8. Искры в темноте

      Они вновь оказались у входа в Центральную галерею искусств Сиэтла. Ночной воздух был прохладен и прозрачен, а фасад здания, лишённый дневной суеты, казался монолитным и загадочным.       — Разве она не закрывается в десять? — тихо спросила Маргарита, смотря на глухие двери.       — Закрывается, — кивнул Аро, и на его губах заиграла та хитрая, знающая улыбка, что сводила её с ума. Он уверенно взял её под локоть и повёл ко входу. — Если ты существуешь в мире, где правят аристократы, то быстро обрастаешь связями. И для тебя не остаётся ничего невозможного.       Охранник на входе, кивнув им с почтительным безразличием, пропустил их внутрь. Они шагнули в пустые, погружённые во мрак залы. Сердце Маргариты бешено колотилось в груди, отдаваясь гулким эхом в абсолютной тишине. Она шла за Аро, ошеломлённая, пойманная в ловушку немого восторга. Бывать в музее после закрытия, ночью, когда он принадлежит только тебе, — это было за гранью её самых смелых фантазий.       Он привёл её в центральный зал, и у неё перехватило дыхание.       Пространство было погружено в глубокую, бархатную тишину, нарушаемую лишь тихим потрескиванием сотен свечей, расставленных на полу и массивных подоконниках. Их живое пламя отражалось в тёмном, отполированном до зеркального блеска паркете и в золочёных рамах шедевров, превращая зал в гигантский дышащий алтарь искусству. В центре, под самым куполом, на тёмно-бордовой скатерти, отливающей шёлком, был накрыт изысканный стол для двоих, усыпанный алыми лепестками роз. Воздух был густ и сладок от их дурманящего аромата, смешанного с запахом воска.       Никого. Только они.       — Как ты?.. — начала Маргарита, но слова застряли у неё в горле. Её взгляд, полный изумления, скользил по знакомым полотнам, которые в этом таинственном, мерцающем свете выглядели иначе — более древними, более живыми, хранящими невысказанные тайны.       — Я видел, как ты смотрела на этот зал в наш прошлый визит, — голос Аро прозвучал прямо за её ухом. Он подошёл так бесшумно, что она не услышала ни шага. — В твоих глазах было столько тоски по… уединённой красоте.       Он достал из кармана небольшой пульт. И из невидимых колонок полились первые трепетные и меланхоличные аккорды скрипки. Чистый, пронзительный вокал, словно ночной ветер, заполнил собой всё пространство, касаясь самых потаённых струн души.       Аро мягко развернул Маргариту к себе. В его тёмных, бездонных глазах не было и тени привычной насмешки или расчёта — лишь глубокая, всепоглощающая серьёзность.       — Окажи мне честь, — сказал он просто, протянув руку.       Она без колебаний положила свою ладонь в его прохладную твёрдую руку. Его пальцы, всегда такие холодные, на этот раз показались ей обжигающими. Он не просто удивлял её — он шокировал, читая её сокровенные мечты, как открытую книгу, и воплощая их с пугающей легкостью.       Он притянул её к себе. И танец начался. Это был медленный, интуитивный поток, где два тела сливались в едином порыве. Аро вёл её с врождённой хищной грацией, но в этот раз его движения были лишены театральности. Они были на удивление искренними. Его рука лежала на её талии с таким владением и такой нежностью, что у неё перехватывало дыхание. Маргарита отвечала ему всей своей танцевальной душой. Её тело, обученное годами тренировок, было податливым и чутким инструментом. Она следовала за ним, но не пассивно, а внося в танец свою собственную пластику — томный изгиб спины, когда он отводил её в сторону, лёгкое, почти невесомое вращение под его рукой. Порой она на мгновение перехватывала инициативу, желая рассказать ему о своих чувствах не словами, а движением. Это был эмоциональный, молчаливый, проникновенный и невероятно волнительный диалог.        Аро не мог оторвать от неё взгляд, особенно когда она совершала сольные вращения. Он видел перед собой не просто девушку. Он видел воплощение самого искусства, живую искру чувств, квинтэссенцию жизни. В её грации для него открывалась вся преходящая и потому бесценная красота смертного мира.       Он притянул её так близко, что их тела соприкоснулись по всей длине. Она чувствовала несокрушимую твёрдость его мускулов под дорогой тканью, а он — бешеное, трепетное биение её человеческого сердца. Он наклонил голову, и его губы, холодные и мягкие, коснулись её лба. Они не произносили ни слова. Язык их тел был красноречивее любых признаний. В этом медленном, почти медитативном танце под трагичную и возвышенную музыку Аро чувствовал, как в его ледяной, веками отточенной сущности что-то тает. Это было болезненно и прекрасно, как первое дыхание после долгого удушья. Он снова чувствовал… человечность. Не свою, давно утраченную, а ту, что она ему дарила каждой своей улыбкой, каждым взглядом, самой своей жизнью.       Когда последняя нота растаяла в воздухе, подобно эху, они замерли, всё ещё не отпуская друг друга. Свечи продолжали мерцать, отбрасывая на стены их гигантские, сплетённые воедино тени.       Не говоря ни слова, Аро подхватил её на руки и отнёс к столу. Но вместо того чтобы усадить на стул, он сам занял место и лёгким движением усадил её к себе на колени. Маргарита не сопротивлялась, с наслаждением прижимаясь к его прохладной груди, чувствуя, как её щека тонет в мягкой ткани его рубашки.       Он брал со стола виноград, тёмно-рубиновый, точно его глаза, и подносил к её губам. Его движения были невероятно медленными и сосредоточенными. Он следил, как её губы смыкаются на ягоде, как она глотает, как трепещут её длинные ресницы. Она с наслаждением проходилась языком по его пальцам, и это простое действие затягивало тугой, сладостный узел возбуждения внутри них обоих. Она в свою очередь протянула ему ягоду. Он склонил голову и взял её прямо с её пальцев, его взгляд при этом не отрывался от её лица. Это был ритуал. Глубоко интимный и доверительный.       Они не спешили. Время в зале, казалось, остановилось, подчиняясь их воле. Он гладил её волосы, проводил кончиками пальцев по её обнажённому плечу, и каждый его жест говорил о том, что он не решался произнести вслух: «Ты — чудо. Ты — волшебство».       Глубокой ночью они доехали до её квартиры. Аро не пошёл за ней, несмотря на немую, отчаянную мольбу в её глазах. Вместо этого он взял её руку и застегнул на её запястье изящный браслет — тонкое плетение, усыпанное мелкими, но идеально огранёнными бриллиантами, которые переливались, как слёзы ночи. В центре сияла изысканная буква «V».       Он мягко, почти с нежностью, поцеловал её. Она умчалась домой, а он ещё какое-то время просто слушал, как она заходит к себе, и только потом дал водителю сигнал ехать, заметив пришедшее сообщение на телефон:       «Георг прибыл».