Драббл. Белая звезда. Часть 3

      Воздух в салоне дорого автомобиля был гуще оконного стекла и холоднее горного льда. Они ехали в Вольтерру уже час, и за всё это время Аро не проронил ни слова. Не коснулся её, не бросил взгляд, не сделал ни одного жеста, который можно было бы истолковать как оттепель. Он сидел, откинувшись на кожаном сиденьи, его профиль на фоне промелькивающих огней был резок и неподвижен, как у статуи из самого чёрного мрамора. Его молчание было не паузой, а стеной. Неприступной, гладкой и вымороженной изнутри.       Весь перелёт прошёл в такой же леденящей тишине. Он работал с документами, отдавал тихие, отточенные распоряжения подчиненным, но её присутствие игнорировал с таким мастерством, словно она была пустым местом. Это ранило глубже, чем крик. Глубже, чем ярость.       — Аро… — Её голос прозвучал тихо, почти жалобно, нарушая гнетущий покой.       Она не выдержала. Переместилась через широкое сиденье и прильнула к нему всем телом, вкладывая в это движение всю свою мягкость, всю нежность, на какую была способна. Её губы коснулись его шеи. Поцелуй был лёгким, как дуновение, но полным мольбы.       — Любимый, — она мурлыкнула прямо ему в ухо, стараясь, чтобы голос звучал соблазнительно и виновато, — Не злись. Прошу. Я знаю, что виновата.       Она не ждала слов. Она действовала. Её губы заскользили по линии его челюсти к подбородку, её руки запутались в его идеально уложенных тёмных волосах, мягко, но настойчиво притягивая его лицо к своему. Она прижималась к нему всем телом, пытаясь растопить этот лёд.       Он не отстранился. Это был хороший знак, верно? Он позволил ей это. Но он и не ответил. Не повернулся, не обнял, не углубил поцелуй. Лишь один уголок его рта дрогнул в слабой, беззвучной усмешке. Не радостной. Не снисходительной. Просто… констатирующей. Констатирующей её попытку.       — Позволь мне загладить вину, — продолжала она мурлыкать, уже опуская ладонь на его грудь. Её пальцы скользнули к пуговицам его безупречного пиджака, а затем и рубашки под ним, начиная расстёгивать их с медлительной небрежностью.       И тут его рука — быстрая, точная и неумолимая — перехватила её запястье. Не грубо, но с такой силой, что движение тут же прекратилось.       — Позже, — произнёс он. Всего одно слово. И в его голосе всё ещё звенел тот самый лёд, что сковал салон. Никаких ноток уступки.       — Но… почему? — её собственный голос сдал, стал тихим и по-детски обиженным. Она поникла, её игривость испарилась, сменившись недоумением и уязвлённой гордостью. Разве он не всегда поддавался на её ласки? Разве это не был их универсальный язык примирения?       — Мы приедем домой, — он сказал спокойно, размеренно, как будто читал скучный отчёт, — И там ты её загладишь. Сполна.       — А что мешает начать уже сейчас? — она попыталась вновь, но в её шёпоте уже не было прежней уверенности. Она потянулась к его губам, пытаясь поймать их своими, найти хоть какой-то отклик, пробудить в нём своего страстного мужа.       Он снова был быстрее. Его свободная рука поднялась и перехватила её за шею. Пальцы впились в кожу, заставляя замереть. Он не причинял боли, но его хватка была властной, контролирующей, лишающей инициативы.       — Я же сказал, Маргарита, — его голос прозвучал тише, но от этого стал только опаснее. В нём сквозило раздражение учителя, вынужденного повторять урок. — Учись слушать. Когда я говорю «нет» — это значит «нет». Когда я говорю «позже» — это значит «позже». Разве это сложно?!       Она дёрнулась, пытаясь высвободиться, но его хватка лишь усилилась на миг, прежде чем он отпустил её. На её лице вспыхнула обида, яркая и жгучая. Всё желание «заглаживать вину» мгновенно испарилось, сменившись ледяной, гордой яростью. Она отстранилась от него резким движением, будто обожглась, и отсела на самый дальний край широкого сиденья, в угол. Губы её плотно сжались, взгляд упрямо устремился в тёмное окно, за которым мелькали чужие огни.

***

      Когда они приехали в замок, их уже ждали. Кай и Маркус были полны нетерпения забрать Аро для обсуждения накопившихся вопросов. Однако тот решительным жестом отрезал их попытки начать разговор, хватая растерянную жену за запястье:       — Чуть позже. Не беспокойте нас.       И он буквально потащил ее в их покои под недовольное шипение вампирши.       Войдя внутрь, он с силой швырнул ее на ковер перед кроватью, заставив изумлено выдохнуть и быстро сгруппироваться, повернувшись к нему. Весь его показной холод и терпение испарилось. Гнев вышел наружу.       — Ты ослушалась меня, — его голос был низким, без единой нотки того бархатного тона, которым он говорил с ней обычно. Это был голос правителя, выносящего приговор, — Не просто проигнорировала приказ. Ты бросилась в самое пылающее сердце опасности, зная, что это разорвёт меня пополам.       Он не дал ей ответить. Его руки впились в ее талию, и он поднял её, как перышко, прижав спиной к холодной каменной стене. Его лицо было так близко, что она видела мельчайшие искорки в его багровых зрачках, — Ты — мое сердце, вырванное и ходящее отдельно! Решила рискнуть своей жизнью! Нашей! — Его губы обрушились на её шею в жёстких, требовательных, карающих укусах.       — Аро…, — она попыталась снова объяснится, но её слова были поглощены его ртом.       — Молчи, — прошипел он, отрываясь, его алые глаза пылали в сантиметре от её, — Молчи. Не зли меня еще сильнее!       Его накопленная, долго сдерживаемая, ярость искала выхода, и этот выход был единственным, первобытным, которым он всегда с ней пользовался. Его губы налетели на её — не в поцелуе, а в укусе, в желании поглотить, заставить замолчать, пометить. Он впивался в её губы, её язык, её дыхание. Его руки рвали тонкую ткань её одежды. Звук рвущейся ткани смешивался с его низким рычанием и её попыткой протестовать, которая быстро затихала, растворяясь в волне его всепоглощающей ярости и её собственного, извращённого отклика на это.       Он швырнул ее на кровать животом, мгновенно навалившись сверху. О нежности не шло и речи. Он не готовил её, вошёл в одним резким, властным движением, пригвоздив своим весом, она вскрикнула — от неожиданности, от полного подавления. Это не было любовью. Это было наказанием. Утверждением. Актом обладания на самом животном уровне. Он двигался с жестокой, безжалостной силой. Его пальцы впивались в её бёдра, оставляя синяки, его зубы царапали её плечо, её шею, вырывая жалобные стоны и оставляя следы, которые сходили, но в момент казались вечными.       Затем его ладонь с силой опустилась на её ягодицу —звучным, увесистым ударом, отозвавшимся жгучим эхом под кожей. Потом еще и еще:       — Ты пренебрегла не приказом, — его голос был низким, плоским, как клинок. — Ты пренебрегла мной. Моим страхом за тебя. Моим словом!       — Сегодня, — прошипел он, переворачивая её и глядя в испуганные стеклянные карие глаза, — Ты научишься меня слушать! Я вытрясу это самоуправство из тебя! И ни капли не оставлю, поняла?!       Аро прижал ее за шею и вошел снова резко и глубоко, не как любовник, а как судья, приводящий в исполнение приговор. Каждое движение было напоминанием о его власти, каждый толчок — утверждением его права на неё.       Он заставлял её принимать его в разных позах — стоя, на коленях, прижав к краю кровати — каждая смена позиции сопровождалась хлёстким, отрезвляющим шлепком, который не давал ей забыть о сути происходящего.       Маргарита всхлипывала от смеси боли, унижения и жуткого неподдельного удовольствия от его власти, силы обладания над ней.       Он был безжалостен в своём контроле. Он доводил её до самого края, чувствуя, как её тело сжимается в предвкушении, как волна нарастает внутри неё — и останавливался. Менял ритм, угол, позу. Сильный шлепок по заднице возвращал её в реальность.       — Нет, — говорил он холодно, когда она стонала в мучительном желании разрядки, — Даже не думай. Ты не заслужила своего освобождения. Я хочу, чтобы ты надолго запомнила этот урок!       Маргарита мучительно взвыла, стараясь поймать его губы, целуя страстно со всей мукой и желанием прощения.       Аро зашипел, стаскивая ее на пол, на колени:       — Давай! Зарабатывай свое прощение! — он за волосы подтянул ее к себе, приказывая ей доставить ему удовольствие.       Унижение заставило кровь прилить к её лицу, но в то же время внизу живота сжалось горячее, тёмное упоение. Она подчинилась, её движения под его грубыми указаниями стали почти отчаянными в своей старательности. Он контролировал каждый сантиметр, пока не излился ей в рот с долгим громким шипением, сжимая ее волосы, натянув до предела.       Затем отпустил, выдохнув облегченно, но через минуту снова толкнул ее на кровать. Маргарита разбитая, измученная стала отползать назад, замечая что его взгляд все еще не изменился, полный гнева, холода и желания.       — Аро, — она выгнулась, отчаянно прижимаясь, когда он вновь навалился, — Мой хороший. Я буду слушаться…       — Конечно будешь, — прошипел он, двигаясь в ней с остервенением, затем замедляясь задевая в ней те самые точки, что заставляли ее рвано выдыхать и с силой жмурится от жгучего удовольствия.       — Пожалуйста, — сладко взмолилась вампирша, вцепляясь в его плечи и чувствуя, что волна подходит к ней.       Но он снова остановился. Прям перед самым краем. Вышел из нее и перевернул, в очередной раз шлепнув.       — Аро! — взвыла она яростно, разрывая простынь в агонии желания.        Он повторял это раз за разом, когда она думала, что уже все и он сейчас позволит ей…       Низ живота крутило от боли неудовлетворенного желания и она плакала без слез, кричала, умоляла.       В какой-то момент она разозлилась и рванулась из его хватки, не в силах это выносить, сопротивляясь, царапаясь так отчаянно, что рассекла ему грудь.       Аро зарычал в бешенстве, в ярости. Он резко придавил ее к кровати с такой силой, что ее рука хрустнула в захвате:       — Так значит, да?! Все твои слова о послушании — выдуманная ложь!       Маргарита не помня себя от боли и злости, призвала огонь, обжигая ему пальцы, тут же ощутив эту боль и на себе. Жалобно взвизгнула.       — Ах ты, бешенная сука! — прокричал Аро, схватив ее за горло, притягивая ближе к себе:       — Скажи, ты забыла с кем имеешь дело?! Огонь вскружил тебе голову?! Думаешь, у тебя есть шансы против меня? — он яростно выплевывал ей эти слова прямо в лицо, — Девочка моя, я во много раз старше, хитрее и сильнее тебя! Если я не достучусь до тебя, здесь, в этой постели, я найду множество других рычагов воздействия!       Он снова дернул ее к себе, еще ближе, заставив заскулить и прошептал в самое ухо:       — Твои родные? Беспомощные невинные люди? Твои друзья в клане, к которым ты прикипела душой? Или, может, тебе понравится идея провести ближайшую сотню лет в этих четырёх стенах? Без солнца, без дел, без всего, кроме меня? Ты ЭТОГО хочешь, душа моя?!       Она отчаянно замотала головой, её глаза полные ужаса и осознания, смотрели на него. Наверное, в эту минуту она, действительно, вспомнила, за кого вообще вышла замуж. Он мог быть с ней каким угодно… Но он все еще был Аро Вольтури, который всегда добивается своего. И если нужно, то любыми путями. Ей не стоит об этом забывать. Никогда.       — Нет? — его голос стал тише, но не мягче. — Тогда убирай свои когти. И стань для меня ласковой. И, самое главное, послушной кошечкой. Потому что игра в непокорность… — он медленно, демонстративно повёл бёдрами, — для тебя закончилась.       Что-то сломалось в её сопротивлении. Не покорность от страха, а глубокая, животная капитуляция перед большей силой, перед этой неумолимой правдой его власти и её собственной к нему привязанности. Она обмякла, позволив ему распоряжаться ею как угодно, сдаваясь.       Это длилось долго. Ей казалось, что бесконечно. Возможно сутки. Несмотря на отсутствие сопротивления, на требуемую покорность и полную отдачу, он не дал ей достичь пика.       Тело вибрировало от жгучей боли неудовлетворенности. Она лежала в простынях как растерзанная дрожащая лань, с которой играли, кусали, но так и не съели.       При этом сам Аро был более чем доволен и удовлетворен, он улыбался спокойно и расслабленно, одеваясь с холодной, отстранённой элегантностью.       — Ты остаёшься здесь, — произнёс он, и его тон был деловым, как будто он отдавал распоряжение по хозяйству, — Если я обнаружу малейшую попытку обмануть мою волю, найти утешение в собственных руках… мы начнём этот урок с самого начала. И на сей раз это будет длится гораздо дольше. Уяснила?       Маргарита не посмотрела на него. Что-то внутри заклокотало, желая защитить себя, но она приказала себе успокоится. Эту битву можно выиграть и иначе…       Он подошел к ней, подняв ее за волосы, но уже мягче, заставляя посмотреть прямо на него:       — Будь хорошей девочкой. И когда я вернусь, — он поцеловал ее в шею, заставив сморщится. Ей не хотелось чувствовать прикосновений после такой ночи, — То может быть и ты получишь, наконец, свое. Я не заинтересован в твоем страдании. Только если в воспитательных целях, — он в последний раз поцеловал ее, просто чмокнув в губы, как будто это было обычное утро. И ушел.       Маргарита осталась лежать, её плоть помнила каждое прикосновение и проникновение, каждое произнесённое им слово. Она боялась шевелится. Впервые за всю ее вампирскую жизнь она чувствовала себя настолько плохо физически. Ну ничего. Она выдержит.

***

      Когда он вернулся с наступлением темноты, она ждала его. Листала книгу в кровати, укутанная только тонкой простыней. Одежда раздражала ее кожу даже после холодной ледяной ванны.       Он остановился перед ней, долго смотрел. Затем, без слов, протянул руку и провёл пальцами по её щеке. Это было первое нежное прикосновение с тех пор как они вернулись в Вольтерру.       — Ты усвоила урок? — спросил он тихо.       Она кивнула, не в силах вымолвить слова. В её глазах не было прежнего огня неповиновения — был глубокий, тёмный отблеск понимания и… тоски.       Тогда он привлёк её к себе. Его поцелуй был не захватом, а исследованием — медленным, глубоким, чувственным, в котором растворялась вся горечь и жестокость прошлой ночи. Он снял с неё простыню, и его руки скользнули по её коже, уже не оставляя ударов, а лаская места вчерашних шлепков, как будто залечивая их.       Он уложил её на спину и опустился между её ног. Маргарита задрожала, втянув в себя воздух силой. Воспоминания о вчерашних пытках были еще слишком свежи. Его рот и язык нашли её, и в этот раз его цель была ясна: не мучить, а вознести. Он доводил её медленно, мастерски, читая каждое её вздрагивание, каждый прерывистый вздох, и когда она впервые за двое суток замерла на краю, он не отстранился. Он впустил её в свободное падение.       Её крик был чистым, освобождающим, когда волна экстаза накрыла её с головой. Он держал её, пока её тело билось в конвульсиях, и лишь когда последние отголоски спазмов утихли, поднялся и вошёл в неё.       На этот раз это был не бой, а танец. Глубокий, медленный, невероятно чувственный. Он смотрел ей в глаза, и в его алых глубинах бушевало нечто новое — не ярость, а какая-то дикая, всепоглощающая нежность, смешанная с триумфом.       — Кто я для тебя? — прошептал он, двигаясь внутри неё с такой пронзительной интенсивностью, что у неё перехватило дыхание. Она обвила его ногами, притягивая глубже, её руки вцепились в его плечи.       — Всё, — выдохнула она, и в её голосе не было ни капли сомнения, только оголённая, жгучая правда. — Ты — всё. Я люблю тебя. Я твоя целиком и полностью. Ты — моя душа, сердце и ты мой повелитель. Только ты!       Эти слова, шёпотом вырванные у неё страстью и капитуляцией, стали для него высшей наградой. Его движения стали быстрее, жарче, потеряв всякую осторожность. Он целовал её шею, её плечи, её губы, бормоча на древнем языке слова, смысл которых был ясен без перевода: моя, мое счастье и мое проклятье.       Когда она снова подошла к краю, на этот раз вместе с ним, он позволил ей. Разрешил ей увлечь его за собой в водоворот взаимного уничтожения. Их кульминация настигла их одновременно — взрыв света и чувства, такой мощный, что границы их отдельных «я» растворились в сияющей пустоте, где существовала только связь, жаркая и полная.       Они лежали, сплетённые, долгое время. Он прижимал её к себе, его губы касались её волос.       — Больше никогда, — прошептал он, и в его голосе снова звучала сталь, но теперь она была обрамлена бархатом. — Не заставляй меня так волноваться за тебя и не смей игнорировать меня.       Она прижалась к его груди, слушая стук его древнего сверхъестественного сердца.       — Я понимаю, — тихо сказала она, — Твой страх — мой страх, как и боль. Я лишь… — но он прервал ее, положив палец на ее губы:       — Тш-шш. Довольно об этом. Иди снова ко мне…

***

      Аро не выпускал ее из покоев еще несколько дней. Аполин и Афинодора пытались попасть к ней, но стражники, выставленные Аро скорее просто для галочки и видимости ее домашнего ареста, их просто не впустили.       Он уходил по делам, но возвращался достаточно быстро. В этот раз, в отличие от той первой ночи, этот вынужденный плен доставлял ей лишь удовольствие. А Аро упивался тем, что удалось добиться от нее какого-то послушания даже несмотря на упрямые искры раздражения в глубоких карих глазах. Ему нравилось, что он находил ее на «нужном месте» и всегда ждущей его.       Его полностью отпустило только спустя неделю и он позволил ей вернутся к прошлому ритму жизни: с общением, с выходами в город.       Маргарита не злилась больше. Она понимала его потребность держать все, а в особенности ее, под своим контролем. Понимала и принимала это как часть себя. Пусть и темную. Очень темную часть.