Часть 1

Дорогие читатели! Прежде чем вы перейдете к тексту фанфика, хочу вас предупредить о великой подлости. Заключается она в том, что фанфик я не дописала. Обычно я так не делаю и выкладываю работы только когда они уже дописаны, но не в этот раз. Более того, я не могу обещать, что допишу эту работу до конца. Я написала 86 страниц ворда и у меня случился ступор, а потом отвращение к половине написанного текста. Выкладываю я его потому что мне нравится его начало и еще потому что я надеюсь, что вы вдохновите меня продолжить. ________ Последнее утро своей старой жизни Ричард провел у зеркала в попытках решить, как именно ему зачесать волосы: сделать прямой пробор как у Эмиля, отбросить назад по примеру своего эра или по-варастийски их стянуть. Что бы ни говорили матушка и отец Маттео о грехе тщеславия и гордыни, но он вот-вот вступит в Олларию победителем и должен выглядеть соответствующе! Вараста спасена, его первая война окончилась победой, а победитель не может въезжать в Олларию и выглядеть при этом как провинциальный нищий. — Готов торжествовать по приказу великого Манрика? — в комнату зашел Савиньяк и Дик с досадой отметил, что кавалерист выглядел не в пример лучше него самого. Заметив хмурое выражение лица Ричарда, он свой лихой тон сменил: — Что у тебя случилось с утра пораньше? Эмиль умел быть настойчивым, а потому, выяснив, что беда заключалась в истрепавшемся пере, да ослабевшей застежке на плаще, ссудил боевого товарища и тем, и другим. Просияв от нового обращения — боевой товарищ! — Дик спустился во двор Талигойской звезды. Осталось только выбрать коня. Из дома торопливо выбежал папаша Эркюль, владелец трактира, и остановился, придерживая дверь, которая и не думала закрываться. Трактирщик с благоговением взирал на Ворона, за которым следовал раскрасневшийся Манрик. — Герцог, — громко и недовольно говорил генерал-церемонимейстер, — существуют неписаные законы. Победитель въезжает в столицу на белом коне. У ворот Олларии ждут люди с подходящим жеребцом… — Хватит, Фридрих, — Рокэ небрежно взмахнул перчатками. — Мне и до писаных-то законов дела нет, а уж до неписаных! С тем, что к любой удаче присасываются десятки не имевших к ней никакого отношения двуногих, ничего не поделать, но лошадей со стороны я не потерплю. Фридрих Манрик красноречиво пожал плечами и отошел, а Рокэ, даже не взглянув в его сторону, взлетел в седло. Мориск рыл покрытую инеем землю и злобно косился на других лошадей. — Я посоветовал бы Манрикам и другим достойным людям воздержаться от общения с Алвой хотя бы сегодня, — заметил Савиньяк, хватая своего рыжего за гриву. Дик бросил взгляд на эра. Тот ослепительно улыбался. — Не туда смотришь, — хмыкнул кавалерист. — Рокэ скрытен, как Леворукий, но Моро готов всех разнести по кустам, а это верный признак — чёрный змей чует хозяина, как никто. Хотел бы я знать, что с ним такое. Вчера был человек человеком, а сегодня не ровен час кого-нибудь убьёт… Ричард не успел забраться на Сону, как из трактира вышел Ги Ариго и быстрым шагом подошел к Манрику. Рокэ вскинул голову, сжал поводья и направил Моро прямо к спорящим, но едва проехав несколько шагов резко осадил коня. — Юноша, — окликнул Алва, — подержите Моро, пока я выясняю у господ, в чем дело. Дик подошел и с опаской покосился на мориска. Жеребец нервно замотал головой и глухо заржал, явно рассерженный. — Дай лучше я, — вызвался Эмиль. — Моро… — Хотя бы мой оруженосец сегодня в состоянии придержать коня несколько минут? — холодно оборвал его Ворон и спешился. Он бросил поводья Дику, даже не глядя в его сторону, а затем резким движением сорвал с плеча край плаща, небрежно откидывая его назад. Тяжёлый плащ резко хлестнул по морде Моро, и тот, вздрогнув от боли и неожиданности, бешено вскинул голову и с диким ржанием поднялся на дыбы. Ричард, судорожно вцепившийся в поводья, потерял равновесие, и в следующий миг громадные копыта жеребца ударили его с ужасающей силой, отбросив прямо на угол каменного сруба колодца. Воздух взорвался криками и топотом, люди шарахнулись, лошади в панике заметались по двору. Дик беспомощно рухнул на землю. Алва, резко обернувшись на шум, одним стремительным движением схватил поводья взбесившегося коня. Ричард успел заметить, как прежнюю невозмутимость сменил ужас, которого на лице Ворона он никогда не видел, как слетел со своего рыжего жеребца Эмиль, как всплеснул руками папаша Эркюль. Последним, что услышал Ричард перед тем, как темнота поглотила его сознание, был голос нависшего над ним Эмиля: — Твою мать! Кровь! Несите воду и… *** — Отец… — попытался крикнуть Ричард, но из горла вырвался только слабый хрип. Боль накрыла его сразу, тяжелая и горячая, словно кто-то вонзил ему в грудь раскаленный клинок, который прошел насквозь, приковав его к невидимой наковальне. Он попытался вдохнуть, но воздух обжег легкие и застрял в груди. В висках бился безумный, лихорадочный стук, а во рту стоял металлический привкус крови. Ричард попытался потянуться за ускользающим образом отца, чьё лицо только что мелькнуло в спасительной темноте, но, вытесненное болью, видение исчезло. Всё тело казалось чужим, сломанным, искажённым и непонятным, словно его раздавили под тяжёлым камнем. Была только яркая, невыносимая вспышка света под закрытыми веками и запахи: острые, чужие, дурманящие, пахло кровью, горелым полотном и чем-то едким. — Дикон! — прорвался чей-то голос сквозь густой, гудящий шум, заполнявший голову. Нет, туда он не хотел. Там была только боль, нестерпимый свет и безжалостное осознание чего-то ужасного и непоправимого. Ричард выгнулся, пытаясь ускользнуть от всепоглощающей муки, и этот беспомощный рывок мгновенно отозвался острой вспышкой боли, пронзившей его насквозь. Он застонал, задохнулся, и сознание снова рванулось в темноту, где не было ничего — ни боли, ни ужаса, только далёкий и спокойный голос отца, зовущий его обратно, туда, где безопасно и тихо. *** Мир вокруг был зыбким, как густой туман, какой, бывало, накрывал поздней осенью. Звуки доносились как будто из-под воды, голоса всплывали и тонули, лихорадочный стук в висках то отступал, то заглушал собой всё остальное. — … значит пусть едет так называемый маршал юга! — Росио… — Заткнитесь оба! — этот голос или какой-то похожий его уже звал, — Нашли место… Какие-то шаги. Шум. Шорох? Какой-то скрип. Мысли путались, цеплялись друг за друга и распадались, не успевая оформиться. — … пристрелю! Пошевелилось что-то под ним, как будто земля качнулась. Совсем рядом раздалось: — Сейчас я тебя застрелю. Ричард слабо пошевелил пальцами, звук тяжело ворочался в голове, как камни в речной воде. Ему казалось, кто-то дышит рядом, кто-то держит его за руку. Он попытался открыть глаза и тут же закрыл их снова. — Дикон! — В сторону! Земля снова качнулась, кто-то отпустил его руку, потом снова сжал, только сильнее. Снова всплеск голосов, но они были неуловимы — слишком далеко и одновременно рядом. Чужое дыхание совсем рядом. — … руку, если слышишь. Дик хотел удержаться, остаться, вцепиться в реальность, но она расползалась и ускользала. Он слышал! Но темнота, в которой не было боли, уже забирала его в свои мягкие объятия. Кто-то сильнее сжал его ладонь и отпустил, Ричард попытался сжать в ответ, но только чуть согнул пальцы. *** Воздух был неподвижен и пах чем-то лекарственным: горьким, терпким и немного прелым. Ричард приоткрыл глаза и всё вдруг вспыхнуло неярким, размытым светом. Сквозь белый потолок шла большая трещина, уходя в самый угол и там раздваивалась, расходясь в разные стороны, как река на какой-нибудь карте. Один ее поток быстро обрывался, а другой впадал в океан окна. У окна кто-то стоял. Дик попытался сделать глубокий вдох, но грудь сдавила медленная, вязкая боль. Он повернул голову — или ему показалось, что повернул? Перед ним возникло лицо, уставшее и взъерошенное. Ричард разомкнул губы. Во рту пересохло, как будто он дышал пеплом. — Воды, — прохрипел он. — Лекарь! — позвал Эмиль, — Он просит воды. Фигура у окна дернулась. Эр Рокэ? Долго смотреть на свет было тяжело и Дик прикрыл глаза. Мысли с трудом собирались в связные образы, но он всё-таки различил: он жив, лежит в кровати и боль уже не такая острая, как была. Звон. Журчание. Он снова открыл глаза. — Дикон, только осторожно, — Эмиль склонился над ним, держа кубок. Край металла был холодным и гладким, когда коснулся губ. Ричард вздрогнул от боли, будто ледяной ручей пролился сквозь раскалённое нутро. Он сделал крошечный глоток, но горло тотчас сжалось, выдав из себя судорожный, беззвучный кашель. Со вторым глотком во рту проступил вкус крови, и он сжал губы. Вода стекала по подбородку, и Дик попытался приподняться, но чужая рука его остановила. Немолодой мужчина покачал головой: — Лежите. Дик снова опустился на подушку и попробовал устроиться удобнее: сдвинуть бедро, сменить опору, найти позу, в которой не ныло бы всё тело. Ничего не изменилось, только плечи качнулись чуть в сторону. Он медленно перевёл взгляд на ноги, укрытые одеялом. Одеялом, тяжести которого он не чувствовал. Эмиль уловил этот взгляд и замер. — Ты сильно ушибся, — сказал он тихо, почти ласково. — Всё будет хорошо, Дик. Сердце пропустило удар. Ричард сделал вдох, разбившийся на три и так же рвано выдохнул. Он видел, как Эмиль что-то говорит лекарю, как тот кивает, шепчет в ответ, но уже не слышал слов. Голова закружилась, Дик попытался подвигать ступней, согнуть колено, сделать хоть что-то, но ни одна складка на одеяле не шевельнулась. Фигура у окна пришла в движение, отвекая от бесплодных попыток. Алва не взглянул на него и сухо обратился к лекарю: — Когда его можно перевезти? — Если ночью к нему не вернется лихорадка, — торопливо заговорил лекарь. — При должной подготовке повозки… Если вы сможете обеспечить ровный ход… — Обеспечу, — резко перебил Алва, так и не взглянувший на оруженосца. — Когда? От ощущения собственной беспомощности хотелось закричать. Дик сглотнул и провел языком по губам. — Завтра, я полагаю, это возможно. Он… — Я здесь, — говорить было тяжело, но Ричард упорно продолжал: — Вы говорите про меня! Эмиль резко поднялся и встал между кроватью и лекарем. Он что-то сказал — голос был встревожен, почти резок, но Дик уже не разобрал слов. Мир снова закружился и он провалился в сон. *** Ничего не было хуже этой дороги. Бесконечно тянущейся дороги, по которой он должен был въезжать верхом, держа штандарт Проэмперадора Варасты. Время перестало исчисляться секундами и минутами, только ударами копыт и кочками, каждая из которых заставляла повозку вздрагивать и тело вздрагивало вместе с ней, боль пронзала спину и грудь, и каждый раз Дик надеялся, что она дойдет и до ног, но этого раз за разом не случалось. Облака плыли над головой, Эмиль что-то говорил, а Дик иногда ему отвечал, но в остальное время просто смотрел на небо. Из трактира его выносили осторожно, как раненого зверя и так же бережно занесли в дом. Дик не понял, что это за комната, вроде бы, правое крыло, да и важно ли это? Вещи можно и перенести, только зачем они ему сейчас и понадобятся ли когда-нибудь, Дик не знал. Того лекаря, что был в трактире, больше не было, его место заняли другие. Они то просили что-нибудь сжать, то потянуть, то поднять руку, а потом стали водить лезвием по ногам. — Скажите, когда что-нибудь почувствуете. — А теперь? — Здесь? Когда из глаз полились слезы, Дик не понял. Сквозь их пелену он различал стоявшего у стены Эмиля, который раз за разом запускал руку в волосы, убирал ее и запускал снова. Рокэ опять стоял у окна и слушал, не оборачиваясь, а когда всё закончилось вышел вместе с лекарями из комнаты, оставив их вдвоем с Эмилем. — Хочешь пить? — спросил Савиньяк, — Я могу остаться и побыть с тобой. Его голос весь целиком состоял из жалости и Дик отвернулся, чтобы не видеть ее хотя бы в глазах. — Уйди. *** Приходили лекари и Дик делал всё, что они велели. Позволял трогать себя, переворачивать, терпел холодные пальцы и тупую боль в суставах. Приходил Хуан и он ел то, что тот приносил и пил, что наливал. Глотать было трудно, но он глотал, не различая вкуса. Приходили слуги и он им не мешал. Те острожно переносили его, помогали, мыли, растирали маслом неподвижные ноги, а Дик не сопротивлялся. Приходил Эмиль, садился рядом и рассказывал что-то. Дик слушал, иногда кивал, иногда что-то говорил, но слова не оставались в памяти. Проходили дни. Рокэ Алва не приходил. — Я подумал, может, ты хотел бы чтобы приехал Арно? — спросил Эмиль, когда в очередной раз зашел его проведать. Имя, вырванное из той, прошлой жизни, вдруг прорвалось через стену. Слова, обычно лишенные для Дика любого смысла, впервые за долгое время всё-таки достигли сознания и физическая боль уступила место другой, неосязаемой, но не менее острой. — Нет! — выпалил Дик прежде, чем до конца осознал, что ему говорят. — Ему дадут отпуск и он всё равно будет проезжать Олларию. Он мог бы тебя навестить… — Нет! Эмиль замолчал и вздохнул. — Извини, — примирительно сказал Савиньяк, — просто… Может, ты хочешь, чтобы кто-то другой приехал? У тебя есть друзья? Если ты хочешь кому-то написать, можешь диктовать, а я напишу и отправлю. Дик медленно перевел на него взгляд и только не сумев рассмотреть его лицо понял, что глаза снова наполнились слезами. — Нет, — тихо сказал он, стараясь, чтобы хотя бы голос был ровным. — У меня нет друзей. Я не успел завести… Слова застряли в горле. Последний звук, что он выдавил, был не то хрип, не то сдавленный крик — такой, какие издают подстреленные звери перед тем, как затихнуть. Слёзы сорвались, потекли по щекам, и мир вновь превратился в расплывчатую рябь. Он захлебнулся и его затрясло. Дик зажмурился, выгнулся, застонав от боли и снова затрясся в рыданиях. Он не успел. Не успел завести друзей, не успел научиться скакать на лошади без седла, не успел пригласить на танец девушку, не успел стать генералом, не успел прокатиться на корабле. Не успел. Не успел. Не успел! Ему восемнадцать и всё, что он успел это стать калекой. Распахнулась дверь. Кто-то вошел. Кто-то прижал его к кровати, позвал по имени. Что-то холодное опустилось на лоб, он попытался вырываться. Чужие руки не отпускали. Горло заболело и только тогда он понял, что кричит. — Отойди! — рявкнул Эмиль, отталкивая Хуана, которого Дик только сейчас узнал, — Назад, я сказал! — Соберано… — Плевать, что сказал Рокэ! — голос Савиньяка гремел, как раскат грома. — Пошел вон! Дверь захлопнулась. Дик попытался отдышаться, а Эмиль просто стоял и смотрел, но ничего больше не говорил. — Спасибо, — выдохнул Ричард, когда способность говорить снова к нему вернулась. — Хочешь воды? Дик кивнул, Эмиль наполнил кубок и протянул ему. В глазах Савиньяка больше не было жалости, в них больше вообще ничего не было или было что-то, названия чему Дик не знал. С каждым глотком становилось всё легче дышать. — Извини, — сказал Дик наконец и Эмиль только покачал головой. Он так и стоял на том же месте, только немного нагнулся, чтобы забрать кубок. — Хочешь, чтобы я ушел? — Тогда вернется Хуан. — Ты не хочешь, чтобы он приходил? — уточнил Эмиль, — Скажи Рокэ, он найдет кого-то, кто тебе понравится. — Эр Рокэ, — Ричард сглотнул, — ни разу не заходил. Глаза Савиньяка потемнели и он оглянулся на дверь. — Что? — переспросил он спустя несколько секунд. — Приходишь только ты, — сказал Дик и отвернулся. В горле снова встал ком и нужна была минута, чтобы не сорваться снова. Чего он ждал от Эмиля? Жалости? Слов утешения? Эмиль молчал и, кажется, даже не двигался. — Ты знаешь… что со мной? — наконец смог выговорить Дик. Эмиль кивнул. — Это навсегда? Второй кивок. — Понятно, — только и ответил Дик. Слез больше не было. Ничего не было, ни слез, ни жалости, ни злости, только одно это слово, в котором была заключена вечность. — Дикон, я могу что-то для тебя сделать? — Мой орден, — неожиданно для самого себя ответил Дик. Эмиль посмотрел на него растерянно. — Орден? — переспросил Савиньяк. — Мой орден. Ты не помнишь? За ту штуку, которую я сбил, — принялся объяснять Дик, — Я его не видел. Он есть? Я хочу на него посмотреть, не сейчас, в следующий раз. Сейчас я хочу спать. — Спи, — согласился Эмиль, — Я приду завтра и принесу его. *** Золотая цепь, усыпанная рубинами, лежала на одеяле, и Дик смотрел на неё, заворожённый тем, как в глубине камней пляшет свет. Рубины вспыхивали и гасли, будто хранили внутри настоящий, живой огонь. «У вас еще будут битвы, за которые вам никто не скажет спасибо. Тогда вы вспомните Дараму и свою первую награду и вам станет чуточку легче» — так ответил Ворон, когда Дик сказал, что его не заслужил. Больше битв у него не будет, но ему и правда становилось легче, в этом Алва не ошибся. — Как думаешь, он очень дорогой? — спросил Дик, не отрывая взгляда от цепи. — Такие вещи не продают, — удивлённо отозвался Эмиль. Ричард не стал на него смотреть, он и так знал, какое у того сейчас выражение лица: растерянность наверняка смешалась с осуждением. Савиньяки такие вещи не продают, но ему придется, рано или поздно. Это было ясно, как ясно и то, что второго такого он уже никогда не получит. — Конечно, — поспешно согласился Дик, возвращая орден в футляр. — Спасибо, что принёс. — Дикон… — нерешительно начал Эмиль, — ты беспокоишься из-за денег? — Нет, — Дик быстро покачал головой. — Нет. Он убрал футляр так быстро, как будто тот обжигал пальцы, и наступила неловкая тишина. Было ясно, что теперь Эмиль станет об этом думать, как будто у него и без этого мало поводов для жалости. Дику казалось, что вся его жизнь состоит из жалости: с жалостью на него смотрели приходившие почти каждый день лекари и все слуги, которые теперь поголовно называли его «дор Рикардо» и постоянно спрашивали, нужно ли ему что-нибудь. Эмиль тоже его жалел и это раздражало, но каждый раз, когда тот уходил, Дик боялся, что он не придет снова. Настраивал себя, что это должно случиться, рано или поздно, но всё равно боялся, что это произойдет уже завтра. — Ты любишь книги? — спросил Дик, нарушая наступившее неловкое молчание. Эмиль перевел на него удивленный взгляд. — Да, некоторые люблю. А ты? — А какие? — Эмиль смотрел на него как-то странно и Дик решил пояснить: — Я мог бы их почитать, чтобы мы обсудили. Чтобы тебе было не скучно приходить. Или… Если… если ты еще придешь, конечно. — Разумеется, я приду. Тебе вовсе необязательно… Ну почему нельзя просто сказать! Что в этом такого сложного?! — Какие? — настойчиво перебил его Дик. — Ох, ладно, — сдался наконец Эмиль, — В юности я любил жизнеописание Франциска. Баллада о марагонце, кажется, так называлась. Знаешь ее? Дик улыбнулся и кивнул. Ему было всё равно что читать, даже если бы любимой книгой Савиньяка оказался трактат о дождевых червях или очерки об ызаргах, он бы прочитал. Пусть будет история узурпатора. По крайней мере, это не самое скучное чтение.