Пять ударов ее сердца...

Дождь начался ещё по дороге, но Гарри почувствовал его не сразу. Он бежал так, как будто тело отделилось от головы: ноги сами выбивали ритм по мокрому асфальту, мышцы работали, дыхание рвалось из груди хрипами, а мысли отставали где-то далеко позади, запутавшись в одном-единственном, бессмысленно повторяемом слове: дом, дом, дом, дом. Улицы слипались в сплошную темно-серую полосу. Фонари расплывались жёлтыми кругами в мокром воздухе, машины были просто силуэтами, окна домов — прямоугольниками чужих жизней. У кого-то горел свет в гостиной, кто-то закрывал шторы, кто-то ставил чайник. У него в голове стояла лишь одна картинка: кухня. Тёплый свет. Джинни у плиты, в старой, заляпанной фартуком футболке, с закатанными рукавами. Потянутая спина, рыжие волосы, собранные в хвост. Детская погремушка на столе. Пар от кастрюли с супом. Её взгляд через плечо, когда он входит — слегка прищуренный, тёплый, с этим «Ну наконец-то», от которого всегда становилось легче дышать. Дом был единственным местом, где война казалась прошлым временем. Он верил в это. Он позволил себе поверить. На перекрёстке кто-то крикнул его имя, но он не обернулся. В ушах стучала кровь. Под ногами булькали лужи. Он увидел дом внезапно — как бывает, когда резко выходит солнце из-за тучи: привычный фасад, маленький садик, крыльцо, оконные рамы. Всё на своих местах. Кроме одного. Дверь. Она была открыта. Нет — не просто приоткрыта, не оставлена нечаянно, не неплотно прикрыта на спехе. Она была открыта так, как открывают, когда выбивают: резко, с мясом, со звуком трескающегося дерева. Замок висел, вывернутый наружу. Дерево вокруг него было раскрошено. Гарри почувствовал, как что-то тяжёлое и холодное проваливается внутри. Как будто вместо груди у него был тонкий лёд — и он треснул. Он даже не помнил, как преодолел последние шаги. То ли влетел на крыльцо, то ли взлетел, то ли просто оказался там — в дверном проёме, перед этим чёрным, беззвучно орущим ртом дома. Запах ударил в лицо первым. Не запах тушёных овощей, не кофе, не детского крема, не тёплой древесины пола. Запах магии. Тёмной. Свежеиспользованной. С этой сладковато-металлической нотой, от которой в животе тут же поворачивалось всё, а по коже бежали мурашки. Запах крови. Горелой ткани. Страха. Этот запах навсегда был для него запахом ночи, когда умирали люди. Он остановился. На одну долю секунды. Этой доли хватило, чтобы мир стал очень ясным: каждый звук, каждое изменение воздуха, каждый отсвет. Где-то в глубине дома что-то ещё звенело — возможно, недавно сработавшее заклинание. На лестнице скрипнула доска, но не от шага — от того, что дом оседал. Без мыслей, в каком-то чистом, животном «надо», он шагнул внутрь. Пол в коридоре был в грязи. Грязь была чужой: тяжёлые, глубокие следы мужских ботинок, размазанный глинистый след, тёмные пятна. Чуть дальше по стене — обгоревшее пятно от попавшего туда заклинания: кирпичная кладка вокруг него почернела, края ещё чуть светились тусклым, умирающим светом. Их было несколько, подумал он медленно, как в чужой голове. Они не прятались, они шли открыто. Они даже не боялись шуметь. На вешалке висела его куртка. Рядом — куртка Джинни. Рукав её чуть соскользнул с крючка, свисал вниз, едва не касаясь пола. Смотрелось так, будто она торопливо хватала одежду, но не успела. Гарри провёл пальцами по этому рукаву кончиками пальцев. Ткань, как ему казалось, была ещё тёплой. Он сделал вдох. Глубокий. И крикнул: — ДЖИННИ! ДЖИННИ! Голос отразился от стен, прошёл по коридору, заглянул во все углы — и не встретил нигде ответа. Дом на Гриммо 12 молчал. Это молчание было худшим ответом. Он пошёл дальше. Не бегом. Не шагом. Это было что-то среднее, рывками — то останавливаясь, то срываясь вперёд, держась за стену, когда казалось, что ноги вот-вот подогнутся. Гостиная была похожа на перевёрнутую коробку. С дивана сорваны подушки, журнальный столик завален на бок, книги со стеллажа раскиданы по полу. Одна из фоторамок валялась стеклом вниз — Гарри машинально перевернул: они втроем на пикнике, Джинни смеётся, закинув голову назад, волосы рассыпались по плечам. Стекло треснуло поперёк её лица. По ковру через комнату тянулась полоса тёмного цвета. Не очень широкая, но плотная. Не капли, а как будто кто-то переворачивался, полз, оставляя за собой след. Кровь. Гарри почувствовал, как пальцы на палочке окончательно онемели. Он пошёл по этому следу. Каждый шаг по ковру был как шаг по чьей-то ране. Коридор. Стена с детскими рисунками — марающийся от крови угол одного листа с кривым солнцем и домиком. Деревянный солдатик, валяющийся на полу. Задёрнутая наполовину штора, которую, кажется, кто-то пытался сорвать — и не успел. Все эти детали фиксировались где-то на краю сознания. А в центре было только одно: дверь спальни. Она была распахнута. Замок выбит — так же, как у входа. Одна петля держала дверь, вторая сломалась, нижний угол рамы тёрся об пол, оставляя царапину. Гарри уже делал шаг внутрь, когда услышал звук. Его разорвал не крик, не заклинание, не стон. Тихий, рваный всхлип. Он застыл. Сердце на миг перестало биться. Звук доносился из угла, слева. Там, где стоял старый, потрёпанный комод и массивный, когда-то парадный сундук, который Джинни упрямо отказалась выкидывать — «пригодится, Гарри, там столько места». Обычно на нём лежала стопка белья, пара книг, иногда детские игрушки. Сейчас всё это валялось на полу. Сундук был чуть сдвинут. Из узкой щели между ним и стеной тянулись две маленькие ручки. Дрожащие. Сцепившиеся в кулачки так сильно, что костяшки побелели. Потом — всхлип опять. Рваный вдох. Без слов, без осмысленного звука — просто короткий, отчаянный крик маленького человека, который слишком мал, чтобы позвать по имени, но уже достаточно понимает, что происходит что-то страшное. Гарри подпрыгнул к сундуку, ухватился за крышку. Дерево было тяжёлым, старым, плохой металл петли заскрипел, но поддался. Он отодвинул сундук в сторону так резко, что тот оставил борозду на полу. Ребёнок свернулся клубком у стены. Лицо — мокрое, ладошки втиснуты в рот, глаза огромные, красные, не мигающие. Губы ободраны, плач пересох, превратился в беззвучные рывки груди. Гарри наклонился, подхватил его. Тело малыша прилипло к нему, как присоска: ручки тут же обвились вокруг шеи, маленькие пальцы впились в мантию так, будто могли прорвать ткань и кожу, добраться до костей. Лицо уткнулось ему в ворот, горячее, мокрое. Малыш не говорил. Он только издавал эти глухие, рваные, скользящие по низу груди звуки — как щенок, которого заталкивают в коробку и несут туда, где он никогда не был. Гарри прижал его к себе так, как не прижимал никогда. Почувствовал, как по спине малыша ходит дрожь — мелкая, непрекращающаяся, как у человека на сильном морозе. — Тише… — выдохнул он, даже не понимая, что говорит. — Тише… я здесь… Я здесь теперь, добавил он в мыслях, и эта мысль пронзила, как игла. Когда уже поздно. Когда… Он хотел стоять так вечно. Держать этого маленького, живого, горячего человечка и не отпускать, пока мир не перестанет идти кругом. Пока кто-нибудь не скажет, что это ошибка, что он не туда примчался, что сейчас вывернут время вспять. Но взгляд уже краем глаза цеплялся за другое. За ковёр. За кровать. За тот самый след. За то, что лежало там, где заканчивалась кровавая линия. Он чувствовал — прежде, чем увидел. Каждый нерв в теле, каждый инстинкт, всё, чему его научила война — всё одновременно завопило внутри: не смотри. Не подходи. Не надо. Останься в этой точке, в этом углу, с этим тёплым, рыдающим грузом на руках, и пусть весь мир сгорит, но для тебя — нет. Просто не делай этот шаг. Он сделал. Потому что уже не было выбора. Гарри опустил ребёнка на пол аккуратно, как хрупкую вещь. Малыш тут же попытался вцепиться обратно, тянул руки, всхлипывал, губы дрожали. Гарри на секунду зажмурился, сердце перевернулось, но он всё-таки отцепил от себя тонкие пальцы. — Прости, — прошептал он ему — так тихо, что сам едва услышал. — Я… вернусь. Он не знал, вернётся ли. Он не знал, что будет через минуту. Но он развернулся. Кровать была сдвинута, покрывало свисало на пол. Подушка завалилась на край. Один край простыни был сброшен, будто за него хватались в падении. Около прикроватной тумбочки валялась разбитая кружка — осколки, пятна чая, расплывающиеся по полу, окрашенные кровью в грязноватый цвет. Она лежала между кроватью и дверью. Как будто пыталась добежать. Не театрально, не красиво — без всякого «как в книгах». Откинутая, тяжёлая, неаккуратно распластанная, как падают живые люди, когда их перебивает в бегу выстрел. Рыжие волосы были разбросаны по ковру. Некоторые пряди прилипли к свежему, ещё не успевшему высохнуть пятну крови. Некоторые зацепились за край тумбочки. Лицо… Сначала он на него не посмотрел. Глаза отказывались подниматься выше линии подбородка. Он видел только губы. Они были приоткрыты. Словно в середине вдоха. Словно она хотела что-то сказать — возможно, его имя, возможно, имя ребёнка, возможно, просто «нет» — и не успела. Гарри опустился на колени. Колени ударились о пол, боль врезалась в кость, но не дошла до сознания. Он протянул руки, взял её под плечи, повернул к себе. Голова безвольно откинулась, волосы посыпались на его руки, на грудь, пальцы. Вес тела был неправильным — лишённым собственного тонуса, мёртвый вес всегда узнаётся сразу, даже если никогда до этого его не держал. Он увидел её лицо. И всё. Мир развалился. Это было всё то же лицо, которое он целовал утром. Всё то же, которое видел сонным, рассерженным, смеющимся, вспыхивающим, когда она швыряла в него кухонным полотенцем, уставшим, когда она молча сидела на кухне ночью, грея руки о чашку чая. Все те же веки, те же ресницы, тот же нос, те же разбросанные веснушки. Только вот из них исчезло что-то. То, что делало её Джинни. Она была слишком спокойной. Слишком неподвижной. В этом спокойствии не было отдыха — только окончательность. — Джин… — сорвалось у него. Имя вышло из горла так, будто он им порезался. Он прижал ухо к её груди. Туда, где всегда слушал её, когда она засыпала у него под рукой, там, где улавливал быстренькие, радостные удары, когда впервые узнал, что она беременна, там, где чувствовал, как всё успокаивается, когда она наконец-то засыпала после особо тяжёлых дней. Ничего. Не было не то, чтобы слабого удара — не было самого намёка на звук. Только его собственное дыхание, срывающееся на всхлипы, и гудение в ушах. Он задержал дыхание. Словно думал: если перестанет дышать сам, услышит её. Пустота. Гарри перевёл ладонь к её шее. Пальцы нащупали кожу. Холодноватую. Уже не ту теплоту, которую он знал — не эту живую, родную, домашнюю, а чужой, стеклянный холод. Пульса не было. Он не понял этого сразу. Просто сидел так, с пальцами на её сонной артерии, и ждал. Одной секунды. Другой. Третьей. Ничего. А потом до него дошло. И мир провалился окончательно. — Нет… — выдохнул он. Сначала тихо. Почти спокойно. — Нет. Он не сказал «такого не бывает». Он слишком хорошо знал, что бывает всякое. Но в самом слове «нет» было отчаянное, безнадёжное торгование: как ребенок, который отодвигает от себя битую игрушку, не желая признавать, что она сломалась. Он потянул её к себе. Присел ближе, обнял за плечи, прижал к груди. Тело было непослушным. Голова снова откинулась, склонилась ему на плечо, волосы, пахнущие шампунем и корицей, щекотали щёку. — Джинни, вставай, слышишь? — голос треснул. — Вставай. Хватит. Вставай. Он начал покачиваться — вперёд-назад, как будто убаюкивал не её, а себя. — Ты просто… ты просто упала… — слова вырывались рвано. — Ты… тебя оглушило… так уже было. Помнишь? От чар. В отделе. Ты… ты уже лежала так. А потом пришла в себя. И смеялась. И говорила, что… Он захлебнулся. В горле было сухо, как будто он проглотил горсть пепла. Глаза жгло. Он посмотрел вниз — на рану. Заклинание ударило ровно, как в учебнике. Ни разброса, ни неуверенности. Тёмное пятно. Под ним всё — разорвано. Он видел достаточно тел на войне, чтобы знать, что обратно это не сложить. Ни чарами, ни руками. Его Джинни убили так, как убивают мишень. — Ты не… не оставляй меня так, — сказал он ей, уже не пытаясь играть в отрицание. Голос шёл куда-то сам, минуя мозг. — Ты не имеешь права. Мы договорились, помнишь? Ты говорила, что если кто-то ещё посмеет сунуться в наш дом с палочкой, ты сама ему голову оторвёшь. Он попытался усмехнуться, но губы дрогнули. — Ты должна… была выжить, чёрт возьми. Ты — Уизли. Вы упрямые. Вас не так просто убить. Ты должна была стоять, ругаться, швырять в меня чем-нибудь. Кричать, что я зря так поздно прихожу, что я слишком много работаю, что я опять забыл мусор вынести. Ты должна была стареть со мной. Он уткнулся лбом ей в плечо. Откуда-то из глубины поднялось рыдание — сначала тихое, спрятанное, потом всё больше, сильнее, пока не превратилось в настоящий, рвущий, глухой вой. — У нас же… у нас Джеймс… — выдавил он, захлёбываясь. — Ты не можешь его так… оставить. Ты не можешь оставить меня… одного… с этим… В голове вспыхивали обрывки: Она смеётся, запихивая в духовку слишком много хлеба. Она стоит во дворе, подбрасывая малыша в воздух, а тот визжит, размахивая ручками. Она наклоняется над коляской, волосы падают вперёд, ребёнок тянет их, а она смеётся: «Ай-ай-ай, не дерись с мамой!» Она сидит на кухне, уставшая, но довольная, и говорит: «Ну всё, Поттер, кажется, мы наконец-то живём нормально». Нормально. Это слово сейчас звучало как издёвка. — Я обещал тебе нормальную жизнь, — прошептал он, голос сорвался. — Помнишь? На похоронах… на всех этих бесконечных похоронах. Я говорил: «С этим всё. С войной покончено. Будет дом. Будет семья. Будет… будет тихо». Он всхлипнул, так резко, что укололо в груди. — Я соврал. Я ничего не смог. Я привёл это обратно в дом. Я отпустил тебя в обычный день, как всегда, с шуткой, с поцелуем в висок… и не вернулся вовремя. Я… опять… не… успел… Каждое слово шло сквозь зубы, как песок. Всё внутри застывало от ощущения дежавю: сколько раз он уже сидел рядом с кем-то, кто был ему жизненно дорог, и говорил «прости», когда было уже поздно. Сколько раз клялся, что в следующий раз всё будет по-другому. Но войну не интересовали его клятвы. Он поднял голову, посмотрел ей в лицо. Глаза по-прежнему были полуоткрыты — чуть-чуть. Веки дрожали только от его касания, ресницы отбрасывали тонкие, неряшливые тени. Он протянул руку, аккуратно провёл пальцами по её векам, закрывая. Так делали в морге. Так делали в больнице Святого Мунго. Так делали в Хогвартсе, когда выносили из Большого зала тела. Он ненавидел этот жест. Он никогда не хотел делать его ей. — Спи, — сказал он, хотя понимал, что она не спит. — Если там, куда ты ушла, есть хоть что-то… пусть оно будет лучше этого. Слёзы снова пошли потоком. Тихо, по щекам, капая ей на лицо. Смешивались с уже высохшими полосками крови у виска. Он поцеловал её в лоб. В губы. В каждую веснушку, до которой мог дотянуться. — Я не знаю, как сказать сыну, — прошептал он ей в волосы. — Не знаю, как объяснить ему, что мама не вернётся. Не знаю, как самому вставать утром и делать вид, что есть какой-то смысл в завтра. Он закрыл глаза. Стиснул зубы. Где-то рядом зашевелился ребёнок, захныкал громче. Этот звук прошил его насквозь. Мой ребёнок плачет, потому что боится темноты, а его мать лежит на полу, и я ничего не могу с этим сделать. Он медленно уложил Джинни на пол обратно. Расправил ей волосы. Подтянул к лицу простыню, но пока не накрыл. Не мог. Дотянулся до её руки, повернул ладонью вверх, положил свою поверх. — Я обещаю, — сказал он очень тихо, почти шёпотом, как клятву. — Я не оставлю его. Я буду с ними, даже если каждое утро будет начинаться с желания не просыпаться. Он перевёл взгляд на дверь. За дверью был мир, который продолжал гореть. — И я обещаю, — добавил он, и в голосе стал проступать холод, — что тот, кто вошёл в наш дом и сделал это… Он не договорил. Имя всплыло само. Его не нужно было произносить — достаточно было почувствовать вкус злости на языке. Злость на всех ублюдков, кто верен Долохову. Злость на всех приспешников кто ему служил. Даже мысль об этом была как удар по шраму. Он снова посмотрел на Джинни — на её застывшее, невозможное лицо — и ощутил, как внутри, среди разорванных нервов и истерзанной любви, поднимается что-то новое: тяжёлое, медленно разгорающееся, как уголь. — Он умрёт, — сказал он ей. — Я не знаю, как. Не знаю, когда. Но он умрёт. Он провёл костяшками пальцев по её щеке в последний раз. Потом аккуратно накрыл простынёй лицо — так, как накрывают то, чего больше не должны видеть. Джеймс закричал громче. Гарри поднялся. Тело было словно чужое: ноги ватные, руки тяжёлые, как будто он держал на себе каменную плиту. Он оглянулся ещё раз. Кровать. Разбитая кружка. Кровь на ковре. Её ноги из-под простыни. Сдвинутая доска пола, где под ней когда-то прятались его новогодние подарки. Стена, на которой они вдвоём красили угол в тот день, когда переезжали сюда жить. Дом предал его, возникла странная, хриплая мысль. Не потому, что хотел. Потому что он сам поверил, что стены — защита. Что война не умеет пролезать через замки и пороги. Гарри сделал шаг к двери. Потом второй. Каждый шаг давался, как если бы он шёл по горлу, перешагивая через собственные крики. Он знал: дальше будет только хуже. Министерство. Списки мёртвых и живых. И тень вопроса, который будет отныне всегда с ним: где Гермиона? жива ли она? или он уже второй раз за ночь он опоздал? Но сейчас он ещё мог позволить себе одну секунду. Он остановился на пороге, обернулся назад — туда, где под простынёй лежало его прошлое, его настоящее, его «мы». — Прости, — сказал он ей в тишину. — Это я привёл войну к тебе в дом. Это я поверил, что она от нас ушла. Это я не заметил, как она вернулась. Голос сорвался на «я». Он не услышал ни ответа, ни знака. Только звук собственного дыхания и далёкий, отчаянный плач в углу комнаты. Гарри поднял ребенка на руки и шагнул в коридор. Его мир треснул окончательно.

***

Министерство в эту ночь выглядело, как фотография, которую сунули в огонь и вовремя выдернули: контуры ещё угадываются, но всё остальное — потёкшее, съежившееся, закопчённое. Гарри стоял перед провалившимся входом и какое-то время не двигался. Мир вокруг кипел — люди бегали, кричали, чары вспыхивали и гасли, — а внутри у него было глухо, как будто кто-то плотно задвинул задвижку. Он держал сына так крепко, что тому уже было больно, но руки не разжимались. Малыш тихо всхлипывал, уткнувшись в его плечо; пальцы цеплялись за его мантию, впиваются в неё, словно в единственное, что ещё кажется твёрдым. Всё остальное — как будто вода. Дом. Кровать. Джинни на полу. Сын под сундуком. «Это не со мной, — думал он, как будто смотрел со стороны. — Это какой-то другой мужчина, который пришёл домой и нашёл... Я сейчас проснусь. Обязательно проснусь. Должен проснуться». Дождь бил по лицу. Холодная вода смешивалась с потом, с грязью, с тонкой пылью, оседающей от взрыва — и с теми слезами, которые он даже не успел понять, что плачет. — Гарри! — Рон вынырнул уже у самых ступеней, почти врезавшись в него. — Ты жив… Его взгляд скользнул вниз, к ребёнку. Глаза наполнились — не просто слезами, а тем ужасом, который человек испытывает, когда понимает, что именно пришлось пережить другому. — Джинни… — начал Рон, голос у него дёрнулся. — Не здесь, — сказал Гарри. Спокойно. Так, будто обрывал рабочий разговор. Но внутри это был последний тонкий настил, который он держал над пропастью: если он сейчас разрешит этому слову прозвучать, если даст его смыслу докатиться до конца — он рухнет. Невилл бесшумно подошёл с другой стороны, бережно, как порезанное крыло, забрал ребёнка. — Давай, — тихо сказал он. — Я с ним. Я спрячу Джеймса. Я о нем позабочусь. Ты… должен пойти туда. «Я должен». Это всё, что от него всегда хотели. От ребёнка в очках со шрамом. От аврора. От «того самого» Гарри Поттера. Гарри разжал руки одну за другой, пальцы сына чуть не прикипели к его мантии. Мальчик вцепился ещё сильнее. «Я уже один раз ушёл, — подумал он. — На работу. На вызов. На дежурство. И вернулся в дом, где ты сидел под сундуком, а мама…» Он почти физически почувствовал, как внутри что-то рвётся. Но всё равно шагнул назад, позволив Невиллу принять на себя маленькое, дрожащее от страха тело. — Я вернусь, — сказал он, не понимая, кому обещает. Сыну. Себе. Джинни, которой уже не услышать. — Я вернусь. Гарри развернулся — и поплыл в сторону входа.

***

Внутри было шумно, но для него всё звучало приглушённо, как сквозь воду. Звуки доходили с задержкой: крики, команды, отчётливое «Avada!» там, в глубине, и ответное «Protego!», чьи-то стоны. Запахи добирались быстрее. Запах обугленного дерева, плавящейся магии. Запах крови — свежей, густой, липкой. Запах горелой ткани. Где-то — резкий, сладковатый запах зелий, выпущенных из разбитых колб, перемешанный с запахом человеческого пота и паники. Его выворачило внутри ещё до того, как он понял, что это просто воспоминание: так пахла Хогвартская битва, так пах коридор, где лежал Фред, так пах коридор в Отделе Тайн, где Сириус пал от заклинания Беллатрисы. Теперь всё это смешалось в кучу. Он шёл по коридору, по которому сто раз бегал будничным шагом, ругая отчёты, и каждый метр был чужим. По сдвинутым плитам, по трещинам, по обломкам. Под ногой хрустнуло — он машинально посмотрел — не разобрал, что это: стекло, осколок магического прибора или чьи-то разбитые очки. И даже если бы почувствовал, что это очень знакомая оправа — не уверен, что смог бы сейчас принять ещё и этот факт. Сбоку на стуле сидел молодой парень-аврор, лицо у него было белее камня, на боку — тёмное пятно. — Ты жив? — спросил Гарри, сам удивляясь, что говорит. — Пока да, — парень попытался усмехнуться, но вышло плохо. — Те, кто пришли… они знали, куда бить, сэр. Как будто чертежи держали в руках. «Конечно знали», — тёмно откликнулось внутри. Слишком много лет у войны было, чтобы выучить план Министерства. Рон уже был внутри, бегал, как рыжая молния, орал на кого-то, транспонировал раненых, раздавал распоряжения, которых ещё вчера стеснялся бы. — Они выключили щиты, Гарри, — говорил он потом на ходу, таща его к импровизированному штабу. — Щёлк — и сектора просто… оголились. Как будто кто-то изнутри отключил защиту. Как в Департаменте Магического Транспорта: один рычаг — вся линия встала. Гарри слушал его и думал о совершенном другом. «Джинни не чувствует боли. Она лежит на полу, как будто спит, только слишком тихо. Я оставил её там. Одну. Ушёл. И теперь хожу по этим коридорам, по этим спискам, и выбираю, кого спасать первым. А её уже не спасу никогда». Комната, отведённая под штаб, была когда-то залом для совещаний. Теперь это был нервный узел. Столы сдвинули, на них разложили карты, сверху прибили к ним заклинания-метки, которые мигали красным там, где дрались, и серым — там, где всё уже было кончено. На полу разливались лужи воды, крови, зелий — грязь заползала под каблуки и липла к мантиям. Кингсли стоял, опершись на край стола. Обычно его присутствие действовало, как якорь: с ним немедленно становилось ощущение, что взрослые здесь и всё под контролем. Сейчас от этого чувства не осталось ничего. — Поттер, — сказал он, даже не поднимая головы. — Рад видеть тебя живым. Эта фраза прозвучала почти издевательски. «Живым» — когда в трёхчасовой давности спальне на его полу лежит его мёртвая жена. Гарри промолчал. Он боялся, что если откроет рот, то вывалит всё. Кингсли ткнул пальцем в схему. — Северное крыло мы потеряли. Они держат часть отдела регистрации, часть архива и оба вспомогательных выхода на площадь. Снизу ещё идут. Их… — он поморщился, — не двое и не трое. Это не выскочки. Это — остатки элитных бойцов. Слово «остатки» с таким весом однажды уже звучало: остатки Пожирателей, остатки армии Волдеморта. Оказалось, они всё это время не были остатками. Они были зачатком. — Долохов, — сказал Рон, отображая пальцем обгоревший кусок стены, на котором ещё теплились тёмные полосы. — Там его почерк. Тут тоже. И здесь. Гарри почти физически почувствовал, как имя бьёт по нему. Антонин Долохов. В памяти вспыхнул коридор Отдела Тайн, Гермиона, падающая после заклинания, Рон, кричащий, как будто душу из него выдернули. Тогда он выжил. Тогда они смогли отвоевать жизнь у смерти. Сейчас казалось, что для всех этих попыток была отложена отдельная квитанция. — Гермиона была в Мэноре, — сказал он, чувствуя, как пересыхает горло. — Когда все это началось. Имя — как кость, застрявшая поперёк дыхания. Кингсли перевёл на него взгляд. Долго, очень долго молча смотрел — и понял, что тот уже обо всем догадался. — Связь с поместьем пропала минут за десять до основного удара, — наконец произнёс Кингсли. — Мы послали туда отряд. Пол часа назад оттуда пришла первая весточка. Он чуть сжал губы. — Дом разрушен полностью. Удар шёл изнутри. Магический заряд такой силы, что наши следилки сгорели. Внутри пока никого не нашли. «Никого не нашли» было хуже, чем «нашли мёртвых». Потому что смерть — это слово. А отсутствие — только дыра. — Она не в списке погибших, — Гарри схватил протянутый ему пергамент, пробежался глазами по столбцу имён. — И не в списке раненых. — Пока — нет, — сказал Кингсли. Рон отвёл глаза. Ему, которому всегда был проще, чем Гарри, легче было всё сказать напрямую. Но сейчас он молчал, и от этого становилось ещё страшнее. «Где ты? — спросил Гарри внутри. — Где ты, Гермиона? Ты всегда была там, где я думал, ты будешь. В библиотеке. В штабе. В кухне, когда не могла спать и заваривала чай. Теперь я не могу даже представить, где тебя искать». Он сжал список так сильно, что пергамент смялся. «Я знаком со смертью, — поймал он себя на холодной мысли. — Я знаю, как это чувствуется, когда кто-то уходит. Сириус, Дамблдор, Римус, Тонкс, Фред… Каждый раз это было как удар, как провал, как чёрная дыра, проглатывающая звук. Сейчас… другое. Будто кто-то держит меня над пропастью, не отпуская, и я не знаю, что хуже — упасть или висеть так всю жизнь». Он вдохнул. — Пока я не увижу её тело, — тихо сказал он, не столько им, сколько себе, — она жива. Он сам услышал, как фальшиво это прозвучало. Но отступать уже не мог: если он заберёт у себя эту фразу — не останется вообще ничего.

***

Позже, когда основные схватки на нижних уровнях слегка стихли, когда Пожирателей вытеснили в несколько коридоров и там завязла вязкая, тупая бойня — без тактики, просто на выносливость, — Гарри аппарировал в Отдел Тайн. Коридор, который всю жизнь казался ему отдельным кошмаром, теперь был не хуже и не лучше остальных. Просто ещё одна пустота, ещё одна зияющая рана. Часть пола исчезла. Вместо него зияла дыра. Из глубины шёл тусклый, разлитый свет — то ли от резервных чар, то ли от чего-то, что не погасло после взрыва. Стены были исчерчены трещинами, на некоторых из них расплылись пятна, похожие на ожоги, которые оставляют очень сильные, очень неправильные заклинания. Он прошёл мимо того места, где когда-то падали стеклянные сферы с пророчествами. Теперь там ничего не было. Даже осколков. Лишь чернота. «Как будто кто-то решительно стер нашу историю», — мелькнуло у него. Гарри прислонился плечом к стене, закрыл глаза, чувствуя под ладонью тёплую шероховатость камня. «Гермиона бы уже всё разложила по полочкам. Сказала бы: «Вот тут было это. Вот тут — это. Здесь они били по опорам. Здесь нарушили контур». Она всегда умела вытаскивать смысл из хаоса. А я стою и думаю только о том, что там, в спальне, ты лежишь… лежала…» Он споткнулся об мысль, в которой уже во множестве раз пытался не произнести это прошедшее время. «Джинни мертва. Моя жена мертва. Моя лучшая подруга… исчезла. Мой дом разрушен. Министерство горит. Джеймс ждет мать. Я не знаю, что ответить. Почему я всё ещё стою?» Где-то вдали грохнуло. Потолок над головой дрогнул, снизу поднялось облако пыли. — Поттер! — крикнул Рон, — если ты ещё раз уйдёшь в одиночку в самый развал — я тебя сам… Он не договорил, увидел его лицо и осёкся. Гарри разжал челюсти — оказалось, он весь этот разговор всё время стискивал зубы так, что они ныли. — Я просто смотрю, — сказал он. — Смотрю, что они сделали с нашим миром. «И с моим личным тоже», — добавил он мысленно.

***

Перед руинами Мэнора он стоял уже другим человеком. Из-за ливня воздух был мутным — тяжёлые капли забивали запахи, но не могли полностью смыть — запах горелого дерева, гари от тёмной магии, солёный привкус старых чар. Узнаваемый, тошнотворный коктейль. Гарри стоял и смотрел на дом, которого больше не было, и думал, что это как-то… закономерно. Как будто одна часть его жизни уже сгорела — спальня с Джинни, кухня, детские игрушки в углу, — и теперь пришёл черёд другой: старый, проклятый, но всё равно живой Мэнор, который стал странным прибежищем для Гермионы. Как будто мир методично зачеркивал всё, что связывало его с теми, кого он любил. Он шёл по камням, чувствуя, как поверхность под ногами чуть сдвигается, осыпается, как любое неправильное движение может утащить его в эту серую массу. Его не пугало. Откуда-то из глубины поднималась холодная, страшная мысль: если упаду — и ладно. — Поттер, аккуратней! — крикнул кто-то. — Там проседает! «Проседаю я, — мимоходом подумал он. — Дом уже неважно». Тинки нашли в углублении, словно она упала туда вместе с частью лестницы. Маленькое тело, нелепо согнутое. Лицо, на удивление, почти спокойное — если не смотреть на обугленные края ушей и чёрные полосы, пересекавшие тонкую грудь. Гарри опустился рядом на колени. Пальцы дрожали, когда он закрывал ей глаза. «Она верила, что служит дому. Она верила, что защищает своего хозяина. Она верила, что если будет хорошей, то всё будет… правильно. И умерла в этом». В груди болезненно принялось сжиматься новое, странное чувство. Сострадание к существу, которого он толком не знал, не замечал. Которое носило подносы, убирало, тихо шуршало, пока кто-то решал свои судьбы. — Прости, — сказал он ей, чувствуя, как глухим эхом отзывается это слово: Джинни, прости. Гермиона, прости. Тинки, прости. Себе — прости — и ни одного из этих «прости» он не мог исполнить. — Я… вечно прихожу слишком поздно. И тут — порыв ветра. Пепел поднялся в воздух, закружился воронкой. На мгновение мир стал серым вихрем. И в этом вихре — между вдохом и выдохом — он почувствовал. Это нельзя было назвать словом. Не звук, не запах. Скорее толчок внутри, как если бы кто-то дернул за невидимую ниточку, соединяющую его с кем-то ещё. Слишком знакомый магический вкус. Жёсткий, сильный, чуть шершавый, как она. Как если бы где-то очень далеко кто-то рванулся, попытался позвать — и захлебнулся. — Гермиона? — сорвалось у него. Он поднялся, всматриваясь в воздух, как будто мог увидеть её Патронуса среди капель дождя. Ничего. Щемящее «связь» оборвалось, как оборванный нерв. Осталась только тянущая боль. «Она жива», — отчаянно подумал он. — «Должна быть. Это было… что-то. Это не могло мне показаться». Разум мрачно напомнил, что человек, лишившийся сразу двух опор — жены и лучшей подруги — готов цепляться за любые фантомы. Но эта мысль была слишком жестокой, чтобы он её принял. Он стоял среди пепла, со сжатыми кулаками, и впервые за долгие годы почувствовал не долг, не ответственность, не «я должен» — а пустую, холодную, обжигающую ненависть. Не как в подростковом возрасте — к Снейпу, к Слизеринцам, к учителям. А простую, взрослую ненависть к человеку, который пришёл в его дом и убил его жену, который развязал эту ночь, который сделал так, что где-то там Гермиона либо мучительно умирала, либо уже лежала вот так же, под чужой простынёй. Антонин Долохов. Имя отозвалось внутри, как проклятие. «Я боюсь за неё так, что хочется выть, — честно сказал он сам себе. — Я не знаю, жива она или нет. Я понятия не имею, где её искать. Я понимаю, что мир сыплется по швам, а я стою в пепле и не знаю, что делать дальше. Я — на краю. Ещё шаг — и мне будет всё равно, вернусь ли я после этой охоты». Он выпрямился. Дождь бил в лицо. Щёки, казалось, горели, хотя он давно промок до нитки. — Если ты жива, — сказал он в пустоту, не разбирая, слышит ли его кто-то, — держись, Гермиона. Я клянусь тебе: я переверну весь мир, но найду тебя. Голос дрогнул. — Если ты мертва… — он заглотнул комок, — тогда ему лучше уже сейчас начать бояться. Никакого знака в ответ не было. Ни вспышки света, ни Патронуса, ни даже жалкого шёпота ветра. Вокруг была только звенящая пустота.

***

Французское поместье встретило их тогда брызгами зелёного пламени и глухим ударом тел о каменный пол. Спустя несколько дней здесь мало что изменилось. Разве что огонь потух, а всё остальное стало ещё более неподвижным, застывшим. Дом был построен на обрыве: если выйти на террасу, можно было увидеть, как внизу, далеко-далеко, вспенивается серое море, бьётся о скалы, шепчет свои бесконечные, одинаковые волны. Но к террасе никто не подходил. Все дороги внутри дома заканчивались в одной комнате. В ней было мало вещей. Шкаф, стол, пара стульев, большая кровать у стены. На кровати лежала Гермиона. Тень от рамы окна пересекала простыню, как метка. Под этой полосой — её грудь. Под грудью — сердце, которое едва билось. Чуть ниже — расползалась тёмная паутина заклинания Долохова. Драко видел её каждый раз, когда откидывал одеяло, чтобы сменить повязку, проверить температуру, посмотреть, не ускорилось ли ползучее зло. Эта паутина жила своей жизнью. Её ниточки придерживались рисунка сосудов, повторяли ход магических каналов. Казалось, что чужая магия специально присасывалась к собственным линиям Гермионы, как паразит. Он пытался читать об этом. В первый день — он отправился в библиотеку, что бы попытаться найти ответы. В тёмных комнатах французского крыла стояли стеллажи, на которых десятилетиями пылились тома по семейным ритуалам, по старым заклинаниям, по запрещённым практикам. Он носил их в комнату, бросал на пол, листал, засыпая глазами на строчках. Слова прыгали, выстраивались в бессмысленные цепочки. Почти в каждой книге находилось что-то похожее: история о том, как кто-то пытался снять такие вещи. Почти в каждой — заканчивалось одинаково: «…субъект умер». «…магия разрушила носителя». «…тело не выдержало». Он помнил каждое «умер» как удар. На второй день он понял, что магия больше не откликается. Его пусть и беспалочковая, но элементарная невербальная магия. Ни одно диагностическое заклинание не выходило. Ни одно защитное. Он даже воду в кувшине на третий день пытался нагреть руками и дыша в неё горячим воздухом, как магл. Камин стоял чёрный, глухой, как закрытый глаз. Всё, что могло бы стать для него выходом, стало стеной. Маговское одиночество — это когда нет палочки. Настоящее одиночество — когда нет больше даже тех, кто мог бы её поднять за тебя. Тинки была мертва. Он это понял сразу, как только она перестала откликаться на его зов. Другие эльфы сюда не придут, никто сюда не придет. Да, он понимал, что сам создал себе клетку: закрывал линии, ставил печати, стирал следы. Тогда это было продуманной защитой. Теперь это было замком, к которому нет ключа. Он остался с Гермионой вдвоём. И с её умирающим дыханием.

***

Ночью дом казался ещё более чужим. Сквозняки ходили по коридорам, дверь их комнаты потрескивала, даже когда была плотно закрыта. Иногда где-то далеко падала капля, и звук шёл, как через колодец. Драко перестал различать время на вторые сутки. Он узнавал о нем только по тому, как менялся свет на её лице. Когда было совсем темно, ему становилось легче. Потому что паутины на её коже не было видно. Ровно до тех пор, пока он не зажигал свечу, пытаясь разглядеть дыхание. Он сидел рядом — на стуле, потом на краю кровати, потом просто на полу, подперев спину о матрас. Иногда ловил себя на том, что раскачивается вперёд-назад, как когда-то в детстве, когда прятался на чердаке от криков внизу. Он держал её руку. Иногда забывал, что делает это. Просыпался — и обнаруживал, что пальцы всё ещё вцеплены в её ладонь до боли. Она была тёплой. Долго. Это было самым жестоким в этом всем: тело сопротивлялось. В нём ещё было что-то живое, сильное, упрямое — как она сама. Заклинание тянуло в одну сторону, плоть и магия сопротивлялись в другую. Первые сутки он верил, что эта сила победит. Вторые — надеялся. На третьи — просто сидел и смотрел, как паутина продвигается ещё на миллиметр. Иногда, особенно ближе к рассвету, у него начинало звенеть в ушах. И тогда ему казалось, будто он слышит, как по дому идёт кто-то ещё: лёгкие шаги, шорох юбки, знакомое «Драко?» — и сердце рвалось к двери. Но за дверью было пусто. Голос звучал только в голове. Иногда ему даже казалось, что это мать. Иногда — Блэйз. Иногда — она. Один раз он сорвался. Это случилось на какой-то странной полуночи — то ли поздней, то ли ранней. Свеча догорела до половины, комната была в полутьме, только её лицо светилось бледным пятном. Он посмотрел — и увидел, что тёмная линия пересекла ключицу. Сначала он просто не понял. А потом... Что-то внутри него, и без того израненное, не выдержало. Стул отлетел в сторону, ударился о стену, разлетелся. Он встал так резко, что кружилась голова. — Хватит, — сказал он хрипло. — Хватит. Слова падали на пол тяжёлыми, бесполезными камнями. Он прошёл по комнате — три шага туда, три обратно. Этого было недостаточно. Он ударил по стене. Кости отозвались тупой болью, кожа лопнула. Он смотрел на кровь на своей руке почти с изумлением: оказывается, он всё ещё мог что-то ощущать, кроме боли там, где сидело внутри. — Ты слышишь меня? — обратился он неизвестно к кому. — Что ещё ты хочешь забрать? Дом? Род? Всё уже забрали. Хочешь добрать остатки? Бери меня, только… — голос сорвался, — только оставь её. Прошу...Умоляю...Оставь ее. Тишина. Он схватил книгу, лежащую на столике, швырнул в стену. Книга ударилась, распахнулась, страницы зашуршали, как стая птиц. Он схватил чернильницу, швырнул вслед. Стекло разбилось, чёрные капли брызнули по полу, по стене, по его рубашке. Он подошёл к камину. — Откройся, — прошипел он, упираясь руками в мрамор. — Откройся, слышишь?! Я знаю, что ты живой. Я знаю, что у тебя есть линии. Я сам их ставил. Он попытался собрать внутри хотя бы кроху магии — как человек, у которого нет воздуха, пытается вдохнуть в вакууме. Ничего. Камин молчал. Сажа в топке выглядела насмешливой. Он ударил кулаком по каменной полке. Ещё. И ещё. Костяшки превратились в живое мясо, но это было хотя бы чем-то, что он мог контролировать. Боль — здесь, конкретная, понятная. Не как эта медленная, чужая смерть на кровати у стены. — Я не прошу у тебя спасения, — сказал он тихо, оседая на колени перед камином, как будто перед алтарём. — Я прошу хотя бы дать мне возможность попытаться. Если ты заберёшь её, не дав мне сделать ничего — я… — он не договорил. Потому что не знал, что именно он сделает. Убьёт себя? Дойдёт до Долохова, даже если придётся идти пешком через весь мир? Он сидел так, дыша часто, неровно, пока руки не перестали подниматься. Потом поднялся. Прошёл обратно к кровати. И всё, что выдерживал до этого, — рухнуло. Он сел рядом. Тихо, аккуратно. Взял её руку. Прислонился щекой к её пальцам. Большой палец у неё был чуть загрубевший — от перьев и ручек, которыми она годами писала конспекты. Он помнил этот факт и сейчас, и это было таким мелким, человеческим, смешным, что от этого защемило. — Я ужасный человек, — сказал он в её ладонь. — Если ты не знала — самое время узнать. Голос сломался на втором слове. — Я боялся любить тебя вслух. Боялся даже подумать это слово, — продолжал он. — Потому что всё, что я любил, умирала. Мать. Блэйз. Всё трескалось по швам, как этот чёртов камень. Но ты… Он замолчал, подбирая формулировку, которой не было. — Ты была тем, с чем мир становился… — он выдохнул, — выносимым. Не светлым. Я не тянусь к свету. Но ты делала так, что тьма перестала касаться меня. Он усмехнулся сквозь слёзы. — И, конечно, ты умираешь именно у меня на руках. Потому что иначе всё это было бы слишком милосердно ко мне. Прошу, Гермиона, не оставляй меня. Мерлин, забери мою душу, но отпусти ее... Драко замолчал. Когда её дыхание стало совсем редким, он заметил это сразу. Грудная клетка всё ещё поднималась. Но между вдохами теперь могли проходить целые вечности. Он вскочил. Взял её за запястье, прижимая пальцы к пульсу так сильно, как будто мог продавить кровеносные сосуды, заставить их работать. Сердце билось. Слабо. Но билось. Он начал считать. Шёпотом. — Раз… два… три… Удар. — Четыре… пять… Пауза. — Не смей, — выдохнул он, не дождавшись шестого. — Не смей, Гермиона. Я тебе запрещаю. Сердце снова толкнулось. Как будто неохотно. Он держался за этот ритм, как за канат над пропастью. Каждый удар — гвоздь, которым он прибивал её к жизни. Он не знал, сколько времени прошло. Могла минута. Могли часы. Счёт сбился. Он продолжал просто говорить: — Ещё. Ещё раз. Давай. Вдох. Выдох. Живи, Грейнджер. Ты не имеешь права бросить меня здесь одного. Не после всего, что мы пережили. Не после того, как ты вытаскивала меня из каждого моего внутреннего болота. Не после того, как ты сама сунулась в эту войну… И в какой-то момент — она открыла глаза. Карие. Те самые — только в них теперь не было ни огня, ни злости, ни привычной живой мысли. Они были мутными, как стекло, на которое попала вода и тут же замёрзла. Он наклонился. Словно весь мир сузился до трещащей свечи и этих глаз. — Я здесь, — прошептал он. — Слышишь? Я здесь. Пальцы её дрогнули в его ладони. Губы чуть приподнялись. Он наклонился ещё ближе, чтобы услышать. — Дра… — выдохнула она. Имя проломило его изнутри. Так, как ни одно заклинание. — Здесь, — повторил он. — Здесь, Гермиона. Она пыталась что-то добавить. Губы ещё раз шевельнулись. Но воздух уже не шёл ей навстречу. Она выдохнула. Длинно. Глубоко. И не вдохнула. Под пальцами — пустота. Он ждал. Секунду. Две. Пять. — Нет, — сказал он очень спокойно. — Нет. Он положил ладони ей на грудь, начал давить. Так, как когда-то видел в книжке. Механически. — Раз, — он давил, почти сломав ей ребро. — Два. Три. Дыши. Он наклонился, пытаясь вдохнуть за неё. Воздух прошёл в её рот, но не опустился ниже. — Гермиона, — его голос сорвался на хрип. — Дыши. Он повторял это ещё и ещё. Пока руки не перестали слушаться. Пока не понял, что просто мнёт уже неподвижное тело. Малфой застыл. Тишина вокруг стала какой-то толщей. Не воздух — стекло. Он медленно опустился обратно на край кровати. Смотрел на неё сверху. На лицо, в котором больше не было боли. Было только странное спокойствие. Как будто где-то там, далеко, она наконец-то нашла то, чего никогда не находила в живом мире — передышку. Он протянул руку и провёл пальцами по её щеке, по линии скулы — там, где она всегда чуть вжималась, когда она сдерживала раздражение. Потом — по лбу. Потом — по закрытым векам. Он сам же закрыл ей глаза. Аккуратно, словно боялся потревожить. — Прости, — сказал он. — Прости... Он хотел добавить ещё что-то — но не смог. Слова не лезли. Он наклонился, прижал губы к её лбу. К виску. К губам. Без дыхания — только касание. Потом прижал её к себе. Обнял так, как не обнимал никогда — никого. И завыл. Это был не крик человека. Это был звук, в котором вывернулись наизнанку все годы жизни, все удержанные боли, все не оплаканные смерти. Дом дрогнул. Где-то треснуло стекло. Свеча в подсвечнике дёрнулась и погасла. Он опустился с кровати на пол, не отпуская её руки. Сел, привалился спиной к кровати, положил её ладонь себе на грудь, туда, где у него самого всё ещё билось собственное, упрямое сердце. — Я не знаю, сколько ещё оно выдержит, — сказал он ей в пальцы. — Но пока оно бьётся, я буду помнить каждую твою улыбку. И каждый твой крик на меня. И каждый раз, когда ты входила в комнату и делала вид, что не замечаешь, мои влюбленные взгляды на тебя. Слёзы снова пошли. Он не пытался их удержать. — И пока оно бьётся, — добавил он уже тише, — я буду жить ради одной вещи. Он поднял голову, посмотрел в тёмный, молчащий камин. — Ради того, чтобы тот, кто это сделал, — умирая, в страшных муках, знал за что.

***

От Автора: Надеюсь Вы еще со мной? Жду ваших отзывов и предположений как повернется судьба этих сильных, молодых мужчин. Буду рада отзывам и комментариям. Спасибо, что остаетесь и читаете !" Эхо в бумажных крыльях".