Отклик из дождя...

Дождь в этот день не заканчивался. Он не лил стеной, не бил по стеклу — просто тянулся бесконечной серой паутиной, в которой застревал свет. Поместье дышало сыростью и тишиной; старые балки промокли до скрипа, каменные коридоры пахли холодом, а сад за окнами превратился в размытый акварельный мазок. Драко сидел в своём кабинете и никак не мог заставить себя развернуть газету второй раз. Первый был достаточным. «Ежедневный Пророк» лежал на столе, сложенный неровно, словно его мял не человек, а сама новость. С фотографией на первой полосе. Блэйз в чёрно-белом был всё тем же — ухмылка чуть сбоку, бровь приподнята, как будто он собрался спародировать самого себя. На секунду казалось, что если наклонить голову, то с газетной страницы сорвётся привычное: «Малфой, ты снова выглядишь так, будто смерть — это хобби». Фотография шевельнулась, Блэйз медленно отвёл взгляд куда-то в сторону, и Драко неожиданно захотел ударить по столу так, чтобы дерево треснуло. Он не был на похоронах. Его туда и не ждали. Домашний арест — без права покидать территорию поместья без сопровождения сотрудника Министерства. Его жизнь давно превратили в элегантную клетку: свобода двигаться от окна к камину, от кабинета к спальне, от двери до линии заклинаний, где воздух менял вкус. Он мог только читать. «Соболезнующих было мало. Среди них — несколько бывших однокурсников, несколько клиентов семьи Забини, пара чиновников…» «Тело было найдено на улице Сент-Брукс. Следы ритуальной магии. Рядом с телом — выжженная надпись: “ПРЕДАТЕЛИ НЕ ЗАСЛУЖИЛИ ПОКОЯ”.» Та же фраза. Те же буквы, что когда-то горели на могильном камне его матери. Нарцисса. Блэйз. Кто-то методично вычеркивал тех немногих, кто ещё связывал его с прошлым, не обагрённым до конца. Он толкнул кресло назад, поднялся, прошёл к стене. Холодный камень встретил его лопатки. Стоять так, прижатым к ней, было почти приятно — твёрдость помогала не развалиться. — Ты бы обругал меня, — тихо сказал он в никуда. — Сказал бы, что это жалко — разговаривать со стеной. Голос звучал ровно, почти спокойно. Раздражающе спокойно. — Ты бы заявил, что если уж тебя убивают, то хотя бы эффектно. С салютами. С красивыми драмами. А не так… — он неопределённо махнул рукой. — Дёшево. В сыром переулке. Он закрыл глаза и позволил памяти подняться. Слизеринский подземный коридор — сырой, зелёные отблески на стенах. Блэйз, прислонившийся к колонне: «Если нас всех однажды повесят, Малфой, я хочу хотя бы быть уверен, что верёвка будет дорогая.» Комната отдыха, пятнадцать лет, смех. Пар из котла, запах подгоревшего зелья. Блэйз отклоняется от вспыхнувшего пламени и кричит: «Крэбб, если мы сгорим, я буду являться тебе по ночам и шипеть слово “учебник”.» Тринадцать лет, первая драка в коридоре с гриффиндорцами. Блэйз рядом, кровь на губе, смешок: «Следующий раз хотя бы дай знать заранее — я надену что-нибудь, что не жалко испачкать.» Всё это теперь было вырезано — одним коротким: «убит». Драко ударил ладонью по стене. Не сильно, но звук отдался в пустоте. — Ты оставил меня одного, — сказал он стене, в которой, возможно, отражались все его разговоры за последние месяцы. — Сначала война, потом суд, потом мать, теперь ты. Если это шутка — она… дрянная, Забини. Он ненавидел то, как дрогнул голос на последних словах. В углу комнаты бесшумно появилась Тинки. Сгорбленная, седая эльфиха, чьи глаза, казалось, впитали все тени этого дома. — Милорд… Тинки принесла… — она запнулась, заметив газету. — Тинки… очень сожалеет о мистере Забини… — Поздно сожалеть, — отрезал Драко, но голос был не жёстким, а усталым. Она потёрла костлявые пальцы, переминаясь с ноги на ногу. — Маленький Драко и мистер Забини… играли когда-то в саду, — выдохнула она несмело. — Маленький Драко бросал камушки в фонтан, а мистер Забини говорил: «Если бросить ровно десять — исполнится желание». Драко хмыкнул. — И какое желание он загадал, интересно? — Тинки не знает… Но госпожа Нарцисса тогда сказала, что мистер Забини пожелал, чтобы маленький Драко улыбался чаще. Тишина повисла, плотная, как тяжёлый занавес. — Сентиментально, — выдохнул он, отворачиваясь. — В его стиле. Сначала смеяться над всем, а потом тихо делать что-то… правильное. — Тинки может… принести чай? — осторожно спросила эльфийка. — Чай не вернёт мёртвых, — сказал он. Помолчал. — Но принеси. И иди отдохни, ты устала. Тинки кивнула и исчезла. Он остался наедине с камином, с дождём и фотографией, где Блэйз всё ещё ухмылялся, парадно-живой. Дневник лежал на столе чуть в стороне, как будто сам понимал, что к нему не сразу дотрагиваются. Кожа тёмная, гладкая, чуть тёплая на ощупь — это тепло Драко узнавал. Это было его заклинание. Он сам их создавал. Оба. Сделал два дневника — связал их тонкой, упрямой нитью. Слова, эмоции, магия — всё течёт между ними, как вода между двумя сосудами. И сейчас он чувствовал, как один из этих сосудов переполнен. Его. Он открыл дневник. Страницы чуть дрогнули. На свежей — уже были строки. Гермиона писала аккуратно, сдержанно. Но между строчек всегда жила какая-то невероятная честность, от которой ему хотелось то ли смеяться, то ли оттолкнуть книгу подальше. «Я не знаю, что сказать. Иногда слова — всё, что у нас есть. А иногда они только мешают дышать. Просто знайте — я понимаю. Потерять близкого — это будто потерять часть себя. Если сейчас больно, значит, дружба была настоящей. Вы не одиноки. Если захотите — я рядом.» Он перечитал медленно, вцепившись пальцами в край стола. Внутри всё сжималось, как от заклинания. Она не знала точно, что он чувствовал к Забини. Не знала, сколько пустоты осталось после. Но попала точно — как будто смотрела в него изнутри. Ни сожаления. Ни жалости. Просто рядом. Ни один из тех, кто называл себя его «знакомыми», так не умел. Ни Поттер с его вечной героической виноватостью. Ни бывшие слизеринцы, которые предпочли забыть, что он вообще существует. Ни Министерство, которое, наверняка, первым делом спросило: «А где был Малфой?». Он перевёл взгляд на следующую часть письма. «Я понимаю, что Вы говорили о Блэйзе Забини. Я сегодня читала в „Ежедневном Пророке“. Полагаю, вы учились вместе. На Слизерине? И ещё… Мне кажется, Ваш дневник откликается не только на слова. Иногда, когда я касаюсь страниц, я чувствую Ваше состояние. Это… очень сильная магия. Вы сделали это сознательно?» Он невольно усмехнулся. Конечно, догадалась. Если кто-то и мог распутать сложную, тонкую вязь чар, спрятанных в обычном, на вид, предмете, — то только она. Всезнайка, с гнездом вместо бошки, как он её когда-то презрительно называл. Которая сейчас была единственной, кто держал его на поверхности. Он взял перо. Немного посидел, глядя на чистую строку, а потом начал писать — медленно, подбирая слова. «Вы правы. Дневники откликаются на эмоции. Это было сделано намеренно. Иногда слова лгут. Но чувства — никогда. Хотелось создать что-то, где меня невозможно было бы полностью спрятать за маской.» Он замер, глядя на написанное. Осознание этого прозвучало почти как признание самому себе. Потом добавил ещё одну строку — горькую, но со знакомой, ледяной иронией: «В Хогвартсе меня неплохо учили. Я был одним из лучших учеников на курсе. После одной вечно всезнающей гриффиндорки.» Чернила дрогнули, словно сами улыбнулись. Он представил, как она читает эту фразу, приподнимает бровь и закатывает глаза. И от этого странного образа в груди стало чуть теплее. Страницы чуть потемнели — знак того, что его эмоции пробежали по нити, уходя туда, где она сидит сейчас. Он знал, что она почувствует. И не стал закрывать от неё этот разорванный, живой кусок себя. Он задумался — и перо само вывело: «Да. Мы учились вместе. На Слизерине. Блэйз Забини был не только моим однокурсником. Он был тем, кто умел смеяться, когда все остальные молчали от страха. И тем, кто мог молчать, когда все кричали.» Дальше рука остановилась. Пальцы чуть дрогнули. Он хотел написать больше — «он был единственным, кто приходил, когда все остальные ушли», «мне страшно» — но перо так и застыло над страницей. Чернила на кончике чуть блеснули и упали каплей. Он резко отложил перо и провёл рукой по лицу. Снаружи дождь усилился. Капли били по стеклу чаще, громче, ритмичнее. — Ты выбрал, конечно, идеальное время, чтобы умереть, — тихо сказал он куда-то в сторону окна. — Осень. Дождь. Переулок. Пафос, Забини. Даже финал — с эстетикой. Тишина ответила ему только шорохом воды. Он снова посмотрел на дневник — на строчки, которые только что написал. На признания, спрятанные между ироничными фразами. Почти автоматически рука потянулась дописать: «Я — Дра…» Он остановился. Чернила расплылись на букве «Д». Долго смотрел на кляксу. Потом аккуратно провёл по ней кончиком пальца — размазывая, превращая почти-имя в безликую чёрную тень. Нет. Рано. Или уже поздно — сам не понимал. Он выдохнул и закончил по-другому: «Иногда мне кажется, что мы все — просто эхо того, что с нами сделали. Но, возможно, благодаря таким дневникам у нас ещё есть шанс звучать по-своему.» Он закрыл обложку.

***

Вечер тянулся вязко. Дождь стекал по стеклу тонкими полосами, и казалось, что сам Лондон смотрит на неё сквозь воду. На столе перед Гермионой лежали книги: «Психомагические взаимодействия», «Связи магии в симпатическом пространстве», «Артефакты чувств». Между ними — её блокнот, исписанный аккуратными, но уже чуть дрожащими строками. «Артефакт не только проводит слова. Возможна передача эмоционального отклика. Связь держится не на заклинании, а на взаимном намерении обеих сторон.» Она перечитала своё же предложение и тихо выдохнула. На краю стола, отдельно от всего — дневник. Чёрная обложка, тонкая вязь по корешку, и то едва ощутимое тепло, которое она уже научилась распознавать. — Ну давай, — шепнула она, сама не зная, кому именно: дневнику, магии или себе. Она положила ладонь на обложку. Сначала — привычное тепло. А потом её накрыло. Не образами, не словами — чистым, голым чувством. Боль. Тяжёлая, как свинец. Та, от которой внутри всё сжимается, а воздух перестаёт помещаться в лёгких. Грудь словно сдавило. Воздух стал густым и шершавым, как дым. В висках зазвенело, в пальцах — мелкая дрожь. Она попыталась отдёрнуть руку, но магия уже цеплялась за неё, как за проводник. Это не моё, — успела подумать она. — Это его. Вспышка. Как будто тугой клубок чужой скорби, не находя выхода там, там, рванулся через неё здесь. Пол под ногами чуть дрогнул, чернильница на столе тихо звякнула, в камине вспыхнул огонь — коротко, рывком, отзываясь на скачок силы. Знакомое ощущение подступающего приступа накрыло волнoй. Магия под кожей сорвалась с привычной, натянутой уздечки, побежала, как вода по трещинам. Дыхание сбилось. Она сжала край стола так сильно, что побелели костяшки пальцев. Мир сузился до звона в ушах и стука сердца. Краем сознания она отметила: опять всплеск, опять поздно остановилась. Тепло у верхней губы она почувствовала не сразу. Лишь когда на страницу блокнота упала первая тёмно-красная капля, Гермиона моргнула, машинально коснулась носа — пальцы окрасились в алое. — Чёрт… — выдохнула она шёпотом. Она резко отодвинула дневник, чтобы не запачкать его кровью, соскользнула со стула почти на пол, опираясь спиной о край кровати. Несколько секунд просто сидела, закрыв глаза, чувствуя, как волна магии отступает — медленно, нехотя, оставляя после себя слабость и дрожь. Приступ длился недолго, но каждый раз казался вечностью. Сердце ещё билось слишком быстро. В горле стоял вкус железа. Она дотянулась до платка, вытерла кровь, аккуратно прижала ткань к переносице. Другой рукой, дрожащей, потянулась к тумбочке, вытянула маленький пузырёк — успокаивающая настойка, которую ей когда-то прописал целитель. Несколько капель на язык — горько, мерзко, но знакомо. Дыхание постепенно стало глубже. Магия, ещё недавно рвущаяся наружу, тихо откатывалась, как волна, оставляя после себя только налёт усталости. Она сидела так долго — спина к прохладному дереву, взгляд в одну точку. В какой-то момент взгляд зацепился за сложенный вдвое «Ежедневный Пророк», валявшийся на подоконнике. Она медленно поднялась, подошла, развернула газету — и всё окончательно сложилось. Фотография Блэйза. Двигающаяся, живая. Улыбчивый, чуть ленивый, с тем самым выражением лица, от которого половина Слизерина хотела его придушить, а вторая — поцеловaть. «Нападение на Блэйза Забини. Бывший ученик Слизерина найден мёртвым в тёмном лондонском переулке. Рядом — выжженная магией фраза: „ПРЕДАТЕЛИ НЕ ЗАСЛУЖИЛИ ПОКОЯ“. Министерство рассматривает версию целенаправленной расправы.» Гермиона опустилась обратно на стул. Он был моим другом. Фраза Этамина, прочитанная ранее в дневнике, всплыла как вспышка. «Был». Она закрыла глаза. Вспомнила Хогвартс: шумные коридоры, зелёные галстуки, насмешливые взгляды, шёпот за спиной. И Блэйза — молчаливого, наблюдающего, язвительного, но… никогда не опускавшегося до откровенной грязи. Честно говоря, из всех слизеринцев он раздражал её меньше всего. Именно поэтому его сейчас было так жалко. Она подтянула к себе дневник, который всё это время лежал чуть в стороне, обиженно тёплый. Открыла на чистой странице. Перо легло в пальцы удивительно послушно, как будто само знало, что писать. «Я не знаю, что сказать. Иногда слова — всё, что у нас есть. А иногда они только мешают дышать. Просто знайте — я понимаю. Потерять близкого — это будто потерять часть себя. Если сейчас больно, значит, любовь была настоящей. Вы не одиноки. Если захотите — я рядом.» И только потом — уже осторожно, почти шёпотом на бумаге: «Я понимаю, что Вы говорили о Блэйзе Забини. Я сегодня читала в „Ежедневном Пророке“. Полагаю, вы учились вместе. На Слизерине? И ещё… Мне кажется, Ваш дневник откликается не только на слова. Иногда, когда я касаюсь страниц, я чувствую Ваше состояние. Это… очень сильная магия. Вы сделали это сознательно?» Чернила легли ровно, без дрожи. Несколько мгновений ничего не происходило — только дождь стучал по стеклу, и где-то внутри дневника пульсировало тёплое, живое эхо. Потом на странице медленно проступило короткое: «Да. Мы учились вместе. На Слизерине. Блэйз Забини был не только моим однокурсником. Он был тем, кто умел смеяться, когда все остальные молчали от страха. И тем, кто мог молчать, когда все кричали.» Гермиона коснулась этой строчки пальцами — очень осторожно, чтобы не спровоцировать новый всплеск. Чернила снова отозвались лёгким теплом. Ей показалось: если прислушаться, можно услышать, как там, по другую сторону магии, бьётся сердце человека, который сейчас сидит в темноте и держится за остатки себя.

***

Утро выдалось удивительно светлым, как это иногда бывает после долгого дождя. Небо всё равно оставалось серым, но в этом сером было что-то лёгкое, почти прозрачное. Лондон пах мокрым камнем и свежим хлебом из соседней булочной. Гермиона сидела на кухне, обхватив ладонями кружку чая. После вчерашнего приступа голова немного гудела, но дыхание было ровным. На столе лежали закрытые книги и аккуратно сложенный блокнот — она обещала себе хотя бы утро прожить без записей. Стук в дверь был тихим, но узнаваемым. Она не удивилась. — Заходи, Гарри, — сказала она, даже не вставая. Дверь открылась сразу. Гарри и правда стоял на пороге: взъерошенный, в немного помятой мантии, с «Ежедневным Пророком» под мышкой. На плаще — ещё не до конца высохшие следы дождя. — Надо было идти в отдел доставки, — проворчал он, входя. — Всё равно по всему городу таскаю эту макулатуру. — Доброе утро, — мягко ответила Гермиона. — Кофе? Чай? — Если есть что-то, что делает меня менее злым на людей, — то да, — вздохнул он, садясь за стол. Она налила ему чай, и он, не глядя, развернул газету. На первой полосе — всё то же лицо Блэйза. «Смерть Блэйза Забини. Авроры расследуют возможную связь с другими нападениями.» Гарри постучал пальцем по заголовку. — Ты видела? — спросил он. — Да, — кивнула она. — Вчера. Он отставил чашку. — Слушай… ситуация становится неприятной. Это не единственное нападение. Похожий случай был пару недель назад — в каком-то загородном поместье. Тоже бывшие сторонники Тёмного Лорда. Та же подпись. Та же демонстративность. Гермиона нахмурилась. — Думаешь, это кто-то из оставшихся Пожирателей? — Не знаю, — честно ответил он. — Но в отделе ходят разговоры, что кто-то решил устроить свою маленькую „чистку“ — только уже по отношению к тем, кто, по их мнению, „предал идею“. Забини — удобная цель. Богатый, умный, со связями… и с прошлым. Он помолчал, затем посмотрел на неё внимательнее. — Я помню, ты говорила… он был единственным со Слизерина, кто тебя не бесил. Гермиона чуть улыбнулась. — Да. Он был высокомерным, язвительным и иногда до невозможности самодовольным. Но он умел… не переходить грань. И он ни разу не назвал меня грязнокровкой. Для тех лет это было… почти геройством. Гарри хмыкнул. — Может, в другой жизни мы бы даже дружили, — сказал он. — Но в этой он оказался посреди войны не на той стороне. Как и многие. Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть усталость. — Знаешь, что самое предсказуемое? — продолжил он. — Когда в отчёте мелькнуло слово „Слизерин“ и „старая аристократия“, половина отдела сразу вспомнила фамилию Малфой. Никто всерьёз его не обвиняет, но… ты же знаешь, как работает память. Легко достать с полки уже знакомое имя. — А ты? — спросила она спокойно. — Ты вспомнил? — Конечно, — без паузы ответил он. — Я же Гарри Поттер, у меня половина детства ассоциируется с фразой „Малфой виноват“. Он усмехнулся, но криво. — Только теперь я умнее, — добавил он. — Я видел, как он стоял в Большом зале с таким же лицом, как у нас у всех. Я видел его мать. Я видел, как они выбирали… не ту сторону, но потом как могли пытались выйти из этого живыми. Я не думаю, что он стоит за этим. Но я знаю, что если всё пойдёт не так, как надо, его имя снова вытащат. Первым. Гермиона опустила взгляд в кружку. Чай остыл. — Ты поэтому пришёл? — тихо спросила она. — Предупредить, что всё может стать хуже? — Я пришёл, — ответил он, — убедиться, что с тобой всё в порядке. Ты… выглядишь уставшей. Она почти непроизвольно коснулась носа — там, где вчера была кровь. Следов уже не осталось, но память тела была свежей. — Немного переборщила с чтением, — отшутилась она. — Но я в порядке. Правда. Гарри поднялся, допил чай одним глотком. — Если что-то будет не так… Если почувствуешь, что магия ведёт себя странно, или услышишь что-то о Слизерине, Пожирателях, Малфое… — он замялся, — просто напиши мне. Я не хочу снова жить в мире, где ты всё узнаёшь последней. Она кивнула. — Обещаю. Он задержался в дверях, посмотрел на неё так, как смотрят на сестру. — И, Гермиона… — сказал он уже оттуда. — Ты не обязана спасать всех подряд. На этот раз — точно нет. — А ты? — мягко спросила она. Он чуть усмехнулся. — А я так и не научился делать вид, что ничего не вижу. Гарри ушёл. Когда дверь закрылась, тишина вернулась, но уже другая. Гермиона какое-то время сидела, не двигаясь, слушая, как в трубах тихо шипит вода, как за окном проезжают машины, как где-то далеко кричит сова. Потом медленно потянулась к сумке. Вытащила дневник. Кожа под пальцами была тёплой. Она не открыла его сразу. Только прижала к груди, закрыла глаза. — Надеюсь, ты жив, — шепнула она в простор комнаты. За окном моросил дождь — тонко, мягко, почти не слышно. И ей показалось, что в сердце, где ещё недавно бушевала чужая боль, теперь поселилось тихое, едва заметное чувство чужой скорби. Как будто кто-то, очень далеко, тоже сидел с раскрытым дневником — и слушал тот же дождь.