Трещина в заклинании...

Утро выдалось слишком ясным для тех мыслей, которые в нём жили. Солнечный свет пробивался сквозь высокие окна Малфой-мэнора тонкими, почти безжалостными лучами. Пыль в этом свете казалась осколками чего-то старого и несломанного до конца. В воздухе пахло камнем, золой из камина и тем тихим холодом, который остаётся в домах, переживших слишком много голосов. Драко сидел в кабинете, за тем самым столом, за которым он учился писать своё имя ровным почерком. На столешнице лежали: сложенный «Ежедневный пророк», пустой стакан из-под огневиски, перо, несколько пергаментов и — чуть в стороне — дневник. Он не притрагивался к нему с утра. Не потому что не хотел, а потому что слишком хотел. Сквозь полуприкрытые шторы был виден кусок сада — лилии у ограды, восстановленный купол над могилой матери, тень старого кипариса. Туман ещё не успел рассеяться, и от этого всё выглядело менее реальным. Даже собственная жизнь. — Милорд, — тихий голос Тинки прозвучал от двери. — К вам пришли… люди. Драко поднял взгляд. — Какие ещё люди? Тинки переминалась с ноги на ногу, уши дрожали. — В зелёных мантиях… с гербом Министерства. И… рыжий. Драко закрыл глаза буквально на секунду. Конечно. Рыжий. — Пусти в холл, — сказал он. — Я сам спущусь. Он встал, бросил мимолётный взгляд на дневник. Тонкая серебристая вязь на корешке едва заметно сверкнула. В груди что-то сжалось — знакомым предчувствием: сегодня будет плохо. По дороге вниз он поймал себя на мысли, что шаги его звучали так же, как тогда, в Хогвартсе, когда его вели к Снейпу, а потом к Дамблдору. Только тогда он был легче. И глупее. В холле было слишком светло. Высокие окна, чёрно-белый мрамор пола, лестница — всё это выглядело декорацией к чужой жизни. У двери стояли трое. Первого он узнал бы в какой угодно толпе — даже с закрытыми глазами. Рон Уизли. Тот же огненный хаос на голове, только теперь приглаженный официальной стрижкой; та же прямая злость в лице, чуть прикрытая мантией аврора. Рядом — ведьма в строгих очках, с серебряным значком на мантии. И ещё один мужчина постарше, с тяжёлым взглядом — явно из отдела соблюдения законов. — Малфой, — сказал Рон, как будто это было ругательство, а не фамилия. — Уизли, — вежливо кивнул Драко. — Рад видеть, что твой вкус в одежде хотя бы немного улучшился. Ведьма в очках кашлянула. — Мистер Малфой, — отчеканила она, — мы пришли с официальным постановлением о допросе и обыске в связи с расследованием убийства Блэйза Забини. — Как мило, — тихо ответил Драко. — Не принесли ли вы с собой ещё и завтрак? Обычно вежливые гости приходят не с пустыми руками. — Прекрати, — резко сказал Рон. — Это серьёзно, Малфой. Ты был одним из ближайшего окружения Забини. Ты бывший Пожиратель. Ты живёшь в полузакрытом поместье, где творится черт знает что, и… — И при этом сижу под Министерским надзором, — спокойно закончил за него Драко. — Без палочки, без права на перемещение и без права даже чихнуть в сторону Лондона без отчёта. Ты правда считаешь, что я между чашкой утреннего чая и походом в сад успел аппарировать в переулок, убить Блэйза и вернуться незамеченным? Рон сжал челюсть. — Я считаю, что ты способен на многое. — Это мы оба знаем, — сухо отозвался Драко. — Но в данном случае твоя версия скучна. Ведьма в очках выступила вперёд. — Мистер Малфой, — повторила она, — вы обязаны пройти с нами в Министерство для дачи показаний. Также у нас есть ордер на обыск вашего поместья на предмет артефактов тёмной магии и возможной переписки с погибшим. Драко хмыкнул. — Переписка с погибшим звучит как некромантия. Увы, мне её пока не преподавали. — Хватит! — рявкнул Рон. — Либо идёшь сам, либо мы… — Либо вы что? Скрутите меня? — спокойно спросил Драко. — Прямо на родовом мраморе? Учти, Уизли, у этого дома характер покруче моего. Может, и треснуть. И всё же он поднял руки ладонями вперёд — демонстративно, без сопротивления. — Ведите, — сказал он. — Нам всем есть, что вспомнить в этих милых подземных комнатах.

***

Комната для допросов в Министерстве почти не изменилась. Серые стены, стол, два стула, заклинания защиты, глухой свет. В углу — фотоснимок с мерцающим гербом. Рон сел напротив. Ведьма в очках устроилась чуть поодаль, фиксируя всё пером, которое само бегало по пергаменту. — Имя, — сухо сказала она. — Вы знаете моё имя, — фыркнул Драко. — Формальность, — отрезала она. — Драко Люциус Малфой, — отчеканил он, чуть усмехнувшись. — Родился под созвездием Дракона, если тебе важно расположение звёзд. — Нам важнее расположение трупов, — ответил Рон. — Где ты был прошлой ночью между двадцатью тремя ноль-ноль и тремя утра? — Дома, — сказал Драко. — В отличие от многих, я уважаю комендантский час. — Есть свидетели? — Домовой эльф, — пожал плечами он. — Ее показания, насколько я помню, Министерство признаёт. Впрочем, если вам удобнее считать эльфов за мебель… Рон на секунду запнулся. Ведьма в очках что-то записала. — Ты знал, что Забини угрожали? — продолжил Рон. — Блэйз всегда кому-нибудь угрожал сам, — отозвался Драко. — Это его хобби. Я догадывался. — Если ты знал, почему не обратился в Министерство? Драко усмехнулся — тихо, устало. — Ты правда сейчас задаёшь мне этот вопрос? После всего, что было? Уизли, ты конечно видел, как Министерство относилось к фамилии Малфой, особенно в первые годы после войны? Они бы скорее заподозрили меня в том, что я планирую воскресить Тёмного Лорда из грязи перед Министерством, чем выслушали всерьёз. Рон сжал кулаки. — Ты всё равно должен был сказать. — Блэйз не хотел поднимать эту тему, — спокойно ответил Драко. — А я привык уважать выбор друзей. Наступила долгая пауза. В комнате послышался только шорох пера. — У тебя были какие-то совместные дела с ним? — спросила ведьма. — Бизнес, исследования, встречи? — Бизнеса нет, — сказал Драко. — Исследования — только в том смысле, что мы исследовали содержимое бутылок. Встречи… да. Пару раз в месяц он приходил ко мне. Мы пили. Мы вспоминали времена, которые вы называете кошмаром, а мы — детством. Рон выплюнул: — Твоё «детство» стоило жизни десяткам людей. — Моё детство тоже забрали, — ровно сказал Драко. — И, если ты помнишь, я не особенно сопротивлялся, когда безносый пал. Они какое-то время просто смотрели друг на друга. Два разных мира — с одинаковыми шрамами. Допрос длился ещё почти час. Одни и те же вопросы, повторённые по кругу, как заклинание, которое не срабатывает. В какой-то момент Драко перестал отвечать с сарказмом и начал просто говорить — коротко, сухо. Ничего нового они из него не вытянули. Когда наконец всё закончилось, его вернули в поместье вместе с ордером на обыск.

***

Он сидел в кресле кабинета, когда они вошли. Двое авроров с нейтральными лицами. И Рыжий. — Нам нужна библиотека, — коротко сказал один. — Разумеется, — кивнул Драко. — Постарайтесь только не убить ни одной книги. Они невиновны. Авроры разошлись по комнатам. В библиотеке заскрипели полки, в коридоре звякнула ваза. Дом отвечал на вторжение напряжённым шёпотом магии. Тинки мелькала тенью, прижимая к груди свои длинные пальцы, но молчала. Она знала, что протесты только ухудшат ситуацию. Рон остался в кабинете. Как будто именно здесь надеялся найти что-то, что разрушит всё до основания. Он открыл один ящик стола, другой, третий. Пергаменты, старые отчёты, список книг, аккуратно переписанный рукой Нарциссы. Ничего. И вдруг — небольшая деревянная шкатулка, на первый взгляд обычная. Закрытая простым замком. — Что это? — резко спросил Рон. — Ящик с воспоминаниями, — усмехнулся Драко. — Не твоими, не волнуйся. Рон взмахнул палочкой. Замок щёлкнул. Внутри лежали аккуратно сложенные письма — свёрнутые, перевязанные тонкой лентой. Рон распутал узелок, развернул одно. Глаза его пробежали по строкам — и расширились. — Ты… издеваешься, да? — голос прозвучал глухо. — Это что? Драко знал, что это. Гермиона. Письма времён войны. Те, которые она когда-то написала всем, кто был в списках разыскиваемых, со своими просьбами, аргументами, отчаянными попытками убедить сдаться, сотрудничать, спасти хотя бы кого-то. Там же лежали письма от Гермионы из волонтерского центра. Они были на самом дне шкатулки, аккуратно сложенные друг на друга. Те, что были адресованы ему. Те, что были адресованы Этамину. — Личная история, — ровно сказал Драко. — И да, я почему-то не сжёг их. Представляешь? Знаешь почему? Потому что не хотел. Рон поднял взгляд. — Ты хранил её письма? Зачем? Драко слегка пожал плечами, хотя внутри всё неприятно дёрнулось. — Возможно, чтобы помнить, что не весь мир хочет меня убить. Некоторые хотят ещё и перевоспитать. В глазах Рона вспыхнуло что-то яркое. — Ты больной, Малфой. Ты понимаешь, как это выглядит? Ты сидишь тут, в своём чёртовом замке, с письмами Гермионы Грейнджер, пока где-то на улицах убивают людей, с которыми ты пил в Хогвартсе! — Я понимаю только одно, — тихо сказал Драко. — Сейчас ты ведёшь себя как человек, который слишком устал бояться. И решил, что проще ненавидеть. Рон сжал одно из писем так, что оно помялось. — Это пойдёт как улика, — бросил он. — На всякий случай. — Разумеется, — кивнул Драко. — Забирай. У вас всегда хорошо получалось забирать у меня всё ценное. Уизли ничего не ответил. Но в его взгляде было достаточно — злости, боли и чего-то ещё, что не укладывалось в слова. Когда они ушли, в кабинете стало тихо. Слишком тихо. Драко сел к столу, медленно провёл рукой по гладкой поверхности. На том месте, где ещё недавно лежала шкатулка, осталось светлое пятно — как след от давно стоявшей вещи. Он потянулся к дневнику. Открыл. Чернила уже дрожали — как будто бумага сама знала, что он вот-вот сорвётся. Он подумал о том, как рыжий ворвется и кинет Гермионе эти письма. Как она посмотрит на строки и сложит картинку. Как её ум, такой всегда чёткий и быстрый, дойдёт до единственного верного вывода. Этамин — Малфой. И в этот момент магия внутри него рванулась. Боль, злость, страх, чувство вины, ощущение того, что всё опять рушится — всё это поднялось волной, прошило его изнутри. Дневник вспыхнул мягким, белёсым светом, и он почти почувствовал, как по тонкой нити где-то далеко это эхо ударило в другую душу. — Прости, — выдохнул он в пустоту. — Я не хотел, чтобы ты узнала так. Перо само легло в пальцы. Он написал всего одно: «Иногда самое сильное заклинание — это ложь о себе самом.» Где-то далеко, за пределами его дома, в другом городе, в другой тишине магия, связанная с этим дневником, ударила вспышкой. Он этого не видел. Но чувствовал.

***

День Гермионы начинался как обычно. Октябрьский Лондон был серым, но не враждебным. Солнечные лучи висели в воздухе тонкими линиями, мостовая блестела, словно влажная кожа старого города. Люди спешили по своим делам, скрывая лица в шарфах и воротниках. Волонтёрский центр пах бумагой, чаем и чем-то домашним — старым деревом, бергамотом и чуть-чуть магией. В холле стоял тот самый большой стол, с потёртыми краями, поцарапанный временем. На нём — стопки конвертов, чернильницы, несколько кружек с недопитым чаем и кофе. Кирпичные стены, мягкий свет, пара кресел у окна. Здесь было так уютно, что иногда казалось: война случилась где-то в другой жизни. Гермиона пришла раньше всех. Сняла плащ, повесила на крючок, машинально пригладила волосы. Села за свой стол в небольшом кабинете — окно, пара шкафов с папками, любимая кружка с надписью «Свет — в деталях», несколько фотографий на стене. Дневник лежал в сумке. Она ощущала его присутствие, как чужое дыхание в комнате — не навязчивое, но постоянное. Гермиона пыталась работать. Ответила на несколько писем: женщина, потерявшая мужа во время войны; парень, который не мог справиться с приступами паники в толпе; волшебник в возрасте, мучимый виной за то, что когда-то не вмешался. Она писала каждому внимательно, вдумчиво, как привыкла — подбирая слова, словно лечебные зелья. Но всё время ловила себя на том, что взгляд тянется к сумке. Что с ним? Как он там? Где он был прошлой ночью, когда всё это происходило? В дверь тихо постучали. — Грейнджер? — осторожно заглянул Томпсон. Высокий, худой, с вечно помятым свитером и добрыми глазами. — Всё нормально? Ты сегодня какая-то… бледнее, чем обычно. — Всё в порядке, — соврала она автоматически. — Просто не выспалась. — Ты так говоришь последние две недели, — заметил он. — Я, конечно, не меди-визард, но даже мой кретинский мозг понимает намёки. Она чуть улыбнулась. — Что у нас по письмам? — Две пачки. Одна — от людей, которые благодарят тебя за прошлые ответы… — он выразительно приподнял бровь, — а другая — от тех, кому нужна помощь. Ты у нас, знаешь ли, местная легенда. — Я просто делаю свою работу, — тихо сказала она. — Ты не просто делаешь, — возразил Томпсон. — Ты в неё переселяешься. Он вышел, а она осталась одна с шорохом бумаг и собственными мыслями. Через час Грейнджер сдалась. Закрыла последнюю папку, потянулась к сумке и осторожно достала дневник. Он был горячее обычного. Стоило ей коснуться обложки, как под кожей прокатилась волна — тяжёлая, вязкая, с горечью. Её дыхание сбилось. В голову будто влили чужое отчаяние и злость. Что ты сделал? — вспыхнула мысль. Что случилось? Где ты? «Почему твоя боль и сожаление чувствуется так остро» Она открыла дневник. На странице уже были слова: «Иногда самое сильное заклинание — это ложь о себе самом.» У неё перехватило горло. Она почувствовала не только смысл — всю эмоциональную подкладку. Боль, вину, ярость на самого себя. Магия внутри неё отозвалась резко, как будто кто-то дёрнул за натянутую струну. Мир слегка качнулся. Окно дрогнуло. Тушь в чернильнице поднялась, как от ветра. Лист бумаги на столе сам собой выгнулся дугой. — Только не сейчас… — прошептала она. Сердце забилось слишком быстро. В ушах зашумело. Магия, обычно тихо текущая под кожей, вдруг рванулась наверх — как вода, прорвавшая плотину. Она попыталась глубоко вдохнуть, зажмурилась, вспоминая техники, которым её учили целители: считать вдохи, держать внимание на точке в пространстве. Не вышло. В груди словно что-то разорвалось. Стул под ней скрипнул, стол содрогнулся. На столе затрепыхались свечи. Чернила в чернильницах вспыхнули и разлетелись каплями, повиснув в воздухе чёрной россыпью, а потом рухнув вниз. — Грейнджер?! — влетел в кабинет Томпсон. — Мерлинова борода… Он увидел её: руки вцепились в край стола, губы белые, глаза расфокусированы. Из носа тонкой струйкой стекала кровь. — Гермиона! — он подбежал, коснулся её плеча. Из-под пальцев его ударило статикой. Магия вокруг вибрировала, как воздух над огнём. — Я… в порядке… — прошептала она и тут же чуть не потеряла сознание. — Врать — моя работа, а не твоя, — процедил Томпсон. — Сиди. Он рванул к камину, кинул в огонь пригоршню порошка, выкрикнул что-то, чего она уже не услышала. Звук в ушах превратился в глухой гул. Комната расплылась. Единственное, что она ещё успела сделать — это скосить взгляд на дневник. Строки на странице пульсировали светом, будто сердце билось прямо в бумаге. Он чувствует это, успела подумать она. Он чувствует, что со мной… Мир провалился.

***

Она пришла в себя уже в движении. Где-то сверху мелькали лампы, лицо целителя, белый потолок. Голоса звучали приглушённо — как будто из-под воды. — Сильный выброс, — говорил кто-то. — Остаточное пост-травматическое расстройство магического ядра. Надо стабилизировать. — Это не первый случай, — ответил другой. — В карте отмечено. Она попыталась что-то сказать, но губы только слегка дрогнули. В горле стоял вкус крови и зелья. — Гермиона, — позвал кто-то совсем близко. — Слышьишь? Всё, всё, ты в безопасность. Это Святой Мунго. Святой Мунго. Она попыталась открыть глаза. Увидела лишь размытое пятно — рыжие волосы. Рон? Нет. Томпсон? Она не была уверена. Мир снова утёк.

***

Когда Гермиона проснулась по-настоящему, было тихо. Палата была почти пустой. Белые стены, занавески, маленький столик с графином воды, цветы в вазе — кто-то уже успел навестить. На стуле у окна лежала чья-то мантия. В груди жило тупое пост-магическое эхо — как после сильного заклинания, которое сорвалось. В голове — тяжесть. В голове ещё не было мыслей. Только ощущение: что-то сломалось. В ней? В мире? В их связи? На прикроватной тумбочке лежал «Ежедневный пророк» с загнутым углом страницы. Она машинально взяла его, развернула, и взгляд тут же наткнулся на знакомое имя. «Министерство допрашивает Драко Малфоя в связи с убийством Блэйза Забини» Сердце кольнуло. Она медленно опустила газету обратно. В этот момент дверь палаты распахнулась. Рон вошёл, не постучав. Лицо его было злым. Не так, как в бою — иначе. Это была злость человека, который устал бояться за тех, кого любит. — Ну здравствуй, — сказал он, и голос его был слишком ровным. — Значит, ты снова решила устроить себе приключение? Гермиона попыталась улыбнуться. — Привет, Рон… Я не сама. Это всё моё замечательное магическое ядро. Он подошёл ближе, бросил на край её кровати пачку бумаги. Письма, перевязанные ленточкой. Теперь были мятые, перемятые. Она узнала их сразу. Свой почерк. Свои слова. Своё «Драко Малфой» в обращении на одном из конвертов — чёткое, давно написанное. Среди этой стопки писем Гермиона увидела совсем новые с печатью волонтерского центра. Письма, которые она писала для Этамина. Ее письма. Открыв их, девушка жадно стала читать. — Что это? — спросил Рон, глядя на неё прямо. — Узнаёшь? У неё перехватило дыхание. — Где ты… нашёл? — Где, где, — ухмыльнулся он криво. — Там, где им не место. В кабинете Малфоя. В милой шкатулке. Спрятанные, как сокровища. Она молчала. — Ты писала ему? — Рон почти прошипел. — Во время войны и сейчас. С какой стати, Миона? Что ты вообще… Рон оборвался на полуслове, сдерживая себя. Она осторожно взяла одно письмо. Развернула. Строки, которые она давно забыла, ударили в глаза. Слова, в которых она когда-то пыталась достучаться до здравого смысла чужого мальчика: о выборах, о страхе, о том, что ещё можно остановиться. Она всегда знала, что писала это не только ради дела. Но признаться себе тогда не решилась. Теперь, глядя на знакомый почерк, она почувствовала, как внутри складывается пазл. Гермиона догадывалась в глубине души, но предпочитала не признаваться сама себе. Правда рухнула на нее, катилась с горы, как лавина, не оставляя ничего после себя и уничтожая все до чего смогла дотянуться. Слишком ровные, сдержанные фразы Этамина. Детали Хогвартса. Манера формулировать мысли. Фразы про силу, контроль, эмоции. То, как он отозвался на имя Блэйза. Какую скорбь и боль она чувствовала в этот момент. То, как реагировал дневник, когда вокруг Малфоя происходило что-то странное. Гермиона вспомнила как отреагировал на нее гобелен на Гриммо 12. Все встало на свои места. Драко... Этамин... Всегда было одно и то же лицо, просто под разными углами. Горло сжалось. Рон смотрел на неё, ожидая ответа. — Ты понимаешь, что он просто играет с тобой? — выдохнул он. — Всегда играл. Всю жизнь. Сначала — грязнокровка в коридорах Хогвартса, теперь — «Гермиона, ты такая умная, спаси меня, пойми меня, напиши мне письмо…» Ты правда думаешь, что он способен… — Хватит, — тихо сказала она. Он замолчал, но глаза у него по-прежнему были полны боли и непонимания. Она сжала в руках письмо. Бумага дрогнула. — Я писала ему, потому что хотела, чтобы хоть кто-то оттуда… из их мира… выбрал не смерть, — сказала она. — Я хотела верить, что можно говорить словами, а не заклятиями. Да, я была наивной. Да, возможно, глупой. Но я не жалею. — Он хранил эти письма, — Рон почти выплюнул слова. — Все годы. Как трофей. Как напоминание. Чёрт его знает — о чём. И сейчас он написал тебе, только для того, что бы не уязвить свое самолюбие. Как ты этого не понимаешь? Гермиона закрыла глаза. Но вслух не сказала. В голове шуршали мысли, как сухие листья. Этамин. Драко. Письма. Дневник. Боль в кончиках пальцев, когда он писал ей. Вспышка магии, которая обрушилась на неё в офисе, — в тот самый момент, когда его опять пытались сломать. Она вдруг ясно поняла: всё это время она держала за руку не абстрактную тень, не анонимного собеседника. Она держала за руку того самого мальчика из Хогвартса, который когда-то стоял на другой стороне линии. И эта мысль одновременно согревала и пугала. — Гермиона, — позвал Рон, уже тише. — Скажи хоть что-нибудь. Она открыла глаза. Улыбка получилась кривой. — Я… устала, — честно сказала она. — И очень хочу сейчас побыть одна. Пожалуйста. Он колебался мгновение, потом кивнул. — Ладно. Но это не конец разговора, — бросил он. — Я не дам этому…хорьку — он мотнул головой в сторону писем, — остаться просто так. Когда он ушёл, палата снова наполнилась тишиной. Гермиона осталась одна — с белыми стенами, альстромериями в вазе, мятыми письмами на одеяле и тяжёлой, непрошеной правдой. Она медленно потянулась к тумбочке. Личные вещи Гермионы уже доставили в Мунго. Дневник лежал там, где его оставила медсестра, не понимая, что держала в руках. Обычная тетрадь. Чужой мир. Гермиона положила ладонь на обложку. Закрыла глаза. Под пальцами мягко, почти нерешительно дрогнуло тепло. — Драко, — шепнула она так тихо, как только могла. — Я всё равно слышу тебя. Дневник откликнулся еле заметной пульсацией. За окном тонко застучал дождь. И в этом стуке была не только боль. Там было ещё и другое: ощущение, что трещина в заклинании — это не всегда конец. Иногда это просто место, откуда начинает пробиваться свет.