Письмо из тишины...

Снег лег на Малфой-мэнор тихо, как извинение. За ночь сад укрыло мягким, почти нереальным покрывалом — кусты превратились в расплывчатые белые силуэты, ветви деревьев держали на себе тонкие, хрупкие линии инея, дорожки исчезли под плотным слоем снежной пелены. С рассветом туман рассеялся, и дом впервые за долгое время выглядел не мрачной крепостью, а настоящим старым поместьем — с дымом из трубы, с чуть подрагивающими от ветра ставнями, с мягким теплым светом в окнах. Гермиона проснулась от этого света. Он пробивался сквозь щель между тяжёлыми шторами — узкой полосой, падающей ей на щёку. Комната пахла сухим деревом, камином и чем-то спокойным, домашним — травяным чаем, который она так часто пила перед сном. Она лежала на широкой постели, закутавшись в одеяло, и несколько секунд просто слушала тишину. Камин потрескивал, где-то далеко, внизу, звякнула посуда, по коридору прошуршали маленькие быстрые шаги — Тинки, конечно. Рядом было пусто. То есть — не холодно, нет. Подушка всё ещё хранила остаточное тепло и запах — магнолий, старого пергамента, специй огневиски. Просто Драко уже встал. Гермиона перевернулась на бок, коснулась пальцами свободного места. Уголки губ сами собой приподнялись. — Трусишка, — пробормотала она в подушку. — Сбежал, пока я сплю. На прикроватной тумбочке стоял её дневник — закрытый, спокойный. Сегодня он не пылал от боли, не дрожал от чужой магии. На корешке осела тонкая пылинка, и от этого ей стало почему-то особенно тепло. Жизнь. Обычная. Утро, в котором больше разговоров о подарках и еде, чем о смерти и расследованиях. Она потянулась, села, стянула одеяло с плеч. На полу лежал свитер Драко — тёмно-зелёный, мягкий, бесстыдно присвоенный ею пару недель назад. Гермиона улыбнулась, подняла его и натянула через голову. Свитер оказался ей до середины бедра и пах им — раздражающе приятно. В этот момент дверь несмело приоткрылась, и в щель протиснулась Тинки — в аккуратно выстиранной наволочке с вышитыми по краю крошечными зелёными веточками. — Мисс Гермиона проснулась, — радостно прошептала эльфиха, тут же кланяясь. — Тинки уже думала, что Рождество проспали. — Мы? — уточнила Гермиона, приглаживая волосы. — Или конкретно я? — Хозяин Драко уже давно внизу, — доверительно сообщила Тинки. — Ходит по гостиной и ругается на ленточки. Говорит, что «они атакуют с потолка». Гермиона засмеялась — тихо, но от души. — Ленточки атакуют? Это звучит как очень сложное тёмное искусство. — Тинки пробовала объяснить, что гирлянды не враги, — вздохнула эльфийка, — но хозяин Драко сказал, что на них нельзя полагаться. Они шевелятся подозрительно. Гермиона представила Драко, в полном достоинстве наследника древнего рода, стоящего под ветвями омелы и подозрительно щурящегося на мерцающие золотые ленты, и смех сам вырвался наружу. — Я сейчас спущусь, — сказала она, вставая. — Спасибо, Тинки. Эльф чуть помялась на пороге. — Мисс Гермиона… — начала она осторожно. — Тинки положила ваш подарок под дерево. Тот, который вы сказали, что «для Тинки, но если она скажет, что не нужен — вы всё равно заставите». Гермиона смутилась. — Ну… да. Это он. — Тинки… — она опустила взгляд, уши дрогнули, — Тинки не знает, правильный ли это подарок. — Это сюрприз, — мягко ответила Гермиона. — А сюрпризы не бывают «правильными» или «неправильными». Они просто такие… какие есть. Тинки задумчиво кивнула, как будто запомнила это как важное магическое правило, и исчезла с лёгким хлопком. Гермиона, оставшись одна, глубоко вдохнула, подошла к окну и отодвинула шторы. Снег за стеклом был почти ослепительно белым. Лёгкий ветер срывал с ветвей мелкие искорки инея, и они кружились в воздухе, как медленные, ленивые звёзды. Где-то там, под этим снегом, всё ещё лежала могила Нарциссы, когда-то осквернённая. Где-то в памяти — чужая кровь на камне, чёрные буквы проклятия на белой плите. Она позволила себе на секунду об этом подумать. Ровно одну. Потом закрыла шторы и пошла вниз.

***

Гостиная выглядела так, будто дом сам решил, что ему надоело быть только памятником. Посреди зала до потолка тянулась огромная живая ёлка — высокая, симметричная, с пушистыми ветвями. На неё были навешаны золотые и серебряные шары, старинные стеклянные игрушки с тонкими трещинками в лакировке и пара, явно сделанная, своими руками (Гермиона узнала почерк Молли — вязанные мини-свитерки с буквами «H» и «D»), а между ветвями лениво переливались гирлянды, которые действительно шевелились… подозрительно. Под ёлкой лежали подарки — аккуратными стопками, кучками и хаотичными горками. Бумага шуршала, банты поблёскивали, и от всего этого шла такая тихая, плотная радость, что в груди у Гермионы потеплело ещё до того, как она увидела его. Он стоял к ней спиной, в тёмной рубашке, с закатанными до локтя рукавами. Волосы — чуть растрёпанные, без идеальной гелевой гладкости. В руках — какая-то тонкая золотая лента, которая упорно не желала завязываться в бант и вместо этого обвивалась вокруг его пальцев, как живой змей. — Ты проигрываешь, — спокойно сказала она. Он вздрогнул, обернулся — и какое-то совсем короткое мгновение в его взгляде было то самое: читаемое только ей тепло, та мягкость, о которой он, скорее всего, до сих пор никому не признавался. — Я веду переговоры, — поправил он. — Она не согласна с условиями договора. Лента в этот момент с характерным шорохом соскользнула с его руки, обвилась вокруг его запястья и мигнула золотым. — Видишь? — Гермиона подошла ближе. — Она явно за меня. — Это не честно, — проворчал он, чуть наклоняясь, чтобы поцеловать её в висок. — У тебя врождённый талант договариваться даже с неживой магией. — С некоторыми представителями живой мне тоже удалось, — отозвалась она, мягко освобождая его руку из золотого плена. Он усмехнулся краем губ. — Вот этим некоторым до сих пор не ясно, кто в этом договоре выиграл. — Определённо не ты, — сказала она, посмотрев на весь зал. — Посмотри на это. Твои аристократические предки перевернулись бы в фамильном склепе, увидев, сколько тут золота, зелени и… носков. У камина действительно висели носки — тёплые, с оленями, с изображением рождественских гномов (это, несомненно, был подарок Джорджа) и один, самый большой, с вышитым «Т». — Носки — это трагедия, которая произошла, когда Тинки узнала про традиции, — тяжело вздохнул Драко. — Она сказала, что если в доме нет носков над камином — Рождество может отмениться. А я не хотел рисковать. И зачем только Джордж рассказал ей об этом. Он только начал мне нравиться. — Благородно, — серьёзно кивнула Гермиона. — Спасти Рождество, пожертвовав эстетикой. — Я уже давно жертвую эстетикой, — хмыкнул он, бросив быстрый взгляд на свой свитер, который был на Гермионе. — Например, когда позволяю тебе воровать мою одежду. — Она на мне смотрится лучше, — спокойно ответила Гермиона. Он хотел возразить, но передумал, просто улыбнулся. — Спорить с тобой в Рождество — плохая идея. — В любое, — заметила она. Потом посмотрела на гору коробок. — Итак. Что у нас по плану? — План простой, — сказал Драко, отступая на шаг назад и оглядывая хаос под ёлкой с выражением, будто собирался вступить в бой. — Сначала мы героически выживаем нападение подарков от Уизли — я видел коробку от Молли, она подозрительно тяжёлая — потом ты притворяешься, что тебе не страшно открывать пакет от Джорджа, потом мы оба делаем вид, что не знаем, куда девать очередной шарф от Анджелики из «Твилфитт и Таттинг», а потом… — А потом? — подсказала она, приподняв брови. — А потом ты наконец узнаёшь, насколько безнадёжен твой вкус в мужчинах, когда откроешь мой подарок, — без тени смущения произнёс он. Она усмехнулась. — Смелое заявление. Учитывая, что я уже живу с тобой. Он наклонился ближе, шепнув почти у её губ: — На этом этапе уже поздно. Она всё-таки рассмеялась, и дом, казалось, тоже стал чуть светлее.

***

Подарки от Уизли действительно были испытанием. От Молли — огромное, тяжёлое, до абсурда тёплое одеяло, связанное так, будто оно могло выдержать не только холод зимы, но и легкий конец света. К нему прилагалась записка: «Драко, я не знаю, какая у вас там система отопления, но если она такая же, как во всех старинных поместьях, — укутай Гермиону немедленно». Гермиона читала вслух, давясь от смеха, а Драко комментарии проигнорировал, но одеяло развернул и почему-то не убрал в шкаф, а оставил на спинке дивана, где оно тут же стало выглядеть как часть интерьера. От Джорджа — коробка с надписью: «Не открывать трезвым». — Мы это отложим на после вечернее саморазрушение, — твёрдо сказал Драко, ставя её на дальнюю полку. — Я не намерен переживать очередной приступ всепоглощающих гномов до обеда. От Поттеров — аккуратная книжка для Гермионы («Магические паттерны рун») и набор роскошных зелено-серых перьевых ручек для Драко с запиской Гарри: «Чтобы ты хотя бы писал красиво, раз уже умничаешь». — Это попытка примирения или объявление войны? — задумчиво спросил Драко, перебирая ручки. — Зная Гарри — и то, и другое, — ответила Гермиона. Тинки раскрыла свой подарок под камином с таким видом, будто держала сундук с древними артефактами. Внутри был аккуратно сложенный маленький костюмчик с вышитым на нем буквой «Т», набор блестящих медных формочек для печенья и мягкий шерстяной шарфик цвета топлёного молока. — Тинки… — Гермиона объяснила заранее, как это всё устроено, — это подарок. Мы не дарим тебе одежду что бы, освободить и выгнать. Мы очень рады что ты здесь и ты свободный эльф. Ты сама можешь решать что тебе делать и где находиться. Эльфиха прижала фартук к груди, глаза её заблестели. — Мисс Гермиона… — голос дрогнул. — Никогда… никто… — Никто не дарил тебе подарок? — подсказал Драко, чтобы не допустить инфраструктурного слезопрорыва. — Вот видишь, Грейнджер, ты нарушаешь многовековые традиции. — К счастью, — ответила она. Тинки всхлипнула, быстро шмыгнула носом и, прежде чем кто-то успел остановить, подбежала к Гермионе и обняла её за колени. — Тинки очень рада, что мисс Гермиона живёт здесь, — прошептала она. — Дом стал… намного теплее. Гермиона наклонилась, осторожно погладив её по плечу. — Я тоже рада, Тинки. Драко в это время делал вид, что рассматривает ёлочные шары. Челюсть у него была напряжена, взгляд — слишком сосредоточен для простого анализа стеклянной Снитч-подвески. — Ты делаешь вид, что не растроган, — заметила Гермиона. — Я делаю вид, что в моём доме до сих пор нет гриффиндорских влияний, — буркнул он. — Безуспешно, как ты понимаешь. Она улыбнулась. — Привыкай. — Уже, — отозвался он, и в этом одном слове было столько тихой правды, что она решила пока не дразнить его дальше.

***

Его подарок она открывала последним. Он был завернут слишком аккуратно — тонкая тёмная бумага, серебряная лента, магическая печать, которая вспыхнула и исчезла, как только она провела по ней пальцами. Внутри оказалось две вещи. Первая — тонкая золотая цепочка с крошечной подвеской в форме звезды. Не яркой, не кричащей, с тонкой россыпью камней — небольшая, аккуратная, с едва заметной выгравированной на обратной стороне буквой «Э». — Это… — она не сразу нашла голос. — Да, — сказал он. — Этамин. Она провела пальцем по металлу — магия откликнулась лёгким, почти неощутимым теплом. — Она будет реагировать? — На твои всплески, — кивнул он. — Чтобы если тебе станет плохо, а я в другом конце дома, — я всё равно это почувствовал. Она подняла на него взгляд. — Ты сделал мне… артефакт контроля магической болезни? На Рождество? — Я знаю, звучит романтично, — сухо отозвался он. — Но если выбирать между драгоценностями и тем, чтобы ты не падала на пол, — я выберу оба варианта. Она усмехнулась сквозь подступивший к горлу ком. — Учитывая, что ты не любишь, когда я валяюсь без сознания… логично. — Я вообще не люблю, когда ты где-то без меня, — сказал он. — Особенно на полу. Она молча развернулась к нему спиной и подняла волосы. — Наденешь? Он застегнул застёжку осторожно, почти бережно, как будто боялся сломать что-то не в металле, а под кожей. Кончики его пальцев коснулись её шеи, и магия цепочки откликнулась мягким, едва уловимым пульсом. Гермиона закрыла глаза на секунду — просто чтобы запомнить это ощущение: его руки, его дыхание возле уха, тихий скрип половиц, тепло камина. — Спасибо, — сказала она, не оборачиваясь. — Это только половина, — напомнил он. Вторая часть подарка лежала под цепочкой — плоская, тяжёлая коробка. Она подняла крышку — и ахнула. Внутри был аккуратно переплетённый том — её собственный. Точнее, то, что когда-то было её черновиками, заметками, отрывками исследовательских работ. Страницы с неровными полями, исписанными мелким почерком, схемами, формулами, пометками вроде «проверить позже», «спросить Минерву», «это может сработать». Теперь всё это было собрано, переплетено в один толстый, красивый том с тиснением «Гермиона Грейнджер. Исследования и заметки. Том I». — Ты… — она провела пальцами по корешку. — Ты шпионил в моих бумагах. — Это не шпионаж, — возразил он. — Это спасательная операция. Ты топила свои гениальные идеи в хаосе. Я просто… достал их на поверхность. — Том первый? — переспросила она. — Учитывая, как ты пишешь, — он чуть улыбнулся, — это минимум трилогия. Она не выдержала — повернулась и поцеловала его так, что все вопросы про шпионаж, организацию бумаги и этику магического книгопечатания временно потеряли актуальность. Снаружи, за окнами, снег продолжал падать — тихо, густо, будто мир решил на один день притвориться спокойным. Внутри дома было тепло. И почти спокойно. Почти.

***

Подарки закончились слишком рано — так всегда происходит, когда хорошее время концентрируется вокруг ёлки. На столике рядом выросла горка бумаги, ленточек и коробок. Тинки унесла часть в кладовую, часть — на кухню, где уже пахло чем-то ароматным, пряным, с корицей и жареным мясом. Они сидели на ковре перед камином, опираясь спинами на диван, и какое-то время просто молчали. В этой тишине не было неудобства — только редкое, дорогое ощущение: можно ничего не говорить, и тебя всё равно слышат. — Знаешь, — тихо сказала Гермиона, глядя на огонь, — если бы мне кто-то на седьмом курсе сказал, что я проведу Рождество в Малфой-мэноре… — Ты бы испепелила его взглядом? — подсказал Драко. — Я бы отправила его к мадам Помфри провериться на здравомыслие, — уточнила она. — А теперь? Она посмотрела на него. — Теперь я просто очень рада, что никто не спросил тогда. Он выдержал её взгляд, потом чуть отвернулся к огню — и она заметила, как уголок его губ дрогнул, будто он держался, чтобы не улыбаться слишком открыто. — Я тоже, — сказал он. — Хотя моему прошлому «я» тоже понадобилась бы помощь специалистов, если бы ему показали сегодняшнюю картину. — Драко Малфой, добровольно поощряющий эльфу на тему рождественских носков, — согласилась она. — Да, это серьёзная травма для любой версии тебя. — Замолчи, — попросил он, но без малейшей угрозы. Они ещё немного посмеялись, ещё чуть-чуть помолчали — пока Гермиона не заметила краем глаза что-то странное. Под ёлкой, в глубине, чуть отодвинутый от основной россыпи подарков, стоял аккуратный свёрток. Простая тёмно-зелёная бумага, чёрная восковая печать без герба, только маленький символ — круг, перечёркнутый диагональной линией. Как будто… кто-то не хотел слишком афишировать свою отправку. — Это что? — спросила она. Драко, бросив взгляд в ту же сторону, тут же напрягся. Его плечи чуть расправились, лицо стало жёстче, взгляд — закрытым. — Не знаю, — сказал он слишком быстро. — Ты точно не знаешь? — Я не помню, чтобы это сюда ставил, — сухо произнёс он. Гермиона прищурилась. — Но ты его видел. — Я видел слишком много подозрительных вещей в своей жизни, — отрезал Драко. — Этот свёрток занимает скромное место в списке. — Имя на нём есть? Он помедлил. — Да. — И чьё же? Он сжал челюсть. — Моё. Она поднялась на колени, подползла ближе к ёлке, осторожно вытянула свёрток. Бумага была холодной, чуть шершавой на ощупь, как будто её держали в очень холодных руках. Она перевернула — на верхней стороне действительно было выведено: «Драко». Почерк был знаком. Тонкие, уверенные линии, лёгкий наклон, чуть поджатые буквы «р». — Это… — она вдохнула. — Блэйз. Он закрыл глаза на секунду. — Похоже, что да. Тишина в комнате изменилась. Она стала плотнее. Даже огонь в камине, казалось, стал потрескивать тише. — Когда он… — начала Гермиона. — Дата отправки не указана, — хрипло ответил Драко. — Совиная почта иногда разносит старые письма, если они попали в магический сбой. Я не знаю. Он говорил правильно. Логично. Но в голосе звучало то, что она уже давно научилась в нём распознавать: страх. Не перед письмом. Перед тем, что в нём может быть. — Ты хочешь, чтобы я его открыла? — мягко спросила Гермиона. — Я хочу… — он замолчал, подбирая слова. — Я хочу, чтобы оно исчезло. — Но… — — Но я знаю, — глухо сказал он, — что если мы его сожжём, я буду думать о нём до конца жизни. Она кивнула. — Тогда давай сделаем так, — предложила она. — Ты садишься. Я открываю. Если станет… слишком, — ты говоришь, и мы останавливаемся. — Это письмо, Гермиона, — сухо заметил он. — Оно не начнёт на меня кричать. — Ты плохо знаешь Блэйза? — спросила она. Он выдохнул через нос, устало и чуть смешно. — Ладно. Они переместились на диван. Драко сел чуть боком, так, чтобы видеть её и свёрток, но не видеть ёлку, камин, весь этот уют, который вдруг стал хрупким, как стеклянная игрушка. Гермиона аккуратно вскрыла печать. Внутри было два предмета. Письмо. И небольшой предмет, завернутый в мягкую ткань. Она первым делом развернула письмо. Бумага была плотной, хорошей, чуть желтоватой. Чернила — насыщенные, почти чёрные. Голос Блэйза, даже без звука, читался с первой строки. «Малфой. Если ты читаешь это — значит, совы всё такие же идиоты, как и люди, и доставляют письма не тогда, когда их ждут. Что удивительно точнее, чем хотелось бы. Я не собираюсь писать пафосную чушь вроде “если ты читаешь это, значит, я мёртв”. Если я мёртв — то это мои проблемы, а твои начинаются только тогда, когда ты опять во всем винишь себя. Так что, для начала: перестань. Я серьёзно. Я знаю, что ты сейчас сидишь, сжимаешь челюсть, делаешь этот свой идиотский вид “меня это не касается”. Очень касается. Поэтому читай дальше.» Гермиона непроизвольно посмотрела на Драко. Он действительно сидел, сжимая челюсть. — Он тебя слишком хорошо знал, — тихо сказала она. — Продолжай, — попросил он, не поднимая взгляда. Она перечитала строки и продолжила вслух. «Ты всегда был катастрофой в одном простом навыке — в умении говорить. Нет, заклинания ты произносишь прекрасно, к этому у меня претензий минимум. Я про другое. Ты не умешь говорить, когда важно. Ни тогда, когда тебе было восемнадцать и ты стоял в зале суда, сжавшись так, будто сейчас тебя будут бить. Ни позже, когда сидел в поместье и смотрел на могилу матери, как будто мог своим молчанием вернуть её. Сейчас, я почти уверен, ты тоже молчишь. Есть одна гриффиндорская ведьма (да, та самая, которую ты на четвёртом курсе называл всеми ругательствами на свете, а потом смотрел на неё так, будто она была единственным окном в нормальный мир), которой ты должен был сказать правду намного раньше, чем начал сочинять какие-то звездные псевдонимы. Ты правда думал, что сможешь спрятать от меня свои глупости?» — Он знал, — выдохнула Гермиона. — Конечно, знал, — глухо сказал Драко. — Он всегда знал больше, чем нужно. Она почувствовала, как слова в письме становятся чуть другой температуры — под шутками проступает что-то более серьёзное. «Я не буду читать тебе лекции о честности — я всё-таки Забини, а не Грейнджер. Но скажу одно: если ты до сих пор прячешься за чужой звездой и думаешь, что так защищаешь её — ты идиот. Ты всегда был хорош в разрушениях. Попробуй хоть раз в жизни что-то не разрушить. Например — своё единственное нормальное чувство.» Гермиона ощущала, как каждая фраза ложится в комнате, как ещё один тяжёлый, но удивительно тёплый плед. Блэйз ругался, язвил, подкалывал — но между строк читалась забота. Острая, до боли честная. Она перевела взгляд на следующую часть. «Если всё сложится худшим образом, и ты получишь это письмо уже после того, как я ввяжусь в очередную глупость (ты знаешь, у меня талант), у меня к тебе пара просьб: 1. Не дай им снова превратить тебя в оружие. Ты не предмет. 2. Не давай никому осквернять память Нарциссы. Этой удивительно тонкой и сильной женщины. Уж поверь мне, Малфой, она стала примером стойкости и храбрости даже за пределами Великобритании. 3. Если Грейнджер окажется достаточно сумасшедшей, чтобы захотеть быть рядом с тобой — не отталкивай. Я серьёзно, Драко. В этом мире не так много людей, которые видят в тебе что-то кроме фамилии. Один из них пишет тебе это письмо. Другой, возможно, сейчас читает его вслух. » Гермиона запнулась. Голос сорвался. Драко тихо выдохнул. — Читай до конца, — попросил он. Она кивнула, хотя он на неё не смотрел, и дочитала последние строки: «А теперь — с меня хватит сентиментальности. Если ты будешь реветь над этим письмом, я, наверное, где-то там, в небесном “Слизерин-лаундже”, подавлюсь своим виски. Внизу — маленькая штука. Называется “осколок”. Я расскажу тебе о нём, если мы увидимся после Рождества. Если нет — считай, это мой последний идиотский подарок. Не умирай раньше времени. И если у тебя будет шанс быть счастливым—не провали его Малфой. Я знаю, что ты умеешь. Б.» Точка в конце была чуть размазанной — будто он на секунду замешкался, прежде чем отнять перо. Гермиона опустила письмо на колени. В комнате было так тихо, что слышно, как потрескивает смола в камине. Драко сидел, уставившись в одну точку. Плечи напряжены, пальцы сжаты в кулаки так, что костяшки побелели. — Он знал, — наконец сказал он. Голос был хриплым. — Он всё знал заранее. — Он знал тебя, — мягко поправила Гермиона. Она потянулась к свёртку, который лежал под письмом. — Может, не стоит… — начал Драко. — Он хотел, чтобы ты это увидел, — напомнила она. — И я… рядом. Она развернула ткань. Внутри лежал небольшой, неправильной формы камень — чёрный, матовый, с тонкими серебристыми прожилками. На первый взгляд — просто осколок какой-то породы. Но стоило Гермионе взять его в руку, как воздух в комнате чуть дрогнул. Камень был холодным. Но в глубине — будто шевелилось что-то живое. — Чувствуешь? — прошептала она. Драко поднял голову. — Магия, — сказал он. — Слоистая. Старая. Как у родовых артефактов. — Возможно, это часть чего-то большего, — предположила Гермиона. — Или… ключ. Она протянула камень ему. — Возьми. Он помедлил. Потом всё-таки вытянул руку и коснулся пальцами осколка. Мир взорвался светом. Не ярким, не белым — а странным, зелёно-золотым, похожим на вспышку воспоминания в Омуте. Комната вокруг них растворилась, огонь в камине вытянулся в одну линию, ёлка стала лишь тенью. На мгновение Гермиона почувствовала — не свои эмоции. Чужой смех. Запах табака и дорогого виски. Звон стекла. Шорох шагов по мокрому камню. И короткую, резкую вспышку боли — не той, что убивает. Той, что предупреждает. А потом всё обрушилось обратно. Она закашлялась, хватая воздух. Драко сжал камень так сильно, что серебристые прожилки вспыхнули, потом погасли. — Блэйз, — выдохнул он. — Это… была его память. Гермиона подняла на него взгляд. В его глазах ещё отражался тот странный свет. — Похоже, — сказала она медленно, — он всё-таки решил оставить тебе не только письмо. Они сидели рядом, на диване, среди шуршащей бумаги и ленточек, под ёлкой, в поместье, который когда-то был тюрьмой, а сейчас пытался быть домом. За окном шёл снег. В камине трещали дрова. А между ними — на ладони Драко — лежал маленький чёрный осколок, в котором шевелились чужие тени. Праздник всё ещё шёл своим ходом. Но где-то в глубине этого Рождества уже мягко, но неотвратимо поворачивалась новая ниточка — та, что вела не к подаркам, а к ответам. И к тем, кто не собирался оставлять мёртвых в покое.