Часть 9

      Мысль о том, что завтра фестиваль, а сегодняшнее воскресенье я проведу, помогая Джозе, вызывала лёгкое волнение. Но в глубине души я понимала: нам не стоит торопиться. Слишком быстрое сближение может всё испортить. Лучше всё делать по порядку, шаг за шагом узнавая друг друга.       Достав свой телефон «Моторола», я нашла контакт Джозе и набрала номер. Джозе Шиуба: (голос в трубке звучал немного взволнованно) Алло? Т/и: Привет, это я. Думаю, мы можем начать готовиться. Мне прийти к тебе? Так будет проще работать. Джозе Шиуба: (после короткой паузы) Да. Конечно. Я... я буду ждать. Я скажу тебе адрес.       Договорившись, я положила трубку, но одна мысль не давала мне покоя — Кен. Я не могла просто так отправиться к Джозе, не проверив, как поживает мой друг детства.       Его дом был рядом. Подойдя к знакомой двери, я постучала. В ответ — тишина. Я подождала несколько минут, но никто не открыл. По старой детской привычке, когда мы без стука забегали друг к другу, я осторожно нажала на ручку. Дверь не была заперта. Т/и: Кен-кун? Ты дома?       Внутри было тихо. Я прошла в его комнату. Дверь была приоткрыта. Кен сидел на краю кровати, одетый в простую домашнюю одежду. Он не лежал, не смотрел в окно, а просто сидел, уставившись в пол, его плечи были безвольно опущены. Он казался таким... пустым.       Услышав мои шаги, он медленно поднял голову. Его янтарные глаза, обычно такие тёплые, были тусклыми и отстранёнными. Кен Кёнашима: (тихо, без эмоций) О... Привет.       Его голос был плоским, лишённым всякой энергии. Это было куда хуже, чем слёзы или злость. Это было полное отсутствие чего бы то ни было.       Я села на стул напротив него. Он попытался растянуть губы в улыбку, но получилось лишь жалкое, болезненное подобие, которое тут же сползло с его лица. Кен Кёнашима: (голос всё ещё глухой) Давненько ты вот так не заходила ко мне, да? Т/и: (киваю, оглядывая комнату) Да... Много времени прошло. Но здесь ничего не изменилось.       Я перевела взгляд на его заставленный учебниками стол, на старый шкаф, на потёртый плакат с какими-то певцами восьмидесятых, который висел здесь ещё с начальной школы. В этой комнате было застывшее время. Кен Кёнашима: (слабый смешок, больше похожий на выдох) Ага... Помнишь, как мы в детстве? Ты была моим шитом от надоедливых поклонниц. Я прятался у тебя в комнате, а ты говорила им, что меня нет дома.       Он говорил это с попыткой былой беззаботности, но в его глах не было и искорки веселья. Потом он посмотрел на меня, и его взгляд стал более сосредоточенным. Кен Кёнашима: А почему ты... заглянула? Разве ты не должна... встречаться с Джозе? От его вопроса у меня перехватило дыхание. Откуда он мог знать? Т/и: (недоумённо) Откуда... откуда ты знаешь? Кен пожал плечами, глядя в окно. Кен Кёнашима: Рейичи сказал. Он позвонил мне утром, что бы я был в курсе, как движется подготовка к фестивалю. И упомянул, что ты будешь помогать Шиубе.       Я молча кивнула, когда он объяснил про Рейичи. Слова застревали в горле. Кен упорно смотрел в окно, на стену, куда угодно, только не на меня. Кен Кёнашима: (голос срывался) И ещё... я чувствую себя виноватым. Из-за меня Шиубе теперь приходится тянуть на себе всё. Я подвёл всех.       Терпение моё лопнуло. Пора было перейти к сути. Т/и: (твёрдо) Кен-кун. Я пришла сюда не чтобы поговорить о фестивале или о Джозе. Я пришла, чтобы спросить, как у тебя дела. И не говори, что «всё нормально». Я вижу, что с тобой что-то не так. Я же знаю тебя с детства. Я вижу тебя насквозь.       Он медленно повернул ко мне голову. На его лице была такая горькая, измученная улыбка, что у меня защемило сердце. Кен Кёнашима: Так не пойдёт... Почему всё не может оставаться как раньше?       Он замолчал, глотая воздух, будто ему не хватало кислорода. Кен Кёнашима: Я сам во всём виноват. Если бы я не был таким слабаком... Если бы я не совершил тогда эту глупость... Если бы я не выразил свои чувства... (Он сжал кулаки, и его костяшки побелели.) Тогда тебе не пришлось бы за меня волноваться. Тебе не пришлось бы приходить сюда. Тебе не пришлось бы... думать обо мне прямо сейчас.       Он наконец посмотрел на меня, и в его глазах стояла такая бездонная боль и отчаяние, что стало трудно дышать. Кен Кёнашима: (тихо, почти шёпотом) Это... это моё наказание?       В его словах не было ни упрёка, ни злости. Только сокрушительное чувство вины и уверенность в том, что он заслужил своё одиночество. Я сидела перед ним, не в силах найти слова, которые смогли бы исцелить эту рану.       Кен продолжал, его голос дрожал, наполненный горькой иронией. Кен Кёнашима: Наверное, это моя кара. За то, что был эгоистом. Думал только о себе. И теперь мир решил привести тебя сюда сегодня... просто чтобы помучить меня. (Он горько хихикнул, и этот звук резанул слух.)       Я не могла больше это слушать. Я резко встала со стула, подошла к нему и схватила за плечи, заставляя его встретиться с моим взглядом. Т/и: (тряся его, голос дрожал от смеси страха и гнева) Кен-кун! Какой бред ты несешь?! Ты себя слышишь?! Ты вообще понимаешь, что говоришь?!       Он попытался отвести взгляд, но я держала его крепко. Т/и: (умоляюще) Я знаю, что с тобой что-то случилось! Пожалуйста, просто откройся мне! Я не перестану думать об этом, я не смогу спать, пока ты не расскажешь мне, что происходит!       Он замер под моими руками. Его напряжённые плечи вдруг обмякли. Он поднял на меня взгляд, и на его лице появилась нервная, сломленная улыбка. Кен Кёнашима: (тихо, сдавленно) Чёрт... Ты всегда умела загнать меня в угол.       Он глубоко вздохнул, и когда заговорил снова, его голос был уставшим и пустым. Кен Кёнашима: Со мной ничего не случилось. Всё гораздо хуже. Меня всю жизнь терзает глубокая депрессия. (Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не осталось никаких масок.) Я всегда был таким. Ты просто... видишь меня таким впервые.       Эти слова повисли в воздухе, леденя душу. Это была не внезапная хандра. Это было что-то, что сидело в нём годами, что он тщательно скрывал за своей солнечной улыбкой и дружелюбным поведением. И теперь эта маска треснула, обнажив тёмную, израненную пустоту внутри.       Его признание повисло в воздухе, тяжелое и безвоздушное, словно свинцовый колокол. Я не могла вымолвить ни слова, просто смотрела на него, ощущая, как пол уходит из-под ног. Кен Кёнашима: (его голос был ровным, монотонным, будто он читал список скучных фактов) Ты знала? Наверное, нет. Всегда улыбаться, всегда быть милым, всегда помогать... это так утомительно. Ты, наверное, не думала, почему я вечно опаздываю?       Он посмотрел на меня, и в его глазах не было ничего, кроме пустоты. Кен Кёнашима: У меня просто... нет причины вставать с кровати. Иногда я просыпаюсь и лежу, глядя в потолок, и думаю: «А зачем?» Зачем идти в школу? Чтобы изображать идеального и милого ученика? Зачем есть? Зачем дышать? Зачем заставлять людей тратить своё время и энергию на... на такую обузу, как я?       Он говорил это так спокойно, так отстранённо, что это было страшнее любых криков или слёз. Кен Кёнашима: Я просто хочу, чтобы люди вокруг меня были счастливы. И самый простой способ сделать это — чтобы они забыли обо мне и не тратили на меня силы. Чтобы ты... чтобы ты пошла к Джозе и была счастлива. Чтобы Рейичи не видел во мне слабое звено. Чтобы Дайсаку не приходилось подбадривать меня, как жалкого неудачника.       Я стояла, парализованная. Моё сердце бешено колотилось, но в голове была лишь пустота и оглушительный гул. Я не находила слов. Никаких слов утешения, которые могли бы проникнуть сквозь эту стену отчаяния. Всё, что я знала о нём — его улыбка, его смех, его забота — оказалось тонким фасадом, скрывающим бездну боли. И я, его друг детства, ничего не замечала.       Его слова повисли в воздухе, и я наконец нашла голос, дрожащий от боли и гнева. Т/и: (голос срывается) Значит... ты всё это скрывал? И ты... ты на самом деле хотел, чтобы я о тебе не думала?       Он молча смотрел в пол, и это молчание было красноречивее любых слов. Т/и: (голос становится громче, в нём слышны слёзы) Почему? Почему ты не сказал мне раньше? Я твоя самая близкая подруга! Я чувствую себя... преданной! Если бы я знала... я бы сделала всё, чтобы поддержать тебя! Я бы сделала каждый твой день лучше! Для этого и нужны друзья! Тебе просто нужно было поделиться со мной!       Кен покачал головой, и на его лице появилась горькая, усталая улыбка. Кен Кёнашима: Ты всё ещё не понимаешь. Ты бы потратила на меня свои силы и время. Вместо того чтобы заниматься чем-то важным. С кем-то важным.       Он посмотрел на меня, и в его глазах была бесконечная усталость. Кен Кёнашима: Я не хочу, чтобы обо мне беспокоились. Мне... мне нравится играть свою роль. Сводить людей вместе. Видеть, как они становятся счастливыми. (Его голос дрогнул.) И когда я увидел, как легко ты сошлась со всеми в Совете... с Джозе... я был рад за тебя. Правда. Но это... это было похоже на то, как будто мне в сердце вонзили нож и медленно поворачивают его.       Он сжал руку на груди, как будто физически чувствовал эту боль. Кен Кёнашима: И тогда я понял. Миру... просто нравится мучить меня. Давать мне то, чего я так хочу, и тут же показывать, что это никогда не будет моим.       Я стояла, не в силах пошевелиться, сражённая шквалом его откровений. Его депрессия, его боль, его искажённое восприятие... и его уверенность в том, что быть любимым и счастливым — это наказание. Моё сердце разрывалось на части, и я не знала, есть ли слова, которые смогут до него достучаться.       Слёзы наворачивались на глаза, но я сглотнула ком в горле, пытаясь донести до него свою правду. Т/и: (голос дрожит, но твёрд) Я сделаю всё... всё, чтобы твоя боль утихла. Кен Кёнашима: (качает головой, взгляд пустой) Нет. Это бесполезно. Было бы... легче, если бы всё осталось как раньше. (Он смотрит на свои руки.) Прости. Я эгоист. И я только что показал тебе, какой я на самом деле ужасный человек.       Он горько усмехнулся. Кен Кёнашима: Из-за своего эгоизма я притащил тебя в Совет. Хотел, чтобы ты была ближе. А потом... потом мне стало больно от того... Я получил то, что заслужил. И я приму это наказание.       Я не могла больше это слушать. Я шагнула вперёд и обняла его. Его тело напряглось от неожиданности, он замер, не отвечая на объятие. Т/и: (прижимаясь щекой к его плечу, говорю прямо в ухо) Мне плевать, что ты там считаешь себя эгоистом. Я... я рада, что ты позвал меня в Студенческий совет. Потому что я могу видеться с тобой каждый день.       Я чувствовала, как он затих, слушая. Т/и: (строже) И не недооценивай мою заботу. Если ты считаешь себя эгоистом... то и я буду эгоисткой. Если ты не будешь рассказывать мне, что творится у тебя в душе... я очень сильно разозлюсь. Понял?       Он долго молчал, а потом его голос, тихий и сломленный, прошептал у моего уха: Кен Кёнашима: (колебаясь) Т/и-тян...... Я не знаю... Не знаю, как... Не знаю...       И тогда его руки медленно, неуверенно поднялись и нежно обняли меня в ответ. Сначала слабо, будто боясь сделать больно, а потом крепче, утопая в этом объятии, как в единственном якоре в своём бушующем море отчаяния. Мы стояли так посреди его комнаты — двое друзей детства, впервые за долгое время бывшие по-настоящему честными друг с другом.       Мы стояли, обнявшись, и тишину нарушил только его сдавленный шёпот. Кен Кёнашима: (голос приглушён, его лицо уткнулось в моё плечо) Я... я ничего не чувствую. Кроме пустоты и боли. Но... твои объятия... они тёплые.       Мы простояли так несколько минут, две одинокие души, пытающиеся найти опору друг в друге. Потом, по негласному согласию, мы медленно отпустили друг друга. Его глаза были красными, но в них уже не было той ледяной пустоты — лишь усталая, израненная ясность. Т/и: (решительно) Я останусь с тобой сегодня. Я отменю свои планы.       Лицо Кена исказилось от настоящей паники. Кен Кёнашима: (качая головой) Нет. Пожалуйста, не делай этого. Я... я не прощу этого. Я буду чувствовать себя ещё большим бременем.       Я понимала его. Давить на него сейчас было бы ошибкой. Т/и: (осторожно) Тогда... пошли со мной. К Джозе. Будем готовиться к фестивалю втроём. Правда, будет веселее.       Он горько усмехнулся и снова посмотрел в окно. Кен Кёнашима: Я не могу. Сейчас... я просто не в состоянии. Ты же понимаешь меня? ... (Он замолчал, не в силах договорить.) Нет. Будет лучше... если мы просто увидимся завтра. На фестивале. Обещаю, я приду, Т/и.       В его голосе звучала решимость, но и безмерная усталость. Он просил времени. Пространства. И я должна была уважать это. Т/и: (кивая, с трудом сглатывая комок в горле) Хорошо. Завтра. Договорились. (Я сделала шаг к двери, но обернулась.) И, Кен-кун... Я всегда на твоей стороне. Помни это.       Он не ответил, лишь снова кивнул, глядя в пол. Я вышла из его комнаты и из дома, оставив его в тишине, но уже с крошечным семенем тепла, которое, я надеялась, сможет прорасти сквозь его тьму. Дорога к дому Джозе казалась теперь в разы длиннее.