Часть 2

Алва вошёл, когда за окном уже сгущались сумерки. Дик отложил в сторону «Балладу о марагонце» и поднял взгляд. Эр не посмотрел на него — задержался у стола, мельком глянув на книгу, будто она интересовала его куда больше, чем тот, кто её читал. — Как вы себя чувствуете? Не дождавшись ответа, Ворон направился к окну, отодвинул тяжёлую занавеску и устремил взгляд на улицу. На Дика он смотреть не хотел и, кажется, даже не хотел находиться с ним в одной комнате. — К беседе вы, по-видимому, не расположены. Что ж, это объяснимо, — сказал он, почти устало, когда Ричард так и не нашелся с ответом. — Господин Салвиан утверждает, что вам лучше, будем считать, он прав. Если вам что-то понадобится, что угодно, попросите об этом слуг. Он уже развернулся к выходу и успел сделать несколько шагов, когда Дик хрипло окликнул: — Эр Рокэ! Алва остановился на полпути, но так и не повернулся. — Да? Зачем он его остановил? Что хотел сказать? Обращение вырвалось само собой. Дик думал, что невыносимой была жалость, но безразличие ранило сильнее. — Посмотрите на меня, — выдавил Дик, удивляясь, как хрипло звучит собственный голос. Рокэ медленно обернулся. В свете свечей лицо его казалось резким и усталым. Под глазами пролегли тени, как будто он не спал ночь, а на щеке тонкая, еще не затянувшаяся полоса. Его тоже задел Моро? Нет, не может быть, ссадина слишком свежая. — Смотрю. — медленно произнес Рокэ. — Довольны? Доволен ли он? И чем же? Может быть, отсутствием жалости в глазах он и был бы доволен, если бы при этом Ворон не смотрел на него с таким холодным равнодушием. Ему никогда не нужен был оруженосец, а тем более ему не нужен оруженосец-калека. — Почему… Дик не знал, что собирался спросить, слова так и застряли в горле, не желая формулироваться в вопрос. Почему Алва не приходил? Почему не отправил его назад в Надор? Почему это случилось с ним? — Почему — что? — ровным тоном спросил Ворон. — Почему вы не приходили? — Решил избавить вас от своего общества. Подняв глаза, Дик столкнулся с ничего не выражающими глазами своего эра, теперь, наверное, уже бывшего, хотя вряд ли тот когда-нибудь скажет, что считает, будто Ричард достоин стать одним из талигойских рыцарей. Калека не может быть рыцарем. Сказанные Алвой слова дошли до него не сразу. Избавить от своего общества? Да, он его ненавидел, но… Они же все равно общались, и были на войне и потом, в трактире папаши Эркюля. Ему следовало ненавидеть Ворона, но он не мог, уже не мог, не после Варасты, победы, своей первой и единственной в жизни победы! — Мне… — Дик сглотнул, — Я думал… Мы же были на войне. И разговаривали. В трактире. Я не… Голос ломался. Дик сглотнул еще раз, слов больше не было, только попытки выровнять дыхание. Он и так калека, не хватало быть еще и плаксой! Неудивительно, что эр не желал к нему приходить, наверняка Эмиль ему рассказал о той истерике. — Ричард, — откликнул его Ворон. — Что вы помните о падении? — Я не смог удержать Моро. Наверное, я слишком натянул поводья… Или что-то его напугало, а я не увидел. Алва прикрыл глаза, всего на мгновение, а потом снова посмотрел на юношу. — Вы помните неверно, — медленно проговорил он. — Я кинул вам поводья взбесившегося мориска-убийцы, а после ударил его по морде, одергивая плащ. Голова закружилась от ярости, в глазах потемнело, Дик подавился словами, заморгал, пытаясь прогнать навалившуюся слепоту. Выпалил: — Вы! Это вы! — Да, — холодно прервал его Алва, — Это я. Хлопнула дверь. Дик снова был один в комнате. *** Дик с детства любил лазать по деревьям. Вот и сейчас он карабкался по каштану, который рос рядом с Гербовой башней. Нужно только преодолеть еще две ветки! Дик подтянулся, легко преодолел первую, потом влез на вторую. Третья! Прямо над ней растет еще одна и можно идти, держась, как за перила. Вот он уже на расстоянии вытянутой руки от окна кабинета отца. Закричать почему-то не получилось. Дик помахал рукой, но герцог Окделл сына за окном не заметил. Надо подойти ближе! Еще несколько шагов. Ноги! Закатные твари, у него отказали ноги! Нет, нет, нет… Ветка ударила по животу и он полетел вниз. Тело соскользнуло с кровати. Дик проснулся на полу комнаты, плечо ужасно саднило и что-то отдавало болью в спине. Несмотря на боль, он попытался закрыть глаза и вновь провалиться в сон, лишь бы снова увидеть отца. Ему так нужно было добраться до того окна! — Дикон! — серьезное лицо отца, с которым он смотрел на бумаги, разгладилось и он улыбнулся, широко распахнув окно, — Что ты там делаешь? — Я пришел к тебе! — ответил Дик. — Я залезу к тебе. Сейчас! Эгмонт продолжал улыбаться, но глаза его стали грустными. Он покачал головой: — Ты не сможешь залезть, Дикон, — мягко сказал он, — ноги тебя не слушаются. Как? Он же влез на дерево! Ричард опустил глаза вниз и увидел, что на ветке он висит, а не сидит. Попытка пошевелить ногами не увенчалась успехом. Нет! Этого не может быть! Так не должно быть! — Не бойся, сын, — Эгмонт высунулся из окна почти наполовину, — Ты жив, помнишь? Жив! Ты герцог Окделл! — он был уже далеко, очень далеко и кричал, как сквозь стену, — Герцог Окделл! — Герцог Окделл! — раздалось совсем рядом, прямо над ухом. Дик открыл глаза и увидел над собой господина Салвиана. Лицо лекаря исказило беспокойство, засуетились слуги и поспешно вернули его на кровать. Больше всего Дик хотел снова уснуть, чтобы увидеть отца, но приходилось терпеть осмотр, а когда его наконец оставили одного, ему не приснилось уже ничего. *** Эмиль пришел на следующий день и тоже сразу заметил книгу, но, в отличие от Ворона, тут же перевел взгляд на Дика и улыбнулся. — Как тебе чтиво? — Эркюль Ракан стал совершеннолетним. — пересказал Дик момент, на котором остановился, — Но Эсперадор отказался его короновать, пока тот не вернет себе трон. По-моему, бесчестно. — Ну, строго говоря, не «вернет», а «завоюет». — Эмиль сел на привычное место рядом с кроватью и закинул ноги на кровать, — Эркюль никогда не сидел на троне. Дик вскинулся: — Он законный наследник! Он Ракан! Эмиль поднял руки в верх, как будто сдавался, но глаза его смеялись. — Полегче, полегче, — усмехнулся он. — Ну да, Ракан, но и трон не горячая картошка, чтобы его туда-сюда кидать. Я был бы рад, если бы все представители одной фамилии были либо все достойными, либо все… Манриками, — Дик не выдержал и улыбнулся шутке. — Хотя Эрнани был действительно благородным и, судя по всему, Человеком Чести, но Талигойе был конец, а Франциск только облегчил агонию. Конечно, он говорит это, ведь его предки перешли на сторону узурпатора! Так же, как и Рамиро-предатель, предок хозяина этого дома. Но вслух Дик этого говорить не стал. Эмиль был единственным, кто приходил и, хоть это было предательством, Ричард готов был сегодня с ним согласиться. — Думаешь, конец? — спросил он просто для того, чтобы поддержать разговор. — А ты не помнишь про войну Святого Престола и Талигойи? — удивился Эмиль, — И всю последовавшую смуту? Принятый ультиматум? Ну это несерьезно… Савиньяк принялся рассказывать и у него это выходило легко, гораздо легче, чем написано в книгах и даже забавно. Он цитировал какие-то строчки, меняя голоса в зависимости от того, кому те принадлежали и когда дошло до Эсперадора Клеменция, Дик не выдержал и рассмеялся в голос — Эсперадор вышел у Эмиля каким-то недовольным ворчливым лавочником, а не главой Церкви. Раздался стук в дверь. Эмиль глянул на Дика, тот кивнул и Савиньяк встал, чтобы открыть. На пороге стоял Алва. В прошлый раз он не стучал, почему постучал в этот? Дикон стука в дверь не достоин, зато когда в комнате Савиньяк, Ворон вдруг вспомнил о приличиях? Герцог вошел в комнату и на секунду прикрыл глаза рукой. На Дикона он на этот раз посмотрел сразу, но лицо осталось тем же, пустым и ничего не выражающим. Раньше он часто смотрел на оруженосца с иронией или откровенным весельем, так часто было, но больше, видимо, ничего забавного в нем не находил. Что забавного может быть в калеке? — В моем кабинете сидит граф Штанцлер, — сообщил Ворон бесстрастным тоном. Лицо Эмиля вытянулось в удивлении, а глаза округлились, — Он крайне озабочен вашим состоянием и настаивает на личной встрече. — В твоем кабинете?! — Савиньяк не верил своим ушам. — Что эта… этот… граф делает в твоем кабинете? — Ожидает, когда я провожу его сюда, очевидно, — раздраженно ответил Алва и переложил перчатки из одной руки в другую. — Герцог Окделл, вы желаете видеть нашего уважаемого кансилльера? Дик и не думал, не воображал, что эр Август придет в этот дом! Они с Алвой ведь ненавидят друг друга, но Штанцлер всё-таки переступил через себя, чтобы его проведать! — Да! — Превосходно, — откликнулся Ворон. — Идемте, граф, кансилльер настаивает на личной аудиенции. Нам тут делать нечего. С этими словами Алва развернулся и вышел, больше не говоря ни слова. Эмиль попрощался с Диком, пообещав зайти еще раз и вышел следом. *** — Дикон! Мальчик мой! — эр Август, увидев его, прижал руки к груди, а потом подошел ближе и взял Дика за руку, — Слава Создателю, ты жив. Я не знал, что и думать, не находил себе места… В носу защипало. Дик попытался улыбнуться, но даже не видя себя понимал, что выходит не слишком убедительно. — Убить мало это отродье Леворукого за то, что он с тобой сделал, — с чувством сказал Штанцлер. — Клянусь тебе, мы найдем способ отомстить. Отомстить? Когда-то он думал об этом, только об этом, но сейчас… Дик нахмурился, пытаясь собраться с вновь разбегающими мыслями. Алва был виноват в том, что Моро сбил Дика с ног, и сам же это признал, даже когда Дик не помнил, как всё случилось. Но всё-таки он позвал помощь… лекари до сих пор приходили почти каждый день. Он же не бросил Дика валяться на дороге. Может быть, из-за того что сам Дик не помнил, как всё случилось, он и не мог разозлиться по-настоящему? Да и какая разница, будет он злиться или нет. Это не вернет ни ног, ни отца. Это не изменит ничего. Всё это навсегда. — Как ты себя чувствуешь, Дикон? — кансилльер сел на стул, на котором обычно сидел Эмиль. — Хорошо… — неуверенно ответил Дик. — Приходят лекари и у меня уже ничего болит. Только ноги… — голос снова сорвался. О ногах говорить не хотелось. — Да, мой мальчик, я знаю, — закивал кансилльер и снова взял его за руку. — Рад, что ты хорошо себя чувствуешь. И как я рад, что рядом были Ги и Савиньяки. Последние, хоть и на стороне узурпатора, но всё-таки благородные люди. Они не дали свершиться непоправимому… — Чему? — глухо переспросил Дик. — Ты не понимаешь? — удивился эр Август, — Конечно, это такое потрясение… Дикон, я боюсь, что не окажись никого рядом, тебе не стали бы оказывать помощь. Это чудо, что ты выжил. Не стали бы? Дик вспомнил перекошенное от ужаса лицо Алвы, вспышка пронеслась в сознании, но тут же погасла. Нет, эр Август ошибается! Он не мог сделать этого специально, не мог желать Дику смерти! Так не поступают, никто и ни с кем, так не может поступить эр со своим оруженосцем, один человек с другим! Алва мог бы согласиться на вызов на дуэль, Дик ведь сам его вызвал! — … в Надор, — донеслись до него слова кансилльера. Дик вздрогнул. — Что в Надор? — переспросил Дик. — Извините, я… задумался. Штанцлер понимающе улыбнулся. Улыбка вышла нежной, но очень грустной. — Я говорил, Дикон, что жалею, что ты не смог отправиться в Надор перед войной, как и было задумано, — терпеливо повторил он. — Но я обещаю тебе, что добьюсь этого сейчас. Ты не проведешь в этом доме времени больше, чем необходимо, я тебе помогу. — Я поеду в Надор? — повторил Дик. — И как можно скорее, — заверил его кансилльер. — Я устрою это как могу быстро. Дик представил себе холодный полуразрушенный замок, заточение в одной из комнат, куда приходит только Анна, чтобы принести ему какую-то похлебку и травяной чай, а по вечерам его будет навещать не Эмиль, а отец Маттео и матушка каждый день будет твердить, что это он виноват в своей судьбе, ведь он поклялся врагу семьи и поплатился за это. — Нет! — воскликнул Ричард, — Не надо, пожалуйста! — Дикон… — кансилльер выглядел растерянным. — Нам нужно вытащить тебя из логова Алвы. Дома ты будешь в безопасности. — Нет! — повторил Дик еще раз. Разве он не слышит?! Дик же ответил, уже ответил, что не хочет в Надор! Ему не осталось ничего, кроме слов, а его слова никто не слышит! Глаза эра Августа расширились, он осторожно положил руку Дику на плечо и заговорил тише: — Дорогой мой мальчик, Дикон, я понимаю… Такое потрясение… Но ты же не можешь. Дикон, ты не можешь повторить судьбу Ричарда Горика, мы этого не допустим! Горика? Ричард Горик был Первым маршалом Талига! Он был кем-то, кем Дику никогда больше не стать, даже не приблизиться к этому! Кем-то, кем Дик, возможно, и мечтал стать, когда Ворон передал бы ему перевязь. И теперь этого не будет! Неужели эр Август этого не понимает?! Зачем он это говорит?! — Нет! Не поеду! — заорал Дик. Его должны услышать! Он не поедет в Надор, не даст похоронить себя заживо в этом склепе, где уже похоронила себя мать! Он жив, он будет жить, никто не заставит его, не может заставить! — Дик! Дикон! — запричитал кансилльер. — Тише, успокойся… большое потрясение… должен… Опять чужие руки его касались, вжимали в кровать, а он ничего не мог сделать. Опять ничего! Его увезут в Надор, а он не сможет даже выйти из комнаты! Выбраться из могилы, из этого склепа! Не сможет! Кансилльер продолжал говорить, пытался его обнять. Дик вырывался. Воздуха снова не хватало. Руки! Откуда-то издалека доносился знакомый голос, умоляющий шепот обеспокоенного старика: — Создатель, Дикон, мальчик мой! Алва заплатит… — Эр Рокэ! — закричал Дик, зацепившись за знакомое имя, — ЭР РОКЭ!!! Он кричал так, что заложило уши. Спустя долгие мгновения дверь распахнулась, руки отпустили, послышался какой-то шум. Дик вздохнул свободнее, открыл глаза и увидел перед собой только спину первого маршала. — Выметайтесь вон, пока живы, — льда в его голосе было столько, что Дик поежился. — Вы не посмеете! — голос Штанцлера дрогнул, но кансилльер продолжал говорить. — Вы обещали в присутствии его величества! — Зато я никому ничего не обещал, — прошипел Эмиль. — Если вы не уйдете, вас убью я. Убьет? Эмиль угрожает эру Августу? Надо вмешаться! Дик попытался приподняться на руках, но те не держали и он снова упал на подушки. — Вы не можете его удерживать! Он герцог Окделл и его место в Надоре! — Дик впервые слышал, чтобы кансилльер говорил с такой яростью. — То, что вы делаете… Что вы уже сделали, герцог Алва, с ним, с его будущим… Маршал сделал шаг вперед, одновременно с этим перед ним вырос Эмиль, преграждая Ворону путь, а Дик, не зная, что еще сделать, схватил Алву за руку. Тот словно только сейчас вспомнил, что за спиной кто-то находится, дернулся от неожиданности и обернулся. — Вы меня звали? — маршал будто бы пытался говорить мягче, но всё в нем бурлило от ярости. Дик не понял до конца, вопрос ли это, но на всякий случай кивнул. Что-то говорил Штанцлер, но он не вслушивался. — Что мне нужно сделать? Вопрос был таким странным и тон его был странным тоже, но Дик не мог описать, почему именно. С ним никто так не разговаривал, разве что, может быть, в детстве… Неуловимое воспоминание, скорее даже воспоминание о воспоминании, которое не удалось до конца поймать, разлилось по груди теплом. Была гроза, он всегда боялся гроз, и он залез куда-то, откуда его манил мягкий голос: «Что мне нужно сделать, чтобы ты вылез?» — Я не хочу в Надор. — тихо сказал Дик. — Не хотите, значит, не поедете, — Рокэ тоже не обращал внимания на происходящее у него за спиной, хотя Савиньяк и Штанцлер продолжали спорить. — Что-то еще? Вместо ответа Дик, повинуясь порыву, ухватился за его руку обеими своими и сел, насколько мог, в кровати. Алва осторожно положил вторую руку ему на спину, не давая упасть. Эмиль и кансилльер замолчали, но последний нарушил наступившую в комнате тишину: — Дикон, — обратился он, — мальчик мой. Ты пережил ужасное потрясение. Позволь тебе помочь! Позволь забрать тебя в Надор! Подумай, что твой отец… — Не смейте говорить о моем отце! — неожиданно для себя самого закричал Дик. — Хватит! Я знал его лучше вас всех, вы не знали, никто не знал, каким он был! Только я! Слезы снова брызнули из глаз и весь мир заволокло пеленой. Дик с трудом различал фигуры людей перед собой, но знал, что их лица обращены к нему, хотя никто из них, никто не понимает, не может его понять. — Не говорите, будто знаете, что сказал бы мой отец! — Он кричал и горло начало болеть, но не кричать было бы ещё больнее. — Вы только ненавидите, а мой отец не был таким! Он таким не был! Мой отец был добрым и честным человеком! Он не стал бы драться с тем, кого презирает, он не стал бы мстить за несчастный случай, даже если был бы жив, но он мертв и я сам за себя отвечу! Надор не ваша тюрьма, где меня можно снова запереть! Это мои земли! Я герцог Окделл, я Повелитель Скал и властитель Надора, я сын и наследник Эгмонта Окделла, я, а не вы, не Эйвон Ларак и не моя мать! Убирайтесь! Эмиль рывком распахнул шире и без того открытую дверь. Побледневший кансилльер, не говоря ни слова, поспешно покинул комнату и дверь захлопнулась снова. Дик тяжело дышал. Он всё ещё держался за предплечье Ворона и, посмотрев на свои руки, понял, что наверняка оставил Алве синяк. — Извините, монсеньор, — тихо сказал он и руки отпустил, попытавшись упереться в кровать. Усидеть помогло только то, что Ворон так и продолжил держать его спину. — Не неси ерунды, — отмахнулся Алва, а потом задумчиво добавил: — Пороху в вас, юноша, Курту Вейзелю с его пушками и тому столько не снилось. — Я бы так не смог, — признался Эмиль и Дик заметил, что на лице у того застыло удивление. — Лионель бы смог, наверное, но не я. Из меня в твоем возрасте такой Штанцлер свил бы именем отца веревок, хватило бы на… какое у нас там судно самое большое? — Франциск Великий, — отозвался Ворон. Свил веревок? Но эр Август не вил из него веревок, он просто… просто он ненавидит герцога. Дик тоже ненавидел и должен был ненавидеть сейчас, но почему-то не получалось. Рокэ так и не убрал ладонь с его спины. — Ну вот на пару таких хватило бы, — продолжил Эмиль свою мысль. Они все молчали, Дик пытался понять, что говорить и нужно ли говорить что-то, а о чем думали Савиньяк и Алва, знать ему было не дано. Дик не стал просить, чтобы они остались с ним, но никто не ушел, даже когда он улегся и стал засыпать под беседу о кораблях, которых не видел. Но ведь сможет и увидеть? В Лаик ему нравилось землеописание и он мечтал о путешествиях и, может, когда-нибудь он сможет поехать и увидеть море, и Гальтару, и Эпинэ… — … кому написать или есть ли у него друзья, — тихий шепот доносился к нему сквозь сон. — Он сказал, что никого нет. — Для чего ты мне это говоришь? — второй раздраженный шепот. — Наверное чтобы еще раз не заехать тебе по лицу, господин первый маршал.