Часть 1

Гроза, бушевавшая за окном машины, не вселяла в девочку ни капли страха. Её прежний ужас, густой и липкий, словно остался позади, запертый в прошлом, а впереди расстилалась лишь очередная неизвестность — туманная, зыбкая, будто утренний пар над рекой. Пятилетняя Эмили никак не могла постичь логику взрослых — то вырывавших её из стен интерната, словно хрупкий цветок, вырванный с корнем, то вновь бросавших на произвол судьбы, будто ненужную игрушку. Огромный, пульсирующий синяк на правом бедре не давал ей удобно устроиться на сиденье. Каждый раз, невольно перенося вес на правую сторону, она вздрагивала от острой, колющей боли. Ванесса, женщина за рулём, бросала на неё гневные, колючие взгляды — словно мелкие камешки, бьющие в лицо. Именно эта женщина, словно мрачный перевозчик душ из древних легенд, забирала её из чужих семей и возвращала в казённый дом, где стены пахли одиночеством и дезинфицирующим средством. Усталость и раздражение сквозили в каждом её движении: в резком повороте головы, в том, как нервно постукивали пальцы по рулю, в сжатых губах, будто готовых выплеснуть очередную колкую фразу. Всё это выдавало одно — она не желала тратить ни секунды своего времени на «непокорную» девчонку, которая никак не хотела стать удобной и незаметной. Но разве Эмили была виновата? Разве она, крохотная и беззащитная, просила о чём‑то, кроме тепла и доброты? Именно это, сжимая кулачки, безуспешно пыталась донести кроха до своих «родителей» всего два дня назад. Её взяла на воспитание набожная, почти престарелая пара — люди, чьи лица скрывала маска благочестия, а взгляды пронзали холодом. С первого шага на порог их дома девочка почувствовала липкое, удушающее дыхание беды, будто сама тьма шепталась в углах, предупреждая об опасности. Стены были увешаны иконами и распятиями, словно зловещими оберегами, будто дом превратили в мрачный храм, где вместо молитвы царил немой укор. Тёмные лики святых с потускневших досок взирали с холодным осуждением, а кровавые капли на терновом венце Христа будто пульсировали в полумраке, напоминая о вечной жертве и о том, что любая слабость здесь будет расценена как грех. В подобной атмосфере она уже однажды побывала, тогда воздух тоже сгущался от незримого напряжения, как будто его всегда было ограниченное количество на нее одну. Порой Эмили ловила себя на том, что задерживает дыхание, боясь привлечь их внимание. Габриэль и Джейн — так звали её новых опекунов, людей, чьи лица скрывала маска благочестия, а взгляды пронзали холодом, от которого ледяные мурашки пробегали по спине и застревали где‑то в основании шеи. В их глазах не было тепла, только беспощадный расчёт и неумолимая уверенность в собственной правоте. Когда Джейн молча проводила пальцем по корешкам молитвенников, выстроенных в безупречный ряд на полке, Эмили чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой комок страха: любое неосторожное движение, любой неверный взгляд могли стать поводом для очередного назидания. Казалось бы, что плохого в вере, в стремлении к свету и добру? Но не зря в народе говорят: «В чужом глазу соринку видит, в своём бревна не замечает». То ли Эмили не везло с самого начала, то ли судьба нарочно сводила её с теми, чья вера оборачивалась жестокостью, а благочестие — маской для бесчеловечности. Её заставляли жить по законам Божьим, словно куклу, лишённую воли и голоса, не принимая во внимание, что ребёнок их попросту не знает, не понимает и не может принять душой, ещё не познавшей ни любви, ни милосердия. Первая семья верующих, в которой оказалась Эмили, теперь казалась лишь тенью той, что была у нее сейчас. Это стало ясно через неделю, проведенную в доме, где каждый уголок хранил дух строгого порядка. Здесь не было ни одной вещи не на своём месте. Каждый день начинался с утренней молитвы, и любое опоздание каралось жестокими ударами розгами — словно время здесь измерялось не часами, а болью. Запах воска и ладана смешивался с металлическим привкусом страха, оседавшим на языке. Она научилась двигаться бесшумно, говорить едва слышно, дышать почти незаметно, лишь бы не привлечь к себе внимание тех, кто видел в ней не ребёнка, а сосуд для чужих представлений о добродетели. В гостиной, рядом с диваном, на котором «отец» неотрывно, словно заворожённый, смотрел телевизор, всегда лежал прут, зловещее орудие его «воспитания». Её били — безжалостно, методично — за незнание молитв, за малейшую ложь, за мнимую лень, за любую провинность, которая не нравилась «родителям». Каждый удар впивался в память острым клином, оставляя не только следы на коже, но и глубокие трещины в душе. Эта семья, как и многие другие, оставила на её хрупком теле не только шрамы, но и глубокие психологические травмы — невидимые раны, которые кровоточили годами, прячась под маской внешней покорности. А ещё — расстройство пищевого поведения, словно тело, пытаясь защититься от невыносимой реальности, отвергало саму мысль о еде. — Приехали, — отрезала Ванесса, паркуясь у большого серого здания. Эмили испуганно огляделась, сердце колотилось где‑то в горле. Это был не её интернат, незнакомые стены, чуждый пейзаж, тяжёлый запах сырости в воздухе. Куда привезли на этот раз? Мысли метались, как птицы в клетке, но ответа не было. Ванесса, не давая ей времени на раздумья, решительно направилась к калитке, словно спешила избавиться от груза, который принесла с собой. Промокшего до нитки ребёнка встретила полная женщина с холодным, не внушающим доверия взглядом — взгляд скользил по Эмили, будто оценивая товар на рынке. Ванесса, сухо поздоровавшись без тени теплоты, достала из сумки папку, протянула её женщине и, не проронив больше ни слова, поспешно ушла, оставив Эмили одну под серым, нависающим небом. — Меня зовут Шейла, — голос женщины был стальным и безжизненным, — я старший воспитатель. — Я Эмили, — прошептала девочка, чувствуя, как в горле пересохло от жажды. Она уже долгое время не пила ни капли воды. Женщина окинула её равнодушным взглядом — холодным, без тени любопытства или сочувствия, — и, резко развернувшись на каблуках, направилась вглубь здания. Эхо её шагов гулко отдавалось в пустом коридоре, словно отбивая ритм чужой, незнакомой жизни. Эмили, словно тень, почти невесомая от усталости и страха, поплелась за ней. Силы покидали её с каждым шагом: ноги подкашивались, в висках стучала кровь. Она изо всех сил старалась не упасть, цепляясь за перила, когда поднималась по лестничным маршам, каждый из которых казался бесконечным. Последний раз она ела два дня назад — до той самой крупной ссоры в новой семье, когда слова, крики и удары слились в один нескончаемый кошмар. Воду она пила сегодня утром, ледяную, с металлическим привкусом, прямо из‑под крана в ванной, куда опекуны грубо затолкали её, чтобы отмыть от засохшей крови. Каждый шаг отдавался острой, пульсирующей болью в спине, изрезанной ранами от прута, будто невидимые нити тянули её назад, напоминая о недавнем «воспитании». Девочка изо всех сил сжимала зубы, до скрипа, до боли в челюстях, чтобы не закричать, не застонать, не выдать слабость, которая могла стать ещё одним поводом для наказания. Она чувствовала — это её новый дом, мрачный и чужой, где каждый угол шептал угрозы. И ещё она не знала, как здесь нужно себя вести, какие правила соблюдать, чтобы выжить. В голове крутились лишь обрывки мыслей: «Не плакать. Не жаловаться. Не привлекать внимания». Но страх, густой и липкий, уже окутывал её, словно второй, невидимый слой одежды. — Твоя комната, — прогремел голос воспитательницы, и Шейла распахнула темную дверь. На кровати сидел… мальчик? Неужели ей придется жить в одной комнате с мальчиком? Шейла страдальчески вздохнула и с силой толкнула Эмили в спину, заставляя ее войти. От резкой боли девочка до крови прикусила нижнюю губу и зажмурилась. Дверь с грохотом захлопнулась, и Эмили, наконец, открыла глаза, тут же встретившись с янтарными глазами своего соседа. Она впала в ступор, испытывая неподдельный ужас. Она до дрожи боялась мальчиков, а теперь ей придется делить с одним из них комнату. — Хочешь узнать, почему так? — раздался незнакомый голос, и мальчик спрыгнул с кровати. Эмили невольно отшатнулась, и Эндрю замер. — Свободное место только в комнате Хлои, но она слегла с ветрянкой, так что пока ты будешь здесь. Эмили, сжимая в пальцах шнурки спортивных штанов так, что побелели костяшки, словно пыталась ухватиться за последнюю нить привычного мира, не решалась двинуться. Холодный воздух комнаты пронизывал до костей, а тишина давила, будто груз неведомого будущего. Мальчик преграждал ей путь к кровати, с настороженным взглядом. Она украдкой бросала взгляды то на него, то на свою койку — узкую, с жёстким матрасом и серым одеялом, которое казалось ещё более неприветливым в тусклом свете лампы. Парень, будто прочитав её смущение в дрожащих пальцах и опущенных плечах, отступил на шаг, затем ловко запрыгнул на кровать. Свернувшись в кокон из одеяла, он освободил ей пространство — молчаливый жест, который вдруг сделал комнату чуть менее чужой. Собравшись с духом, Эмили сделала неуверенный шаг вглубь помещения. Она сняла рюкзачок потрёпанный, с оторванной кнопкой на кармане. Эмили глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь. Это было её новое убежище. Или новая тюрьма. Она ещё не знала. — Эй, — тихо позвал мальчик. — У тебя кровь на спине! Эмили знала об этом. Она чувствовала, как корочка болячки лопнула под напором грубых рук воспитательницы — жгучая боль пронзила спину, а по коже потекла тёплая струйка. На ней был розовый спортивный костюм и белая майка, и кровь предательски просачивалась сквозь ткань, оставляя тёмные пятна, будто мрачные иероглифы её невысказанной боли — Меня зовут Эндрю, — снова заговорил мальчик, и Эмили повернулась к нему. Эндрю хмурился, и это неожиданно вызвало у Эмили лёгкую улыбку. Он полностью укрылся одеялом с блёкло‑серым пододеяльником, из‑под которого виднелась лишь белобрысая голова со взъерошенными волосами. — Я Эмили, — тихо произнесла девочка, позволяя улыбке чуть дольше задержаться на губах. Это был первый мальчик, который заставил её улыбнуться буквально в первые минуты знакомства. Обычно новые люди лишь усиливали её настороженность — она отгораживалась молчанием и деланным равнодушием. Но в Эндрю не чувствовалось угрозы: может, из‑за его забавной позы, будто он пытался превратиться в кокон, или из‑за упрямого, но незлого взгляда. Эмили редко улыбалась, в её жизни было мало поводов для радости. Дни сливались в монотонную череду событий, где улыбка казалась чем‑то чужим, почти забытым. Но сейчас, глядя на нахмуренного Эндрю, она на мгновение подумала: «А вдруг …?» — Я могу помочь, — брови Эндрю еще сильнее сошлись на переносице. — У меня есть аптечка. — Аптечка? — Да, я кое-что стащил из кабинета медсестры, — ее новый знакомый выглядел максимально серьезным для маленького мальчика. — Надо обработать твои раны. — Я могу сходить в мед… — девочка охрипла и закашлялась. Говорить с пересохшим горлом было тяжело. Эндрю забарахтался в одеяле, отчаянно пытаясь как можно скорее выбраться из его тёплых, но вдруг ставших тягостными объятий. Он спрыгнул с кровати, едва не поскользнувшись на холодном полу, и рывком открыл свою тумбочку, доставая оттуда початую бутылку воды. Эмили отпрянула, присев на край своей кровати и уставившись на Эндрю широко раскрытыми, испуганными глазами, в которых застыл немой вопрос. — Извини, я не хотел тебя напугать. Вот, попей, тебе станет легче, — затараторил мальчик и положил бутылку на кровать соседке. — Спасибо, — хмыкнула Эмили и, открутив крышку, жадно припала к горлышку, вызвав тем самым легкую улыбку у Эндрю. — Тебе есть во что переодеться? Эмили покачала головой, и в этом движении читалась глухая, безмолвная обида. Эти приёмные родители не позволили ей взять с собой никаких вещей, кроме рюкзака и мягкой игрушки — единственного островка тепла и памяти, с которой она изначально приехала в их дом. — Я могу дать тебе свою кофту. Эта вся испачкана, — Эндрю закусил нижнюю губу. — Одежду тебе принесут только завтра. Эмили внимательно изучала блондина, задерживая взгляд на каждой черте его лица и фигуры. Он был какой‑то другой… не такой, как те мальчишки из её прошлого интерната. Те вечно ходили с озлобленными лицами, задирали её, портили вещи, швыряли предметы, насмехались и всячески донимали, превращая каждый день в череду мелких унижений. Эндрю был иным. В его движениях, в тихом взгляде сквозила непривычная забота — та самая, о которой Эми уже давно забыла, спрятав где‑то глубоко внутри, под слоями обид и настороженности. Он выглядел хрупким: худощавый мальчик совсем невысокого роста, с ободранными коленями и россыпью синяков на руках, будто следы невысказанных историй. Эмили невольно задумалась: «Неужели он драчун? Не похож он на задиру — слишком щуплый, слишком спокойный, словно ветер, который не рвёт, а лишь ласково касается». — Я проведу тебе экскурсию, — улыбнулся блондин. — Если ты хочешь, конечно, — тут же добавил мальчик, потупив взгляд. — Да, я бы хотела, — промямлила девочка. Эндрю достал из шкафа кофту тёмно‑синего цвета — простую, но аккуратно сложенную — и протянул Эмили. В его движении не было ни суеты, ни раздражения, лишь тихая готовность помочь. Девочка быстро переоделась, словно боясь упустить мгновение, и достала из своего рюкзачка в виде пчелы большого плюшевого зайца — потрёпанного, но всё ещё милого, с чуть отвисшим ухом и добрыми глазками‑пуговками. Она бережно прижала его к груди, словно он был не просто игрушкой, а молчаливым союзником, с которым не страшно шагнуть в неизвестность. — Оставь его здесь, — возразил Эндрю. — А то отберут, — слегка нахмурившись, добавил он. Девочка напряглась, словно натянутая струна, но послушалась и усадила игрушку рядом со своей подушкой. Выходить из комнаты было страшно, каждый скрип половицы, каждый отдалённый звук из коридора отзывались в груди тревожной дрожью. Но ещё страшнее было представить, что она окажется снаружи совсем одна, без хоть сколько‑нибудь знакомого человека. Эми твёрдо решила: нужно изучить корпус прямо сейчас. Хоть каждый шаг давался с трудом, а ладони предательски вспотели, она собрала всю свою волю в кулак. Это был не просто осмотр помещений — это была попытка обрести хоть каплю контроля над ситуацией, найти точки опоры в этом новом, пугающем мире. Под довольно громкие перешептывания других детей блондин вёл свою новую знакомую по коридорам интерната. Голоса за спиной то затихали, то вспыхивали вновь, словно шепоток ветра в листве, и Эмили невольно ёжилась, стараясь держаться поближе к Эндрю. Он показал ей столовую с длинными рядами столов и резким запахом кипячёного молока, игровую с потрёпанными игрушками, крыло, где проходили занятия. Потом они зашли в гардеробную, где в строгом порядке висела верхняя одежда, и, наконец, в душевые комнаты с холодным кафелем и эхом капающей воды. Каждый новый уголок интерната открывался перед Эмили как страница незнакомой книги с одной стороны, любопытной, с другой — пугающе чужой. Она молча следовала за Эндрю, впитывая детали: царапины на стенах, потёртости на полу, надписи, едва заметные на стёклах окон. Всё это складывалось в картину жизни, к которой ей предстояло привыкнуть. — По средам у нас киновечер, — объяснял Эндрю, на ходу диктуя расписание, — раз в неделю выбираемся куда-нибудь, в театр или зоопарк… — Эми только-только позволила себе немного расслабиться, внимая ровному потоку речи нового знакомого, как вдруг на нее легла зловещая тень. Голос Эндрю оборвался на полуслове. Чуть выше по лестнице, загораживая проход, возвышался парень лет тринадцати, в окружении двух хохочущих девиц. — Кто это тут у нас? — прозвучал сиплый, прокуренный голос. — Новенькая? Эндрю, без лишних слов, почти грубо схватил Эми за руку и оттянул за спину, словно заслоняя от нежелательного внимания. — Джей, иди куда шел, — в его голосе звучала не угроза, а скорее усталое предостережение, но оттого она казалась еще весомее. — Оставь нас в покое, а то пожалеешь. — Что, прости? — хмыкнул незнакомец. — Опять хочешь пару суток в карцере отсидеть? — Да и черт с ним, — фыркнул Эндрю, — хоть рожу твою не буду видеть. — Эй, Джейкоб, — блондинка легонько дернула парня за рукав. — Ты же еще от прошлой стычки с ним не отошел, брось его. — А я думал, блондинки тупые, — усмехнулся Эндрю, крепче сжимая руку Эми. — Спасибо, Ли, изменила мое мнение, — он слегка склонил голову в ироничном поклоне. — Да пошел ты! — блондинка, вопреки ожиданиям, лишь слегка улыбнулась. — Пошли отсюда, — она потянула Джейкоба прочь с лестницы. Эндрю с облегчением выдохнул и, отпустив руку Эми, продолжил подъем. — Все в порядке? — спросил он, получив в ответ лишь короткий кивок. Они вернулись в комнату, и Эми наконец‑то решилась её осмотреть, медленно поворачивая голову, словно пытаясь уловить каждую деталь нового жилища. Напротив двери располагалось небольшое окно, защищённое решёткой — как, впрочем, и все остальные в этом здании. Холодный свет пробивался сквозь прутья, рисуя на полу призрачные полосы, отчего комната казалась ещё более замкнутой, почти камерной. По обе стороны от окна стояли две узкие деревянные кровати с простенькими тумбочками у изголовья. Древесина была потерта временем, местами покрылась мелкими царапинами, будто хранила молчаливые следы прошлых обитателей. Правая половина комнаты принадлежала Эндрю. Стена над его кроватью превратилась в своеобразную галерею: густо увешанная рисунками и газетными вырезками, она словно рассказывала историю его пребывания здесь. Карандашные наброски, выцветшие статьи, обрывки карт и странные коллажи теснились друг к другу, образуя пёстрый ковёр воспоминаний. В этом хаотичном собрании образов читалась не просто привычка — в нём угадывалась попытка удержать хоть что‑то своё в этом обезличенном пространстве. Под окном между тумбочками стоял старый стол с облупленным лаком. Его поверхность была исписана каракулями. У стены, напротив кроватей, ютились два маленьких шкафа. Правый шкаф был открыт, демонстрируя беспорядок: одежду, книги и тетради. Вечер прошел на удивление спокойно. Эми категорически отказалась идти в душ или столовую, поэтому Эндрю пришлось на короткое время оставить ее одну. Именно в ту ночь он впервые отчетливо понял, что с Эми что-то не так. Она отказалась выходить из комнаты, но он словно предчувствовал причину и принес ей две булочки, оставив их на ее тумбочке. Как он и предполагал, девочка притронулась к еде лишь тогда, когда решила, что он уже спит. Эми не могла уснуть, ее разум настойчиво подбрасывал пугающие воспоминания. Засыпать в незнакомом месте казалось невозможным. Мягкий заяц, которого она судорожно сжимала в тонких пальцах, совсем не помогал. Она сидела на кровати, не отрывая взгляда от двери. В прошлом, стоило ей только задремать, как в комнату прокрадывались старшие и нередко избивали ее. Характер у маленькой Эми был далеко не кроткий. — Эй, Эми? — Эндрю тихонько окликнул ее, наблюдая за ней из темноты. — Хочешь, я тебе почитаю? Не получив ответа, он поднялся с кровати, пружины тихо скрипнули в полумраке. Движения его были размеренными, почти ритуальными: он аккуратно подставил под ручку стул, тщательно выверяя угол, чтобы спинка надёжно упёрлась в дверное полотно. Теперь никто не сможет войти. В комнате сразу стало как‑то тише, будто даже воздух сгустился от этой нехитрой преграды. Стул стоял на страже их хрупкого уединения, превращая пространство в крошечный островок безопасности. Эндрю на мгновение замер, прислушиваясь к собственному дыханию, а затем медленно обернулся к Эми, словно проверяя, заметила ли она его молчаливый жест защиты. Облегчение, волной прокатившееся по душе ребенка, позволило ей расслабиться, и она робко кивнула в ответ на его предложение. Эндрю слегка усмехнулся, достал из своего шкафа потрепанную книгу, и вскоре девочка провалилась в царство Морфея под убаюкивающий голос соседа. Пробуждение для обоих детей оказалось слишком резким, словно кто‑то дёрнул рубильник, выключив сон и обрушив на них реальность в её самой безжалостной форме. Их вырвал из дрёмы оглушительный стук в дверь и яростное дёрганье ручки. Паническая атака захлестнула Эми быстрее, чем Эндрю успел осознать, что происходит. В одно мгновение она сжалась в комок, юркнула под одеяло, пытаясь спрятаться в этом тонком укрытии, словно оно могло стать невидимой стеной между ней и угрозой. Она не вполне осознавала, где находится — перед её глазами вновь вставали образы прошлого. Ей казалось, что сейчас её заберут на порку: она проспала, не проснулась с рассветом, и наказание неминуемо. Время будто замедлилось, каждый удар сердца отдавался в ушах, а стук в дверь превращался в зловещий барабанный ритм, подгоняющий её к неизбежному. От всепоглощающего страха она вцепилась ногтями в свои предплечья, раздирая нежную кожу в кровь. Дышать становилось всё тяжелее и тяжелее, из ее горла вырывались хриплые, захлебывающиеся звуки, и ее трясло всем телом. — Эми… — Кто-то звал ее, но она не могла понять, кто именно. — Я здесь, Эми, это я, Эндрю. Мы здесь одни, только я и ты… Из-под одеяла несмело проскользнула крохотная ладошка. Эмили замерла, ожидая, что ее схватят и выдернут из уютного убежища, но протянутая рука лишь покорно ждала прикосновения. — Все в порядке… все хорошо, — голос снаружи звучал как успокаивающая мантра, и Эмили, до боли в груди, отчаянно хотела в это верить. Зажмурив глаза до звездочек и стиснув зубы до скрипа, Эми все же ухватилась за прохладную ладошку. Та в ответ сжала ее руку с нежной силой, успокаивающе поглаживая большим пальцем. — Пора вылупляться, Эми, — прошептал нежный голос, и ее кокон начал медленно раскрываться. Страх сдавливал грудь тяжелым грузом, и дышать было по-прежнему трудно. Эндрю, с глупой, но такой теплой улыбкой, полностью развернул одеяло и взглянул на раскрасневшуюся, растрепанную девочку. — Это грымза приходила, принесла тебе одежду, — хохотнул мальчик. От этой улыбки Эми словно очнулась — будто пелена паники разорвалась, и сквозь неё пробился тусклый, но тёплый свет реальности. На мгновение она замерла, всматриваясь в лицо Эндрю, словно проверяя, не иллюзия ли это. А потом, с громким, облегчённым вздохом, повалилась в его объятия, будто вся тяжесть, сковывавшая её тело и душу, наконец‑то отступила.

***

Их отношения с каждым днем становились все крепче, как у ростков, пробивающихся к свету. Они налаживали свой совместный быт, привыкая к причудам и особенностям друг друга. Эндрю, словно маленький добытчик, продолжал таскать еду к ним в комнату, зная, что его робкая соседка не сможет есть на виду у всех. Эмили узнала, что Эндрю старше ее на два года и ему уже исполнилось семь. Его еще не забрали в семью, но он не особо расстраивался по этому поводу. Эндрю был замкнутым ребенком, словно маленький волчонок, сторонящийся стаи, и почти не общался с другими детьми из интерната. Эми, постепенно оттаивая, наградила его доверием и поделилась своей печальной историей. Мать Эмили была одинокой женщиной, без родных, с горьким опытом неудачной любви в прошлом. Отважившись на программу ЭКО, она подарила миру эту малышку, но, по трагической иронии судьбы, скончалась при родах. Так ей сказали, когда она впервые осмелилась спросить, где её мама. Эмили была очаровательной девочкой: волосы чёрные, как крылья ворона, глаза синие, как лазурит. Её необычная красота притягивала взгляды взрослых; многие загорались желанием забрать её в свою семью. Но до сих пор хорошие люди ей не встречались. В одной из семей ей изменили причёску, обрезав чёлку. Это придало её образу ещё больше кукольной наивности. Эми было всё равно, что сделают с её внешностью, она лишь облегчённо вздохнула, когда поняла, что длина волос по‑прежнему достаёт до бёдер. Через две недели та девочка выздоровела, и Эндрю был опечален: Эми должны были переселить. Сама девочка тоже огорчилась, за это время она успела привязаться к своему чуткому соседу. Он был спокоен, как лесной ручей, никогда не повышал голоса, читал ей свои любимые книжки. Иногда они засыпали в обнимку, когда Эндрю среди ночи вырывал её из цепких лап кошмаров. К великому счастью обоих детей, к ним привезли ещё одного «бездомыша», так называл таких, как они, Эндрю. Воспитатели, недолго думая, отдали комнату третьей девочке. Так они остались вдвоём в своём маленьком хрупком мирке. Как оказалось, Эндрю действительно был задирой — вернее, хулиганом. Он отвечал агрессией, только если обижали его самого или его маленькую соседку. Мальчик частенько участвовал в драках и перепалках, после которых Эми бережно обрабатывала его ссадины. Всё было спокойно и хорошо, по меркам этих маленьких сердец, до определённого момента… Они сидели в старом кресле в углу комнаты. Эми уютно устроилась в самом кресле, а Эндрю, словно маленький воробушек, примостился на подлокотнике. Была среда, и все собрались в актовом зале для просмотра фильма, когда к парочке подошла воспитательница. При приближении «горгульи», так про себя называл её Эндрю, мальчик недовольно фыркнул и закатил глаза. Все знали: сегодня утром в столовой между ним и его заклятым врагом Джейкобом опять вспыхнул конфликт. — За тобой пришли, — отчеканила Шейла, и что-то внутри Эми болезненно перевернулось. Она слишком часто слышала эти слова, и всегда они звучали как приговор, не суля ничего хорошего. От нарастающей паники её отвлек скрип спинки кресла и напряжённое тело соседа. Девочка тут же подняла глаза на воспитательницу и поняла: женщина смотрит не на неё, а на Эндрю. Эми судорожно вцепилась в ладошку друга, сверля его испуганным взглядом. Он был напряжён, как сжатая пружина, и медленно поднялся. Шейла громко фыркнула и направилась к выходу из зала. Взявшись за руки, они последовали за ней, прямо к кабинету директора. Эмили пришлось остаться в коридоре, и она с диким страхом отпустила ладошку Эндрю. Она знала, что его ждёт. Сама давно перестала надеяться на добрых фей в обличии родителей. И до боли в сердце не хотела, чтобы её единственный друг прошёл через этот ад. После долгих, мучительных, как ей казалось, минут из‑за двери показалась макушка Эндрю. — Иди собирай вещи, — голос Шейлы прозвучал, как раскат грома. Что должен чувствовать сирота, когда его берут в семью? Уж точно не то, что отражалось на лице маленького Эндрю. Он никогда не покидал стен этого интерната — да и не стремился. Его устраивала жизнь здесь, и он всегда фыркал, когда другие дети, задувая свечи на торте, загадывали родителей. Эндрю часто повторял Эмили: если от него отказалась родная мать, то зачем он нужен чужому человеку? В тот день они не выходили из комнаты. Часы тянулись медленно, как патока, и каждый был пропитан горечью разлуки. Эмили плакала, цепляясь за друга, словно за соломинку. Но кого волновали их желания? Хотят они или нет — никого не спросят. И уже следующим утром Эндрю уехал из интерната, провожаемый тихими всхлипываниями Эми. Весь день она провела в отрицании, в бунте, отказываясь выходить из комнаты, что привело в ярость воспитателей. Вечером за ней пришли и, словно провинившегося котёнка, поволокли в маленькую подсобку под лестницей, о существовании которой она даже не подозревала. Девочку заставили стоять на коленях на рассыпанном рисе и заперли в кромешной тьме. Клаустрофобией она не страдала… по крайней мере, до этого момента. Ещё в прошлой семье её научили: даже если рядом никого нет, нельзя облегчать своё наказание. Если узнают, что не выстояла положенные три часа, накажут ещё больше. Только сейчас она поняла, куда уводили Эндрю после стычек с другими ребятами. Он всегда возвращался с улыбкой на лице, весёлый и беззаботный. Но Эми не могла сдержать слёз. Слезы градом катились по щекам, а всхлипы нарушали зловещую тишину. С уходом Эндрю спокойная жизнь в интернате для нее закончилась. Она оказалась в эпицентре жестокости и издевательств. Дети превратились в свору голодных псов, дорвавшихся до лакомого, но охраняемого куска мяса. Эмили не могла сдержать слез, что лишь подстегивало обидчиков. Теперь жестяная коробка из-под печенья, которую хранила под кроватью, пригождалась не только ее соседу. Теперь она сама обрабатывала свои колени после ночных наказаний или синяки от побоев. Через несколько дней она стала падать в голодные обмороки, так как спуститься в столовую без Эндрю она просто не могла. Постоянные припадки и походы к медсестре выводили из себя всех: от учителей и воспитателей до остальных детей. Шейла часто насильно запихивала ей в рот еду, но девочку каждый раз выворачивало наизнанку, и ее снова запирали в кладовке или избивали шнуром от какого-то электрического прибора. Каждую ночь она плакала, прижимая к себе старого, потрёпанного зайца, его плюшевая шерсть уже почти вытерлась, а глаза‑пуговки потускнели, но он оставался её единственным молчаливым собеседником в этой холодной темноте. Она до безумия хотела, чтобы её маленький принц вернулся. После того как Эндрю прочитал ей сказку о Маленьком принце, Эмили нашла в нём что‑то общее с другом — ту же тихую отвагу, ту же способность видеть красоту в самых простых вещах, и втайне так его и называла, шептала это имя в подушку, как заклинание. Но ещё больше, до щемящей боли в груди, она хотела, чтобы Эндрю обрёл настоящую семью и был счастлив. Чтобы хоть кто‑то был счастлив в этом мире, где так мало тепла и так много острых углов. Два долгих, мучительных месяца протекли, словно круги ада, каждый день был испытанием, каждая ночь — бесконечным ожиданием утра, которое не приносило облегчения. Она начала привыкать, научилась периодически огрызаться на стаю шакалов — детей, которые её вечно задирали, чьи насмешки ранили глубже, чем синяки. Но маленькая девочка уже знала: если что‑то входит в привычку, обязательно произойдёт то, что выбьет её из колеи, разорвёт хрупкое равновесие, которое она с таким трудом выстраивала. И она дождалась. Как иронично, что это случилось в том же месте, в тот же день… когда надежда, едва затеплившаяся в её сердце, погасла в один миг. В очередной раз ее насильно вытащили из комнаты и усадили в кресло в актовом зале. Среда. Кино. Громкий стук каблуков, и Шейла направляется прямо к ней. — За тобой пришли, — все те же слова, все тот же недовольный тон и тот же озноб, сковавший тело ребенка. Покосившись на грозную женщину, Эмили задалась вопросом: почему она всегда говорит это почти с угрозой? В каждом её слове, в каждом движении чудилась скрытая неприязнь, будто сама мысль о том, что сироту могут забрать в новый дом, вызывала у неё раздражение. «Неужели никто из взрослых не рад, что сирот забирают в новый дом?» — пронеслось в голове девочки. Слегка хмыкнув от этой горькой мысли, она соскочила с кресла и поплелась по уже знакомой дорожке, волоча ноги так, словно каждый шаг отнимал последние крохи сил. В кабинете царила спёртая тишина, пропитанная равнодушием. Женщина с лицом, измождённым усталостью, и мужчина с колючей щетиной сидели неподвижно, словно вылепленные из серого камня. Они едва удостоили Эми взглядом, коротким, безразличным, будто она была не живым ребёнком, а досадной помехой в их рутинной работе. Неприязнь, словно ядовитый плющ, оплела сердце девочки, пустила корни в самую глубину души. Но она замерла в безмолвии, зная тщетность любых слов. Три минуты, пролетевшие как в кошмарном сне, — ни вопроса, ни взгляда, ни капли участия. Только сухое шуршание бумаг, когда директор молча протянула документы, и холодный голос Шейлы, выпроваживающей Эми за дверь с дежурной фразой о сборах. «Собираться? Что ей собирать?» — эта мысль вспыхнула в голове с ослепительной ясностью, и буря ярости захлестнула её с головой. Не раздумывая, она ворвалась в комнату и начала скидывать вещи с кровати, без цели, без смысла, лишь бы выплеснуть эту жгучую, разъедающую душу злость. «За что?» — этот вопрос терзал её, словно заноза под ногтем, не давая покоя, царапая изнутри, не позволяя забыть, что она снова осталась одна в этом равнодушном мире. Утихнув, она села на край кровати, вглядываясь в пустоту. Вещей почти не было. Как и в прошлый раз, она достала из шкафа потертый рюкзачок и с силой запихнула туда любимого зайца. Надувшись, она вдруг замерла, словно получив удар током. Вскочив, она принялась судорожно сдирать со стен рисунки — осколки счастливых дней, оставшиеся после Эндрю. Аккуратно сложив их, она спрятала сокровище между страниц «Маленького принца», книги, подаренной Эндрю, чтобы она не забывала их любимую историю. Что-то внутри шепнуло ей, напомнив о тайнике Эндрю с медикаментами. Их тоже стоило взять с собой. На этот раз опекуны не стали тянуть до утра. Эми стояла на пороге обветшалого дома, выпуская из лёгких тяжёлый вздох. Ветер подхватил её слова, унёс куда‑то вдаль — словно и сама надежда на что‑то доброе растворилась в этом промозглом воздухе. Жизнь швыряла её из одного ада в другой, не давая передышки, не оставляя места для веры в чудо. Всё чаще её посещала мысль, что она знает ответ на свой вечный вопрос: «За что?» — за смерть мамы. Эта мысль, холодная и острая, как осколок льда, поселилась в груди, медленно отравляя душу. Войдя в дом, она облегчённо выдохнула, не увидев икон — в прошлой семье их было множество, и каждый взгляд на эти строгие лики вызывал в ней дрожь. Но облегчение длилось лишь мгновение. Тут же она поежилась: в глубине дома её встретили пустые бутылки, разбросанные по полу, переполненные пепельницы, едкий запах табака и чего‑то ещё, горького, безысходного. Детская вера, и без того хрупкая, словно паутинка на ветру, вновь надломилась. Теперь она ещё меньше верила в то, что у Эндрю может быть хорошая семья. Если её, такую послушную, тихую, всё равно бросают в эту грязь, то как может повезти ему… — Чего встала на пороге! — прогрохотал над головой Эми голос мужчины. — Зачем вы меня взяли? — прошептала она, словно в трансе. — Да как ты смеешь так разговаривать?! — тут же вспыхнула женщина, чье имя Эми до сих пор не знала. Когда рука «матери» замахнулась, Эми не дрогнула, безропотно принимая оглушительную пощечину. — Мне платят за то, чтобы ты тут жила, а не за выслушивание твоих вопросов, — прорычала женщина, нависнув над хрупким телом девочки. — Понятно, — хмыкнула Эми. — Вали в свою комнату и не высовывайся оттуда, — бросил мужчина, толкая ее в сторону лестницы. «Хоть что‑то новенькое», — подумала девочка и поднялась по скрипучим ступеням. Комната нашлась быстро: обшарпанные стены, железная кровать и тумбочка. И ничего больше. Пустота ударила в грудь — как предупреждение. Ей сразу обозначили главное правило: её не должны видеть. Вроде бы просто, но чтобы попасть в ванную или туалет, нужно было пройти через гостиную. Уже через три дня она не могла смотреть на себя в зеркало. Фиолетовые пятна на щеках складывались в отчётливые отпечатки рук — словно клеймо. Ноги были усыпаны гематомами, будто кто‑то намеренно метил её тело. Она перестроила свой распорядок, превратив ночь в единственное безопасное время. По дому можно было ходить лишь тогда, когда хозяева засыпали. Тогда же — принимать ванну, есть, если в холодильнике находилось хоть что‑нибудь. Днём она спала или читала книгу, уткнувшись в страницы, как в щит. Пересекаться с извергами не было необходимости. В принципе, её это устраивало: никаких утренних молитв и божьих законов. Но в этой «устроенности» таилась ледяная пустота,  будто она перестала существовать для всего мира. Всё было сносно целых два месяца — хрупкое, зыбкое затишье, в котором Эми почти научилась дышать ровнее. Но надвигалась буря: к опекунам должны были приехать родственники, и парочка резко завязала с выпивкой. Обычно они напивались к вечеру и спали без задних ног, но сегодня привычный порядок вещей был нарушен. В три ночи, когда Эми вышла из ванной, Генри уже был внизу — трезвый, настороженный, с холодным блеском в глазах.             Она попалась. И её ждало жестокое наказание. Избиение не стало новостью, тело давно запомнило эти удары, словно выучило их ритм. Но последняя надежда покинула её душу вместе со щелчком замка. Её заперли. Первые два дня — ни воды, ни еды. Только глухая тишина и собственное дыхание, прерывистое, испуганное. В туалет её выводили лишь под конвоем «матери», чья ненависть с каждым шагом разгоралась ярче. Женщина явно получала удовольствие, вымещая злость на ребёнке, каждый толчок, каждое резкое слово были пропитаны злорадной радостью. Вскоре ей начали приносить кашу. Овсяную. Ту самую, от которой тело покрывалось зудящей сыпью, а горло сжималось в приступе удушья. И дело не в том, что об этом не было указано в договоре и карточке ребенка, или что она сама не предупреждала. Она не могла её есть, но это никого не волновало. В этом доме она была не ребёнком — она была вещью, которую можно сломать, выбросить, забыть. И самое страшное — Эми уже начинала привыкать к этому безразличию. К тому, что её боль не имеет значения. К тому, что даже её слёзы никому не интересны. Целую неделю она питалась лишь сухим ржаным хлебом, который подавали вместе с ненавистной кашей, и получала тычки и подзатыльники за перевод продуктов. Та самая каша, что вызывала у неё удушье, стала причиной избиений. Однажды в голове мелькнула отчаянная мысль, и её рука уже почти понесла ко рту ложку с аллергеном, но возникший в памяти образ её маленького принца, Эндрю, вернул девочку в чувство. Неужели она обязана терпеть эту жизнь? Может, её мама на самом деле ждёт её там, наверху, за облаками? Ей было дурно, она не вставала с кровати уже вторые сутки. Кожа стала прозрачной, словно пергамент, голова кружилась. Она не могла есть даже хлеб, её тошнило от любого запаха еды. — Вставай, — проскрипела женщина, открывая дверь. — Мы уезжаем. Сходи в туалет. Эмили не ответила, сил не было. Женщина взбесилась, подлетела к кровати и, схватив девочку за длинные волосы, начала трясти ее изо всех сил, выкрикивая что-то злобное. Что именно ей говорили, Эми не слышала, тёмные круги перед глазами становились всё больше, а голос опекунши — всё тише и тише. В конце концов Эмили потеряла сознание. В первый раз она пришла в себя и попыталась открыть глаза. Поняла, что едет в машине, и снова отключилась. Во второй раз она очнулась в больничной палате, но долго оставаться в сознании тоже не смогла. Сейчас её взгляд был полностью расфокусирован, хотя поднять веки она всё же смогла. Внимание привлёк потолок с серыми пятнами, где штукатурка от времени осыпалась. Взгляд соскользнул ниже, являя бежевые, знакомые стены. — Малышка Ми, ты здорово нас напугала, — до боли знакомый голос, но какой‑то… другой. Не такой тёплый, как прежде, а приглушённый, будто сквозь толщу воды. Эмили постаралась открыть глаза шире и повернуться на кровати, но тело мгновенно воспротивилось — волна жгучей боли пронзила каждую клетку. Девочка зашипела от резкой вспышки страдания и зажмурилась, сдерживая слёзы. — Эй, всё хорошо, я здесь, — кто‑то крепко держал её за руку. Тепло этого прикосновения пробивалось сквозь пелену боли, словно лучик света в кромешной тьме. Придя в себя окончательно, Эми сконцентрировала взгляд на мальчике, который сидел за столом, развернувшись к ней. Эндрю… Это был Эндрю! Сердце вздрогнуло, и сквозь боль на лице девочки расцвела робкая, но искренняя улыбка — как первый цветок после долгой зимы. — Что случилось? — прошептала она, едва шевеля губами. — Тебя нашли сегодня утром у ворот, ты была без сознания, — голос Эндрю звучал хрипло, надломленно, будто каждое слово давалось ему с усилием. Эмили медленно блуждала по нему взглядом, стараясь рассмотреть все открытые участки тела. На первый взгляд мальчик был цел и невредим — но стоило её глазам задержаться на его лице, как сердце сжалось. Те искрящиеся глаза, та живая, заразительная улыбка, которые так притянули Эми при первой встрече… Их больше не было. Теперь взгляд Эндрю казался потухшим, а улыбка вымученной, натянутой, как тонкая нить, готовая вот‑вот оборваться. В воздухе повисла тяжёлая тишина, наполненная невысказанными вопросами и скрытой болью. Эми хотела спросить, что с ним случилось, но слова застряли в горле. А Эндрю, будто прочитав её мысли, лишь крепче сжал её руку без слов, но так, что это прикосновение сказало больше, чем любые фразы. — Ты снова здесь? — прошептала девочка. — Так же, как и ты, — улыбнулся чуть шире Эндрю. — Что случилось? — Я совершил кражу, — обыденным тоном сказал мальчик и потупил взгляд. Эндрю был честным и прямолинейным мальчиком, а это значит, что совершить такое его вынудили. Кто или что — ей знать совершенно не хотелось. — Ты опять не ешь, Эми? — Я ела, — немного виновато сказала девочка, словно оправдываясь за что‑то, в чём не была виновата. — Тогда почему у тебя последняя стадия истощения? — в голосе Эндрю не было упрёка, лишь горькое недоумение. — Они давали мне овсянку… — слёзы проступили на глазах, затуманив взгляд; лицо Эндрю снова стало размытым, расплылось, как рисунок под дождём. Это напугало и без того истерзанную душу ребёнка, будто даже возможность видеть его вот‑вот отнимут. Эми захлебнулась рыданиями, судорожно пытаясь стереть влагу с глаз, словно от этого зависело, останется ли он рядом. — Я принёс тебе персиковый йогурт, — тихо улыбнулся Эндрю. — Твой любимый. Эми принялась уплетать еду с жадностью, которой сама от себя не ожидала. Она не замечала, что на неё кто‑то смотрит, не чувствовала ничего, кроме тёплого, сладкого вкуса на языке — вкуса, который напоминал о чём‑то светлом, почти забытом. Было непонятно, то ли она была так голодна, что тело само подчинялось инстинкту, то ли безграничное доверие к этому мальчику, к его тёплым рукам и тихому голосу, окончательно пересилило все страхи и сомнения, сковывавшие её столько месяцев. В этот момент существовал только йогурт, только его вкус, только Эндрю — и ничего больше. Ни боли Ни страха Ни прошлого       Только здесь и сейчас.