Глава 11. «Рефлексы».

      Этим поздним вечером Леви сидел на кухне Гранда в полной тишине, нарушаемой лишь тихим тиканьем настенных часов и шумом городской жизни за окном. В его руке покоилась белая фарфоровая чашка с почти остывшим черным чаем с чабрецом, а сам мужчина был погружен глубоко в свои мысли.       Спустя пару минут вибрация мобильного телефона, мирно лежащего на столе, нарушила его покой. Лениво скользнув взглядом по экрану, он сначала увидел незнакомый номер, а затем и короткое сообщение:       — Привет, Аккерман. Надеюсь, не спишь?       Проигнорировав полученное сообщение, он отпил чай, слегка поморщившись, а затем поставил чашку с глухим стуком на стол. Через минуту по столу разошлась новая вибрация.       — Это Карен. Айзек сказал, что сегодня задержится на работе. Как на счет того, чтобы весело провести время вместе?       Его палец на пару секунд замер над экраном, однако он не стал набирать ответ. Вместо этого он открыл контакты и вручную внес новый номер, подписав его коротко: «Фостер». Запись заняла всего несколько секунд, и в этот момент пришло третье сообщение:       — Я вижу, что ты читаешь мои сообщения. Приходи, иначе я врублю музыку на полную, и ты будешь слушать дикий рев до тех пор, пока Айзек не вернется.       Откинувшись на спинку стула, Леви вздохнул и уставился в темноту за окном. Перспектива провести вечер в ее компании практически ничем не отличалась от перспективы провести его в полном одиночестве, слушая через стену агрессивный бит.       Разница была лишь в том, что один вариант содержал в себе ее невыносимое присутствие, а другой — созданный ей же невыносимый шум. И в каком-то извращенном смысле первое казалось ему менее бессмысленным, более терпимым. По крайней мере, ее можно было остановить.       Встав, он допил остатки холодного чая, с присущей ему тщательностью вымыл чашку и до скрипа ее протер, а уже в спальне натянул на себя простую черную футболку и того же цвета хлопковые брюки.       Выйдя в коридор, Леви запер квартиру Айзека на ключ. Ему понадобилось всего три шага, чтобы оказаться у двери Фостер. Аккерман постучал ровно, без выражения, два четких удара костяшками пальцев.       Входная дверь Карен открылась почти мгновенно, будто она стояла за ней и намерено его ждала.       Она была в легких спортивных штанах и облегающем топе, а ее длинные волосы были собраны в небрежный густой пучок. На лице девушки красовалась широкая, почти триумфальная улыбка, но в ее глазах, помимо вызова, читалось предвкушение.       — Проходи, — произнесла она, отступая назад и впуская его в квартиру.       Леви пристально посмотрел на нее, замерев в дверном проеме.       — Решила брать измором? — спросил ровным тоном он.       — В твоем случае иначе не получится, — парировала она, скрестив руки на груди. — Чай? Или что-то покрепче?       Леви ей ничего не ответил, лишь переступил порог и замер на секунду, позволяя привычному изучающему взгляду охватить пространство.       Квартира Карен, вопреки ее взрывному характеру, была выдержана в строгом минималистичном стиле. Стены были холодных тонов, на полу расстилался серый паркет, да и мебели в коридоре было мало: лишь высокий матовый шкаф-купе в начале прихожей, пара подвесных полок с аккуратно сложенными в ряд книгами и большое зеркало.       Никакого декоративного хлама, пестрых цветов или безделушек, которые здесь ожидал увидеть Аккерман. Все было функционально, геометрично и безупречно чисто. Холодный свет исходил от скрытой потолочной подсветки и одного напольного торшера с лаконичным черным абажуром, а в воздухе витал едва уловимый запах ее парфюма, который он уже научился распознавать.       — Нравится? — спросила она, а ее голос донесся из кухни. — Я называю это: «оазис контролируемого хаоса». Здесь хотя бы можно подумать.       Ничего ей не ответив, Леви прошел в гостиную, где стоял массивный диван из черной кожи. Напротив него на стене висел плазменный экран телевизора невероятных размеров, а перед самим диваном стоял низкий столик из черного матового стекла.       Внимание Аккермана привлекла единственная личная деталь, которая не вписывалась в стиль интерьера: на одной из полок лежала старая потрепанная боксерская груша в миниатюре, явно детская игрушка, а рядом с ней стояла цветная фотография в тонкой рамке: девочка-подросток с дерзкой ухмылкой и разбитой губой — сама Карен, судя по ухмылке и цвету глаз.       Фостер вошла в комнату с подносом спустя несколько минут. С легким стуком она поставила его на стеклянный столик. На подносе была разложена импровизированная закуска: аккуратная тарелка с нарезкой дорогих сыров и вяленого мяса, миска с идеально нарезанными фруктами и глубокая керамическая чашка, полная воздушного попкорна. Рядом стояли графин с виски, серебряное ведерко с кубиками льда и два тяжелых стакана.       — Садись, — кивнула она в сторону дивана, начав разливать виски. — Расслабься. Здесь не кусаются. Если только не попросишь.       На ее реплику Леви ничего не ответил, лишь едва заметно закатил глаза.       Опустив в свой стакан кубик льда, Карен устроилась в углу дивана, поджав под себя ноги. Она уставилась на него в ожидании. Ей было интересно: примет ли он ее приглашение или так и останется стоять посреди ее безупречно холодного пространства, как чужеродный, но не нарушающий гармонии элемент.       — Тебе нравятся фильмы ужасов? — спросила она, отхлебывая виски.       Присев на диван и взяв свой стакан, Леви изогнул бровь и коротко ответил:       — Не смотрел раньше.       — Серьезно? — удивившись, спросила она. — Никогда? Ни «Сияния», ни «Чужого»? Как ты вообще живешь?       — Без лишних кошмаров, — сухо парировал он.       — Ну, сегодня мы это исправим, — бойко заявила она, хватаясь за пульт.       Она пролистала меню в одном из приложений и выбрала что-то с угрожающим названием и постером, на котором была изображена заброшенная лечебница.       — Вот, классика жанра. «Психиатрия: Отделение тишины». Судя по отзывам: оторопь и страх пробирают.       Выключив свет и погрузив комнату в кромешную тьму, нарушаемую лишь мерцанием экрана, она устроилась рядом, сохраняя почтительную дистанцию.       Первые полчаса Карен была в своей стихии. Она улыбалась, ела попкорн, пила виски и щедро комментировала:       — Смотри, смотри! Он явно пойдет в подвал один. Идиот. Правило номер один в хорроре: не ходи один в подвал! О, и взял фонарик, у которого, конечно же, сели батарейки. Классика жанра! Боже… Как же все предсказуемо.       Леви же молча наблюдал за происходящим на экране, а его лицо оставалось невозмутимым. Аккермана, казалось, больше интересовала сама механика съемки: ракурсы, свет, монтажные склейки, нежели сам сюжет.       По мере того, как атмосфера в фильме накалялась, а на экране начали происходить первые тревожные события, Карен смолкла. Ее насмешливая улыбка исчезла, она совсем перестала есть, а когда герой на экране вслед за звуком скрипа медленно повернулся к темному углу коридора, Карен и вовсе прикрыла глаза ладонями, оставив лишь тоненькую щелочку между пальцев. Ее плечи съежились, а сама она вжалась в спинку дивана, будто стараясь стать меньше.       На очередной внезапный скример с оглушительным звуковым сопровождением она вздрогнула всем телом и негромко ахнула. Леви же перевел взгляд с экрана на нее. Его брови сдвинулись, выражая не страх, а чистое аналитическое недоумение.       — Тебе что, совсем не страшно? — шепотом спросила она, все еще глядя в щелочку между пальцев.       — Я же понимаю, что это не взаправду, — ответил он своим ровным тоном. — Это всего лишь смонтированные кадры, игра актеров и спецэффекты.       — Ну и что? — фыркнула она, отнимая руку от лица на секунду, чтобы бросить на него полный искреннего возмущения взгляд. — Ты же понимаешь, что поездка на американских горках — это тоже контролируемый процесс на рельсах, но адреналин-то настоящий! В том-то и смысл!       — И зачем же ты это смотришь, если тебе страшно? — спросил он, и в его голосе впервые за вечер прозвучало не раздражение, а искренний, неподдельный интерес.       — Как это зачем? Конечно же, чтобы пощекотать нервишки! — выпалила она, снова прикрываясь рукой, когда на экране мелькнула тень. — Чтобы прочувствовать все эти эмоции, почувствовать себя живой.       Леви промолчал, вновь обратившись к фильму. Он, казалось, на мгновение даже попытался применить ее логику, но она явно плохо стыковалась с его собственным взглядом на мир.       — Ты не видела настоящего кошмара, Фостер, — подумал он, краем глаза посмотрев на нее.       Карен же, между тем, стала пить чаще. К концу второго акта, когда напряжение достигло пика, а главный герой оказался в ловушке в самом сердце кошмара, она уже не просто вжималась в диван.       То ли от выпитого виски, то ли от страха или этой гремучей смеси, ее действия стали менее контролируемыми и более непредсказуемыми.       Когда из-за спины героини внезапно выросла фигура, Фостер не просто вздрогнула. Она резко дернулась всем телом, и ее рука, искавшая опоры, вцепилась в руку Леви. А через мгновение, на следующем пугающем кадре, она уже неосознанно придвинулась ближе к нему. Ее плечо сначала коснулось его плеча, а затем она и вовсе вжалась в его бок, как будто ища в нем защиту от воображаемой угрозы с экрана.       Леви замер, его мышцы тут же напряглись, но он никак не прокомментировал это внезапное вторжение. Он продолжал сидеть, ощущая тепло ее тела рядом, давление ее пальцев на своем предплечье и ее быстрое поверхностное дыхание.       Его собственное дыхание оставалось ровным. Он смотрел на экран, где разворачивался финальный акт насилия, но его внимание теперь было полностью приковано к женщине, прижавшейся к нему в темной комнате и дрожащей от страха перед вымыслом, который она сама же и выбрала.       Спустя полчаса титры поплыли по экрану, освещая комнату призрачным мерцающим светом. Музыка стихла, и в комнате воцарилась оглушительная тишина, в которой Карен наконец осознала, что вцепилась в Леви, как репей.       Резко отдернув руку с его предплечья, она чуть отодвинулась в сторону, создавая сантиметры дистанции, которые в данной ситуации казались теперь пропастью.       — Извини, — прозвучал ее голос в темноте, более тихий и сдержанный, чем обычно. — Не хотела покушаться на твое личное пространство.       Леви даже не пошевелился. Он сидел, как каменное изваяние, и лишь его глаза, с детства привыкшие к полумраку, были устремлены на нее.       — Оно тебя когда-нибудь волновало? Ты всегда делаешь то, что хочешь. Границы для тебя — так, условность.       Карен фыркнула, закатив глаза.       — Сказал тот, кто закинул меня, как мешок с картошкой себе на плечо и понес на Бали в отель против воли.       — Я действовал из необходимости, а не из личной прихоти… — парировал он, и в его тоне послышались нотки раздражения.       — В отличии от меня? — продолжила за него она, а затем намеренно сократила между ними дистанцию и ее голос тут же приобрел опасную томную мягкость. — Я действую… Из интереса. Таковы издержки моей профессии, Леви. Тебе так не нравится, когда я касаюсь тебя?       Он не ответил сразу, но в темноте она видела, как напряглась его челюсть.       — Мне в принципе не нравится, когда другие касаются меня, — произнес он, формулируя мысль с ледяной точностью. — И сам я без веской, объективной на то причины никого не касаюсь.       Аккерман снова не ответил на ее личный вопрос, завуалировав его общим правилом. Это раздражало Фостер.       — Ты опять не ответил, Аккерман, — прошептала она, и теперь ее лицо было так близко, что он чувствовал на своей коже тепло ее дыхания, запах виски и попкорна. — Тебе не нравится, когда тебя касаюсь именно я?       Не дожидаясь ответа, она подняла правую руку и коснулась пальцами его предплечья в том месте, где она несколько минут назад касалась его в панике. Медленно, почти невесомо, она провела кончиками пальцев вверх по его руке, ощущая под слоем кожи твердую мышцу и резкую линию сухожилия.       Реакция его тела была мгновенной и абсолютно неподконтрольной. Под ее пальцами по его бледной кожи пробежал табун неконтролируемых мурашек. Его тело предательски откликнулось на провокацию, в то время как разум кричал о нарушении всех внутренних правил.       Карен почувствовала это, и ее губы тронула едва уловимая победная улыбка. Она замерла, а ее пальцы так и остались лежать на его бицепсе.       — Видишь? — едва слышно прошептала она. — Твое тело отвечает мне, даже если разум противится.       Леви наконец повернул к ней голову. В полумраке его глаза больше походили на два уголька, в которых горел не гнев, а нечто более сложное. Вопреки ее ожиданиям, он не отстранился, не вырвал из ее пут свою руку. Он позволил ее руке оставаться на себе, выдерживая этот вызов.       — Рефлексы, — выдохнул он, и его голос прозвучал чуть ниже обычного. — Непроизвольная реакция тела на внешний раздражитель. Не более.       — Врешь, — с уверенностью заявила она. — Ты просто не знаешь, что с этим делать. С тем, что кто-то может вызывать в тебе… Те самые рефлексы. Потому что в проекции твоего мира все должно быть под контролем, но это контролировать ты не можешь.       Она наконец убрала руку, но не отодвинулась. Они сидели так близко в темноте, что, казалось, пространство между ними вибрировало от невысказанных слов и несовершенных действий.       В этот момент в коридоре послышался стук в дверь, а затем и голос Айзека.       — Ребята, вы тут?       Леви встал с дивана одним плавным движением, словно ничего и не происходило. Но на его лице, если бы кто-то посмотрел на него очень внимательно, оставалась тень того самого внутреннего смятения, холодной ярости на самого себя за ту самую «непроизвольную реакцию», которую Карен так легко прочитала и использовала против него.