко возник Хонджун. — Я знал, что ты здесь, — сказал он спокойно, закуривая и протягивая пачку Уёну, но тот лишь покачал головой. Они постояли так в тишине некоторое время, и эта пауза была не неловкой, а правильной, как будто каждый из них чувствовал и понимал другого без слов. Они оба знали, что из всех в команде у них – особая связь, но не из-за должностей, которые предполагали их неразрывный коннект, а больше из-за характеров. — Хонджун, — Уён заговорил первым, и голос у него был чуть хриплый от табака, но без привычной продюсерской уверенности и звонкости, которая была присуща ему во время обычных разговоров, — я не хочу всё это испортить. — Что именно? — Режиссёр посмотрел на него внимательно, не как начальник, а как человек, который давно видит больше, чем ему говорят. — Работу. Команду. Проект, — Уён провёл рукой по волосам, медленно выдыхая. — Я… кажется, чувствую больше, чем должен. И мне страшно, что это может повлиять на процесс. Я не хочу, чтобы из-за меня что-то пошло не так. Не хочу, чтобы Ари оказалась в неловкой ситуации. Или чтобы кто-то подумал, что я пользуюсь своим положением. Хонджун, медленно забрав косяк из руки товарища, также затянулся, выпуская дым вверх, и усмехнулся. — Ты слишком много думаешь, — сказал он наконец, вставляя косяк обратно в руку Уёну. — Это одновременно твой главный плюс и твоя главная проблема. Уён опустил взгляд, чувствуя, как внутри всё ещё тянет — не больно, но настойчиво. Он не боялся своих чувств, он боялся последствий. Боялся нарушить хрупкий баланс, в котором Ари чувствовала себя уверенно, в котором работа шла так гладко, как никогда он не видел за время своей карьеры. Он понимал, что влюблённость — не оправдание для слабости, и именно поэтому не позволял себе сделать шаг вперёд. — Просто… если это останется на уровне чувств — я справлюсь. Я умею держать границы. Но если я пойму, что мешаю… я лучше отойду. — Послушай, — Хонджун повернулся к нему всем корпусом, голос стал серьёзнее. — Хорошая команда держится не на отсутствии чувств, а на умении с ними обращаться. И если ты переживаешь об этом уже сейчас, значит, ты точно не тот, кто разрушит процесс. Он сделал паузу и добавил, уже мягче: — А пока… иди обратно. Юнхо, кажется, собирается исполнить что-то, за что нам всем потом будет стыдно. Уён усмехнулся, почувствовав, как напряжение в груди немного ослабевает, и кивнул. Перед тем как вернуться внутрь, он ещё раз взглянул на экран телефона — без новых сообщений, но с тем самым обещанием, которое Ари написала ему чуть раньше. И этого, на удивление, оказалось достаточно, чтобы он снова вдохнул полной грудью и шагнул обратно в их шумный, живой, вечер.

***

У самого входа Сан немного сбавил шаг. Он наклонился к ней, сохраняя комфортную дистанцию, но явно ожидая внимания. Его ровный, почти убаюкивающий голос бесил сильнее всего. — Давай сегодня просто обойдемся без лишнего, хорошо? — тихо произнес он. — Ужин, родители, пара часов. Я не хочу, чтобы они почувствовали что-то неладное. Ари даже не повернулась. Только плечо нервно дернулось. — Я знаю, — сухо ответила она. — Мне не первый раз делать вид, что всё отлично. Сан коротко усмехнулся. В этом не было издевки, только усталое понимание. Он привычно подставил ей локоть: — Вот и отлично. Просто сыграем привычную партию. Ари немного помедлила, а затем машинально положила руку на его локоть. Тело помнило этот жест лучше, чем ей хотелось признавать. Она автоматически натянула дежурную улыбку. В этой отточенной годами мимике было ровно столько тепла, сколько требовала ситуация. Ресторан встретил их мягким приглушенным светом. В воздухе пахло деревом, дорогими специями и вином. Бутылки здесь открывали так часто и буднично, что это казалось частью старой традиции, а не просто хорошим сервисом. Высокие потолки, плотные шторы и далеко расставленные столы подчеркивали высокий статус места и его строгие правила. Проходя мимо зеркальной колонны, Ари мельком увидела свое отражение. Идеально сидящий черный жакет, белая атласная юбка, спокойное и собранное лицо. Внешне всё выглядело безупречно, хотя внутри всё ещё неприятно саднило после недавней сцены в офисе. Ари почувствовала легкое напряжение еще до того, как официант подвел их к дальнему столику у окна. Господин и госпожа Чхве уже сидели там. Это были спокойные и внимательные люди, привыкшие оценивать окружающих без лишних эмоций. Подтянутый и строгий отец Сана поднялся первым. Его лицо выражало привычную уверенность человека, которого всегда слушают. Мать улыбнулась заметно мягче, но ее внимательный взгляд быстро и цепко оценил Ари. После коротких приветствий они сели за стол. Господин Чхве бросил на сына быстрый взгляд поверх очков и слегка приподнял бровь. — Вы всё-таки опоздали, — сухо заметил он. — Мы договаривались на конкретное время. Сан сразу взял инициативу на себя. Он слегка поклонился родителям и легко, почти беззаботно улыбнулся. — Пробки, отец. И рабочий хаос, — добавил он с легкой усмешкой. — Сегодня нас обоих так сильно затянуло, что мы едва вырвались. Ари автоматически поддержала его. Она мягко улыбнулась, тихо рассмеялась и слегка склонила голову. — Съёмки, срочные дедлайны, последние правки… — сказала она тоном, подходящим для безобидной истории, а не для описания тяжелой рутины. — Иногда кажется, что часы просто исчезают. Сан согласно кивнул, и на короткую секунду их взгляды пересеклись. В этот момент Ари ясно поняла: всё идет слишком гладко. Они действовали по старому безопасному сценарию, который больше не требовал от нее никаких настоящих эмоций. Первые бокалы вина появились почти сразу. Ари сделала глоток, потом ещё один, и ещё, чувствуя, как терпкий вкус медленно снимает напряжение с плеч, как тепло расползается по груди и оседает где-то глубже, притупляя раздражение и усталость. Сан это заметил, бросил на неё короткий, оценивающий взгляд, но ничего не сказал, лишь сам сделал более щедрый глоток из своего бокала, будто молча соглашаясь с этим маленьким побегом от реальности во власть пьянящей жидкости. В ресторане Ари сидела за длинным столом, улыбалась, кивала, отвечала на вопросы, и всё это происходило будто на автопилоте. В голове снова и снова всплывало сообщение Уёна, его короткое, честное «почему ты скрывала», и от этого внутри становилось тяжело. Периодически перебиваясь на тосты о благополучном развитии семейного бизнеса, что был основан и впопыхах оставлен дедушкой Сана, разговор за столом тек ровно: о бизнесе, о расширении, о планах, о том, как приятно видеть молодёжь, которая «умеет держаться». Со временем слова родителей стали мягче, а интонации — теплее. Госпожа Чхве с лёгкой улыбкой заметила, как Ари идёт этот наряд, как она выглядит свежо и уверенно, а господин Чхве, приподняв бокал, сказал, что Сану действительно повезло, и что рядом с такой девушкой любой мужчина выглядит лучше. Ари улыбалась, кивала, благодарила, и с каждым глотком вина её тело расслаблялось всё больше, будто наконец позволяло себе выдохнуть после долгого дня. Когда вино уже согрело и разговор стал менее формальным, госпожа Чхве, аккуратно поставив бокал, посмотрела на них с теплым интересом: — Скажите, вы уже определились с новой датой свадьбы? — спросила она, словно между делом. — Прошёл уже месяц с тех пор, как прежние планы канули в лету. Ари и Сан на секунду замерли и почти синхронно переглянулись — коротко, обескураженно, словно этот вопрос застал их врасплох. — Пока нет, — ответил Сан первым, чуть прочистив горло. — Честно говоря, было не до этого. Как ты знаешь, я сейчас плотно занят расширением с партнёрами, а у Ари начался новый проект. Кажется, он её действительно вдохновляет, и я рад это видеть. В потоке разговора Сан изменился почти незаметно. Его взгляд стал мягче, задерживался на ней дольше, чем это было ранее, а голос, когда он начал говорить о ней сам, зазвучал ниже и теплее. Он начал говорить о её уме, о её упрямстве, которое ему нравится, о том, как она умеет добиваться своего и при этом оставаться собой, и в этих словах было столько искреннего восхищения, что Ари почувствовала, как внутри что-то сдвигается. Тектонические плиты прежней обиды и недовольства будто сменялись на знакомое тепло. Госпожа Чхве на момент после речи сына вмешалась в его монолог, ее голос звучал тихо и сочувственно: — Главное, чтобы тебе было легче, — сказала она, обращаясь к Ари и протягивая руку через стол. — После того, что ты пережила несколько месяцев назад… Я рада, что у тебя есть опора. И дело, которое помогает жить дальше. Хорошо, что твоя душа нашла утешение. Ари нервно сглотнула. В груди возник знакомый болезненный спазм. Это было резкое и совершенно неуместное напоминание о недавнем горе, о котором она старалась не думать всю последнюю неделю. Господин Чхве слегка подался вперёд, сложив руки на столе: — Однако вам стоит поторопиться, — уверенно произнес он. — Свадебный сезон в самом разгаре. Если затянете, придется переносить всё на следующий год. Лето — самое подходящее время. — Он бросил быстрый взгляд на Ари. — К тому же, будет правильно, если ты официально войдешь в семью. Начнешь сопровождать Сана в деловых поездках и на рабочих ужинах. Без колец это выглядит не совсем уместно. Хотя вы идеально подходите друг другу, и ваш союз будет смотреться очень выигрышно. — Отец, — Сан перебил его спокойно, но очень твердо. — Мы сейчас находимся каждый на своем этапе. Ари не обязана менять привычную жизнь ради нового статуса. Я не хочу отрывать ее от любимого дела ради светских бесед и формальных обязательств. Мне важно, чтобы она оставалась на своем месте и чувствовала себя счастливой. Его ладонь нашла её под столом и сжала чуть крепче, и Ари почувствовала, как сопротивление внутри начинает таять, уступая место тёплой, опасной мысли о том, что, возможно, он всё-таки не забыл как быть рядом, умеет не только требовать, но и надежно защищать. Сан продолжил говорить о ней — сдержанно, но очень тепло. Он деликатно напомнил родителям, что Ари — не просто удобная невеста, а важный для него человек. Он подчеркнул, что ее работа значит ничуть не меньше их семейного бизнеса, назвав ее ценным профессионалом в своей индустрии. И Ари, слушая его, вдруг поймала себя на том, что перестаёт сжимать челюсть, что напряжение в спине ослабевает, а раздражение, ещё недавно острое и колкое, растворяется где-то между бокалами и комплиментами. Сан смотрел на неё так, как смотрят люди, которые действительно любят или, по крайней мере, уверены, что любят. Впервые за вечер Ари забыла о жестком контроле и личных границах. В голове мелькнула совсем другая, пугающая мысль: а вдруг она действительно слишком долго держала его на расстоянии? Вдруг она слишком упорно сопротивлялась его попыткам стать ближе? Ее пальцы неосознанно сжали его руку в ответ. В голове мелькнула мысль: возможно, всё не так безнадежно. Возможно, стоит перестать воевать, принять его заботу и снова позволить себе стать уязвимой, даже если для этого придется отказаться от привычной защиты. Вино приятно грело, мягкий свет успокаивал. Сан говорил правильные слова. На короткий, уютный миг Ари позволила себе поверить, что этот вечер закончится мирно. Они незаметно выпили еще несколько бокалов. Теплый терпкий вкус разливался по телу, притупляя недавнюю злость и сглаживая колкие мысли. Окружающая реальность казалась менее резкой. Сан пил медленно, но уверенно. С каждым глотком его плечи расслабленно опускались. Голос становился заметно мягче, а внимательный взгляд терял привычный жесткий контроль. Разговор родителей плавно перешел на бизнес и старых знакомых. Ари слушала их семейные истории вполуха. Она наслаждалась редкой возможностью просто сидеть рядом, оставаясь частью фона, а не центром внимания. Сан больше не искал ее ладонь под столом. Он сделал то, что делал всегда, когда окончательно расслаблялся и переставал просчитывать ходы. Он уверенно положил горячую руку на ее бедро, прямо на тонкую ткань юбки. Его пальцы слегка сжались — не грубо и не демонстративно. Это было простое, собственническое напоминание о том, что он рядом и никуда ее сегодня не отпустит. Ари едва заметно вздрогнула от неожиданности, но не отодвинулась. Наоборот, ее колено медленно сместилось ближе. Ее пальцы мягко накрыли его ладонь, и это простое ответное движение отозвалось в теле забытым, давно знакомым теплом. Сан наклонился ближе, чтобы его услышала только она. — Ты сегодня очень красивая, — тихо произнес он. В его голосе не было привычного напора или показного восторга. Только теплая, слегка пьяная честность. — Я иногда забываю, какой невероятной ты можешь быть. Ари коротко усмехнулась и медленно выдохнула. Она на секунду прикрыла глаза, собираясь с силами, чтобы не разрушить этот момент. — Ты сегодня тоже невыносимо... нормальный, — ответила она без прежней колкости. — Это сильно сбивает с толку. Сан тихо рассмеялся. Это был смех без самодовольства и жесткой уверенности, который он обычно выражал на людях. Он наконец позволил себе быть просто живым человеком, а не играть роль. Вскоре отец отошел ответить на звонок, а мать отлучилась в уборную. Они остались вдвоем за столом. Острое напряжение окончательно сменилось густым, хорошо знакомым чувством. Дневной спор еще не был забыт, но сил продолжать его просто не осталось. Сан наклонился еще ближе и перешел почти на шепот. — Днем я слишком увлекся своей идеей, — осторожно снова касаясь ее бедра сквозь атласную ткань, спокойно сказал он. Без лишних оправданий, только с усталой честностью. — Я хотел сделать тебе сюрприз и забыл про самое простое. Про обычный комплимент. А потом всё пошло не так. Ари слабо улыбнулась одними уголками губ. Она не смотрела на него, только в свою тарелку, разрезая кусочки рыбы, но позволила его руке спокойно лежать на своем бедре. — Ты всегда забываешь про простые вещи, — тихо ответила она. — И всегда уверен, что точно знаешь, как лучше. — Я знаю, — выдохнул он почти с улыбкой. — Иногда мне хочется самому себе за это врезать. Он на минуту отвлекся на подошедшего официанта и коротким жестом попросил принести еще одну бутылку вина. Его тяжелая рука при этом так и осталась лежать на ее ноге. — Я не хотел тебя злить, — добавил он чуть позже, снова поворачиваясь к ней и медленно, очень бережно поглаживая бедро. — Я правда думал, что поступаю правильно. Мне часто кажется, что если я теперь отпущу контроль, то всё вокруг просто развалится. Наконец она повернулась к нему. В ее глазах больше не было прежней холодной жесткости. Осталась только теплая, честная усталость и легкое сомнение пополам с привычкой. Ари внимательно рассматривала его лицо, подмечая редкие мелочи: слегка покрасневшие от вина скулы, расслабленную линию губ и глубокую усталость, которую он обычно тщательно скрывал. — А мне иногда кажется, — тихо ответила она, — что ты не оставляешь мне пространства дышать. Но… — она замялась, сделала ещё один глоток вина и только потом продолжила, — сегодня я понимаю, что ты не со зла. Просто мы слишком по-разному справляемся с тревогой. Я знаю, что ты не хотел сделать мне больно. Это простое, беззащитное признание повисло между ними. Не как привычный упрек, а как хрупкий мостик. Сан молча кивнул. Он не стал спорить, лишь чуть крепче сжал ее бедро, принимая эти условия. — Я постараюсь останавливаться раньше, — произнёс он. — Хотя бы иногда. И в этот момент Ари окончательно позволила себе расслабиться. Она медленно подняла руку, коснулась его плеча, затем шеи, осторожно поправила воротник белоснежной рубашки под пиджаком, задержав пальцы дольше, а затем доверчиво и устало обвила его руку своей. Ари тяжело опустила голову ему на плечо. Этот простой жест оказался гораздо красноречивее любых долгих разговоров. Сан понял всё мгновенно. Его вторая, по-настоящему горячая рука уверенно легла поверх ее пальцев. Он осторожно наклонился и оставил мягкий, невесомый поцелуй на ее макушке. Не для чужих глаз — только для нее. Ари позволила этому случиться. Этим вечером ей очень хотелось верить, что иногда уступка — это вовсе не болезненное поражение. Это просто необходимая передышка перед тем, как им снова придется столкнуться с жесткой реальностью.