Часть 2

— Давай задувай уже, — недовольно фыркнул Эндрю, закатывая глаза. — Разговаривай попроще — глаза вылетят, — фыркнула Эмили. Оба сверлили друг друга тяжёлыми взглядами, но вот брови блондина задрожали, что означало скорый взрыв смеха. Лицо Эндрю приобрело пунцовый оттенок, и Эмили с серьёзным видом начала обратный отсчёт. — Три… — Эми вскинула брови. — Два… — Она придвинулась почти вплотную к мальчишке. — Один… — прошептала девочка, и её чуть не снесло волной смеха. Это работало почти всегда: Эндрю не мог устоять, и его неизменно прорывало. Просто девочка отлично умела считывать его эмоции и точно угадывала время для шутки. Сегодня, 2 ноября, девочке исполнялось 8 лет. Уже три года она жила в этом интернате по соседству с этим удивительным мальчиком. Не всё было так гладко, и, к несчастью самих детей, их очень часто разлучали. По неизвестной для самого Эндрю причине его то и дело забирали под опеку, но ничем хорошим это не заканчивалось. Эмили не знала всего, что происходило с ним, но из каждой новой семьи он возвращался совершенно другим. Сама Эми не уступала ему в количестве семей: её так же постоянно таскали из дома в дом, но рано или поздно они возвращались в свою уютную комнату. Единственное различие в их ситуациях — это причина отказов. Эмили постоянно возвращали из больниц с переломами, ссадинами и прочими проблемами со здоровьем. Тогда как Эндрю выгоняли за хулиганство. Девочка много раз пыталась узнать, что с ним происходит и почему он так себя ведёт, но Эндрю всегда отшучивался или просто игнорировал. Конечно, Эми уже хорошо его знала и понимала, что он делает это нарочно, но ей никогда не удавалось узнать подробности. То, что происходило в тех семьях, навсегда останется в тайне от других. — Загадала? — прошептал Эндрю, не желая нарушать концентрацию девочки. — Загадала, чтобы наша семья обрела счастье, — прошептала Эми, широко раскрывая свои голубые глаза. — Тц, не сбудется ведь, — цокнул мальчик и закатил глаза. — Какого цвета твой мозг? — А я откуда знаю, — скорчил гримасу Эндрю. — Ты так часто закатываешь глаза, думала, хоть разок да увидел. — Отстань, — скривился Эндрю. — Ой, прости, я забыла, — хлопнула себя по лбу Эмили. — О чём? — О том, что у тебя его нет, — усмехнулась Эми. Эндрю вновь закатил глаза, вызывая громкое хихиканье девочки. — Идём в спортзал, — скомандовал Эндрю. — Да, мой принц, — Эми склонилась в поклоне, от чего Эндрю только фыркнул. Вернувшись из одной семьи, Эндрю притащил с собой несколько книг по боевым искусствам. Опекун купил их ему и разрешил забрать с собой — в принципе, как и все вещи. Теперь они уже почти год занимались в спортзале по этим книгам. Эмили пыталась узнать, для чего ему это нужно, но опять же не получила ответа. Их объединяло очень много черт: молчание — они практически не разговаривали с другими детьми; вспыльчивость — никто не желал вступать с ними в перепалки; бесстрашие — им было глубоко плевать, если воспитатели их накажут; они спокойно переносили боль и замкнутые пространства. То, как их наказывали в интернате, казалось для обоих цветочками. Поэтому любой конфликт с этой парочкой заканчивался плохо: они не боялись никого из других детей. Эти дети по велению Вселенной прикипели друг к другу, и частенько воспоминания о их жизни не давали им сломаться. Даже когда Эмили попала в достойную семью, она никогда не забывала о маленьком Эндрю, коленки которого столько раз обрабатывала, о его голосе, читавшем ей книжки, и о крепких объятиях. Кошмары мучили детей, но воспитателям не было до этого никакого дела: они спасались в объятиях друг друга, и вскоре этого им стало достаточно. Эмили забрала женщина, которая в молодости потеряла ребёнка и больше не смогла родить. Шарлотта была прекрасной матерью: она искренне любила девочку и заботилась о ней. Однажды между ними завязался разговор, и женщина приняла решение взять к себе и Эндрю. Эмили была на седьмом небе от счастья. «Ну вот, — думала она, — наконец‑то их жизнь наладится!» Но в этот раз мечты и надежды ребёнка разбились вдребезги — вместе с машиной Шарлотты, которая попала в автокатастрофу и унесла её жизнь. Тогда девочка возвращалась в интернат ещё более разбитой, чем обычно. Но она не осмелилась рассказать своему другу о том, что не сбылось. «Нечего расстраиваться попусту», — решила Эмили. Любимым развлечением парочки однозначно был спорт. Они отлично играли в баскетбол: старшая группа однажды пришла посмотреть игру младшей и забрала Эндрю и Эмили на свои тренировки. На прогулках, где обычные дети играли в песочницу или в дочки‑матери, эти двое рассекали воздух, бегая вокруг корпуса. За пробежками они часто обсуждали книги или математику. Математика была любимым предметом обоих, так же как и литература. Эндрю был старше на два года, но это не мешало Эми помогать ему с домашним заданием. Можно считать, что благодаря ему она училась наперёд. Ещё одним странным, но любимым пристрастием её соседа было заплетать её волосы. Однажды, когда Эми было шесть, Эндрю едва успел остановить трагедию. Эмили, как ни в чём не бывало, пошла в душевые и встретилась там со старшими девочками из младшей группы — им было по 12 лет. У Эми были длинные и очень густые волосы, но никто не учил её их заплетать, поэтому она всегда носила низко посаженный хвостик, и её волосы постоянно путались. Большинство детей в интернате хотя бы раз болели педикулёзом — им коротко обстригали волосы. Но Эмили не контактировала ни с кем, кроме Эндрю, и такой заразой не болела. Это вызывало зависть у других девочек — они решили отомстить. Эндрю, который всегда дожидался соседку под дверью, услышал возню и крики и в последний момент смог выбить ножницы из рук Хлои. С того дня он две недели таскался за воспитательницами и упрашивал их научить его плести косички. Взамен он чистил овощи на кухне и подметал полы. Это было что‑то вроде ритуала: каждое утро они просыпались, он заплетал ей волосы — и они уходили по своим делам. Так же это служило для него своего рода успокоением: после стычек с другими мальчиками он усаживал её на кровать и мог подолгу расчёсывать и плести ей косички. Эмили знала, что он любит это занятие. Однажды, когда Эндрю в очередной раз увезли на тренировку по баскетболу со старшей группой, она познакомилась с Джейн. У той было много журналов по красоте, и Джейн отдала их Эми за ненадобностью. По возвращении Эндрю три дня изучал картинки и смешно дёргал носом, если у него не получалось с первого раза. В общем, они отвечали за внешний вид друг друга: он плёл ей косы, а она штопала ему вещи, и не абы как, а фигурной вышивкой. На месте каждой дырки или потёртости появлялись листики, звёздочки и даже шмель. У Эндрю была любимая футболка. На груди появилась дырка, после стычки с Джейкобом Эндрю за что‑то зацепился и решил, что придётся её выкинуть. Но Эми утащила футболку в класс кружка по вышивке и неделю под чутким руководством учителя вышивала шмеля. Футболка была спасена, и визги радостного Эндрю были слышны по всему корпусу. Не всё всегда было гладко. Однажды Эми тихо плакала ночью, потому что заметила у Эндрю три белёсые полоски на запястьях. Она считала, что была не очень хорошим и внимательным другом для него. Полоски появились после очередной «семьи». — Я всегда жду тебя, Эндрю. Мы со всем справимся вместе, — сказала тогда Эмили и протянула ему украшение. — Не делай так больше, мне очень грустно. Эмили сшила ему два широких эластичных браслета из чёрной ткани, чтобы он наконец‑то мог ходить в футболке летом. Эндрю тогда ничего не ответил, но с виноватым видом принял подарок. Больше он не снимал их никогда.

***

Их называли Чип и Дэйл, тень и свет — в общем, прозвищ было много. Они всегда были вместе, и когда говорят «всегда», это именно это и значит. Поодиночке их видели только два раза в неделю: Эндрю терпеть не мог шить, а сидеть в классе просто так не разрешали. Но он всегда сидел в коридоре на стульчике и дожидался соседку с книгой в руках. Эмили и Эндрю почти ни с кем не общались. Единственные, кто был с ними достаточно близко знаком, ребята из баскетбольного клуба. Тренировки проходили три раза в неделю, но и там они разговаривали только про тактику или новые приёмы. По истечении трёх лет Эндрю и Эми с уверенностью могли сказать, что обзавелись поддержкой Шейлы. Старший воспитатель пересмотрела своё отношение к этим двум оборванцам. Дети учились на отлично, хорошо себя вели и вели активную внеклассную деятельность. Порой Шейла приходила на игры по баскетболу и болела за них, а потом угощала печеньем с шоколадной крошкой. Теперь она более щепетильно разбирала подробности стычек с другими детьми и смягчала наказание, если источником конфликта был не Эндрю — что почти всегда было так. Кроме того, она очень хвалила Эми за то, что та научилась понимать, когда конфликт достаточно решить словесно, и одёргивала вспыльчивого Эндрю. Он, конечно, на неё злился, но Эмили тактично напоминала: если ему так хочется, она рассыплет гречку в углу их комнаты — и он постоит там на коленях часок‑другой. И вот — ноябрь. Серый, промозглый, с ледяными порывами ветра, от которых дрожали стёкла в старых рамах. Первый раз за всё время ребята провели вдали друг от друга почти две недели. Нет, их не забирали в семьи: они просто постоянно помогали воспитателям и выполняли их поручения. А всё дело в том, что у них дни рождения. В детском доме дни рождения всегда ощущались особенно остро. Не как праздник, скорее как напоминание о том, чего у них нет: семейного тепла, заботливых рук, искренних поздравлений от родных. Но Эмили и Эндрю научились создавать свой собственный праздник — из мелочей, из упорства, из взаимной поддержки. Эмили перечистила, наверное, тонну картошки, но она не останавливалась. Всё ради того, чтобы их любимая повариха, тётя Эйприл, смогла купить в магазине торт на день рождения Эндрю. Та, увидев горы очищенной картошки и уставшее, но решительное лицо девочки, лишь покачала головой и тихо сказала: «Ну что с тобой делать… Будет торт, как ты просила». Шейла, строгая дежурная воспитательница, с улыбкой — редкой, почти неуловимой, на лице отреагировала на просьбу Эми. «Хочешь сделать подарок другу? Хорошо. Но работа должна быть выполнена на отлично». И отправила её проводить влажную уборку во всём корпусе — три длинных коридора, двадцать четыре комнаты, бесконечные подоконники и двери. Эмили трудилась до позднего вечера, разгибала спину лишь на минуту, чтобы вытереть пот со лба, но в глазах горела упрямая искра. А взамен Шейла, к удивлению девочки, купила три коробки пазлов. Вот так Эмили своим трудом и упорством заработала на подарки для любимого друга. Каждый чищенный картофель, каждая вымытая половица, каждая вытертая пыль — всё это становилось кирпичиками в их маленьком празднике. Эндрю тоже не отставал. Он выполнял разные поручения: носил тяжёлые коробки на склад, помогал в гараже, чинил сломанные игрушки в игровой комнате. Руки в царапинах, одежда в пятнах масла и краски, но он не жаловался. В итоге он подарил Эмили подвеску с кулоном‑сердцем. Тонкая серебряная цепочка, маленькое сердце из полупрозрачного голубого камня, внутри которого мерцали крошечные блёстки, словно звёзды в ночном небе. Точно такая же теперь висела и у него. Это была своего рода клятва: где бы они ни были, они всегда будут вместе — даже если лишь мысленно. — Эй, просыпайся! — Эмили будила Эндрю, потому что часы на стенке показывали ровно полночь. — Чего тебе, Покахонтас? — недовольно бурчал Эндрю из кокона одеяла. — Пора загадывать желания! — радостно хлопнула в ладоши девочка. Макушка Эндрю высунулась из‑под края одеяла. Недовольно бурча, он всё же вылез и зажмурил глаза. Чуть подумав, выдохнул и задул свечу. — Я не стану говорить, что загадал, — фыркнул блондин и ткнул пальцем в крем. Эми протянула подарок и увидела, как глаза Эндрю расширяются. Он страсть как любил головоломки и пазлы — а тут сразу три! — Как тебе удалось? — почти шёпотом спросил мальчик. Эми лишь хмыкнула в ответ. — Шейла терпеть не может пыль — и тем более убираться! — хихикнула Эми и залезла на кровать к Эндрю. Они уснули вместе, цепляясь руками друг за друга.

***

Утро начиналось как обычно, под звуки бубнёжа Эндрю: он терпеть не мог подниматься рано. Эмили же была жаворонком и просыпалась куда раньше, чем большинство обитателей интерната. Она любила эти тихие минуты, когда весь мир ещё спал, а она уже чувствовала себя полной энергии. Сколько бы она ни будила его своей вознёй: шуршанием одежды, тихими шагами, звоном резинок для волос, режим Эндрю не сбивался: он валялся в постели до начала занятий, укрывшись с головой, словно это могло отсрочить неизбежное. Сегодня была суббота, а значит — свободный день. В интернате это означало не безделье, а возможность заняться тем, что по‑настоящему нравилось: кто‑то шёл в художественную студию, кто‑то в библиотеку, а для Эмили и Эндрю суббота всегда начиналась в спортзале. Эмили уже была готова. На ней — изумрудный спортивный костюм, который она бережно хранила и стирала вручную, чтобы не потерять яркий цвет, и чёрные кроссовки с едва заметными потёртостями на носках — следы бесчисленных тренировок. Она покрутилась перед небольшим зеркалом, прикреплённым к шкафу, и вздохнула: непослушные волосы лезли в глаза, выбивались из небрежного хвоста, будто жили своей жизнью. Она знала, что ждёт умелых рук Эндрю, только он умел заплетать её волосы так, чтобы они не мешали во время занятий, но при этом выглядели аккуратно. — Вставай уже, проспишь завтрак — я отдам твой торт Джейкобу! — нетерпеливо трясла Эндрю девочка. — Не придумывай. Ты лучше сама его схрумкаешь, чем отдашь этому ползучему гаду, — недовольно бубнил Эндрю. «Многословно — значит, уже проснулся». Эндрю пререкался с Эми ещё несколько минут, но всё же встал. Заплёл ей две французские косы и, одевшись, отправился вслед за ней в столовую. Сегодня давали рисовую кашу и чай. Эндрю ковырялся в тарелке и с нетерпением ждал, когда Эми доест, чтобы пойти уплетать торт. Эмили с улыбкой наблюдала, как сладкоежка воротит нос от каши и ёрзает на стуле. Решив, что не будет мучить его долго, она быстро запихала в себя кашу, забрала чай и повела Эндрю обратно в комнату. В спортзал они попали только к двенадцати: объевшись сладкого, Эндрю был загипнотизирован своими новыми пазлами. Он сидел на полу, окружённый россыпью разноцветных фрагментов, и с почти священным трепетом подбирал один к другому, забывая обо всём на свете. Эмили радовалась, что постаралась на славу — Шейла купила большие пазлы на 500 элементов, и теперь Эндрю, обычно такой нетерпеливый, погрузился в процесс с небывалой сосредоточенностью. Она наблюдала за ним, сидя на подоконнике, и в душе расцветала тихая гордость: ей удалось подарить ему этот момент чистого, незамутнённого счастья. В такие минуты мир казался не таким уж враждебным — по крайней мере, для них двоих. Но идиллию прервал звук уверенных шагов. Когда Шейла с широкой улыбкой и твёрдой, почти парадной походкой подошла к ним, дети ещё не подозревали, что этот день навсегда останется в их памяти. Воспитательница остановилась, сложила руки на груди и, глядя на них с непривычной теплотой, произнесла: — Ребята, у меня для вас новость. Вас забирают. И не как обычно — по отдельности. Вас обоих. В одну семью. Слова повисли в воздухе, словно тяжёлые капли перед грозой. Эмили почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой комок. Она медленно повернула голову к Эндрю — и в его глазах прочла то же самое: не радость, не восторг, а глухой, ледяной страх. На что могут надеяться дети, брошенные по велению родителей или господа Бога? На новую семью? На родителей и дом? Однозначно. Но эти дети надеялись только друг на друга. Их связь стала единственным островком стабильности в мире, где всё остальное рушилось, менялось, предавало. Эмили мысленно перебрала все свои прошлые «семьи» — холодные взгляды, упрёки, удары, ложь под маской благочестия. Она считала, что в этом мире нет везения и ей просто не суждено ещё раз попасть в хорошую семью. Смотря в глаза Эндрю, она видела лишь страх, такой же, как и в её душе. У него даже намёка на хороших родителей никогда не было. Его детство — это череда временных пристанищ, где его либо не замечали, либо использовали, либо наказывали за то, что он просто есть. Они оба испугались до чёртиков. Хотя и считали, что уже ничего в этой жизни не боятся — ни одиночества, ни голода, ни побоев, но, глядя друг другу в глаза, они боялись. Боялись не за себя. Боялись друг за друга. Страдать в одиночестве, надеясь, что тебя кто‑то ждёт, — это одно. Ты привыкаешь к боли, учишься её терпеть, прячешься в собственных мыслях, как в крепости. Но видеть, как страдает родной тебе человек, — это страшно. Потому что ты не можешь защитить его. Не можешь взять его боль на себя. Не можешь гарантировать, что всё будет хорошо. Эндрю медленно поднял взгляд на Шейлу, будто пытаясь прочесть в её улыбке ответ на вопрос, которого он не решался задать вслух: «А вдруг там будет хуже?» Эмили сжала его руку — молча, крепко, так, как умела только она. И он ответил тем же: пальцы сплелись, и это прикосновение стало их клятвой. Что бы ни ждало впереди — они пройдут через это вместе. Оба ребёнка шли по коридору, сцепив руки железной хваткой. Их встретила семейная пара в дорогих костюмах. Женщина сразу встала и принялась осматривать детей — словно выискивала следы болезней. Она распустила косы Эми, и Эндрю рядом громко фыркнул: он полчаса старался над этими волосами. Внешний вид полностью устроил женщину, и она отпустила детей собираться. Им не разрешили взять с собой вещи, и всю дорогу они упрашивали Шейлу спрятать их имущество — ведь они скоро вернутся. Женщина с тоской посмотрела на детей, которых не раз, словно собак, выкидывали обратно. Сказав, что в этот раз всё будет хорошо, она пообещала выполнить их просьбу. Оказалось, что их новая «мама» — карьеристка, которая отказывается рожать детей мужу. Она редко появляется дома — всегда в делах, с телефоном у уха, на пять минут между командировками. Муж почти не покидает дом: сидит в кабинете, курит на террасе, по вечерам смотрит телевизор в одиночестве. Детей завели, словно домашних животных — чтобы мужу не было скучно. Они живут в огромном трёхэтажном особняке. У них частные учителя; занятия проходят в отдельной комнате, а в ухоженный сад детям почти не разрешают выходить. На первый взгляд, всё спокойно: им покупают одежду, сладости, гаджеты. Но безмятежность держится на послушании и безупречных оценках. Любая «четвёрка», любой промах вызывают ледяное недовольство. Дети усердно учатся, скрывая ошибки, зубрят до ночи, лишь бы не нарушить хрупкое равновесие. Живут в разных комнатах, в противоположных концах этажа, и это их тяготит: приходится прокладывать длинные маршруты по коридорам, чтобы увидеть друг друга, шептаться у дверей по ночам, передавать записки через слуг. Но рано или поздно всё заканчивается. Их детство оборвалось в тот миг, когда мать переступила порог дома. Она уехала в командировку в другую страну и сообщила, что по обмену пробудет там год. Вместе со щелчком входной двери захлопнулись и замки их комнат. Эмили снова оказалась взаперти. Она была готова ко всему: к голодовкам, побоям — но только не к крикам и плачу Эндрю, нарушавшим тишину особняка по ночам. Она билась, словно лев в клетке: кричала, просила выпустить, колотила в двери и молила пустить её к брату. Рыдания и визг девочки разносились по этажу каждую ночь. Вскоре Эндрю перестал кричать и плакать. Теперь Эмили каждую ночь сидела под запертой дверью и вслушивалась в тишину. С замиранием сердца она ждала, что брат снова закричит, — но он молчал. Она слышала, как отец ходит по коридору и хлопает дверью в его комнату.

Но криков больше не было...

Они не виделись уже месяц. Две недели Эмили не слышала голоса брата и не знала, что с ним происходит. Ей приносили разнообразную еду, она ела. Старалась не падать духом и не терять сил, на случай, если вдруг представится возможность сбежать. Каждую ночь она сидела под дверью и тихо рыдала, понимая, что отец снова зашёл в комнату Эндрю. Вот и сегодня она припала ухом к двери — и сердце пропустило удар. Шаги приближались к её двери, и вскоре замок на двери провернулся. Девочка вскочила и метнулась к кровати. — Что вы сделали с Эндрю? — она пыталась держать голос спокойным. — Я просто с ним играл, — с омерзительной улыбкой на лице произнёс мужчина и закрыл за собой дверь на замок. В ту ночь она не смогла сдержать криков и визгов. В ту ночь она поняла, что происходило в комнате Эндрю. В ту ночь она так и не смогла уснуть — даже когда слёзы высохли. Плечи её изуродованного тела подрагивали на кровавых простынях. Кожа была мокрой и липкой от смешавшихся телесных жидкостей. Ей отчаянно хотелось смыть с себя грязь, но острая боль в животе не давала подняться. Было невыносимо больно и страшно. Но сквозь собственную муку она думала лишь об Эндрю — о том, что он сейчас один, за запертой дверью, и, наверное, слышит её крики. Эта мысль резала глубже физической боли: представить его страх, его беспомощность было невыносимо. В темноте она сжимала край простыни, пытаясь унять дрожь. В голове стучало одно: «Он там. Он один. Он слышит». И от этого осознания боль становилась ещё острее — не только своя, но и та, которую она не могла забрать у него. Когда до неё дошло, почему крики Эндрю прекратились, её почти вывернуло наизнанку. Но она твёрдо решила: не будет мучить его своими криками — так же, как он не мучил её. Мужчина приходил каждую ночь. Всё, чего он мог добиться теперь, тихое скуление. Восьмилетний ребёнок не в силах сопротивляться. Он просто терпел каждую ночь, на протяжении двух недель. Боль и отчаяние почти поглотили разум маленькой девочки. Мысли спутались, схлопнулись в одну — о смерти. Эмили и вправду начала чувствовать себя лишь куклой в грубых, сильных руках. Перестала слышать и понимать собственное тело, оно больше не принадлежало ей. Даже лёжа в своей кровати в одиночестве, она ощущала липкие прикосновения чужих рук. Это были не невесомые объятия Эндрю, а жестокие, тяжёлые ладони «отца». Они будто въелись в кожу, остались там навсегда — даже когда его физически не было рядом. В темноте она сжимала пальцами край простыни, пытаясь ухватиться за реальность. Но реальность была хуже кошмаров: кошмары заканчиваются пробуждением, а это не заканчивалось никогда. Все дни слились в один сплошной кошмар. Еда уже не лезла в глотку, а одежда приносила дискомфорт: каждое прикосновение ткани напоминало о шершавых руках. В один из дней она, словно в трансе, сидела на полу в ванной и под звуки воды методично расцарапывала свои руки. Боль, причинённая самой себе, приводила её в себя. Когда капли крови уже образовали небольшую лужу, она очнулась, посмотрела на свои руки — и ужаснулась.

«Эндрю… Маленький Эндрю и его шрамы на руках».

В тот же момент она склонилась над унитазом и извергла содержимое желудка. Сколько раз он уже переживал подобное? Сколько всего он скрывал от неё? В ту ночь мужчина не пришёл и на долю секунды Эмили обрадовалась. Сегодня ей не придётся переживать этот кошмар… Но секунда всего лишь секунда. Осознание обрушилось мгновенно: если он не здесь, значит, он у Эндрю. Мысль взорвалась внутри, стирая страх за собственную жизнь. Схватив стул, она со всей силой, на которую была способна, впечатала его в дверь. Древесина треснула, но выбить дверь не получилось. Тогда, собрав остатки стула, она метнула их в окно. Осколки разлетелись, осыпая комнату и кровать, словно леденящее конфетти. Ледяной воздух января ворвался внутрь, обжигая кожу. Эмили не чувствовала холода — только бешеный стук сердца. Ей было важно привлечь внимание этого монстра. Она была готова на всё, лишь бы он отстал от брата.

Но это не помогло. Он не пришёл...

На следующий день она получила «награду»: ошейник. Он пристегнул её к батарее в ванной — чтобы не водить в туалет. Внутри ошейника прятались мелкие шипы: при каждом повороте головы они впивались в кожу, оставляя тонкие царапины, сочившиеся кровью. Он чередовал их через день. И самые тяжёлые дни для Эмили были вовсе не те, когда он приходил. Наоборот — когда его не было. Потому что он не единственный, кто посещал их комнаты. Была ещё женщина. Она приносила еду, меняла кровавые простыни, иногда проверяла, «всё ли в порядке». Движения её были размеренными, почти механическими, взгляд — отстранённым, словно она находилась где‑то далеко. Эмили ни разу не попросила у неё помощи. Даже не смотрела в её сторону. Какой смысл? Если она сама не хочет им помочь, то вряд ли откликнется на мольбу. Каждый раз, когда женщина переступала порог, в груди Эмили вспыхивала и тут же гасла искра надежды — слишком быстро она поняла: эта женщина не видит в них детей. Для неё они — просто объект заботы, часть рутинной работы. Иногда девочка задавалась вопросом: какие деньги нужно получать, чтобы спокойно наблюдать за зверскими изнасилованиями двух маленьких детей? Как можно дышать, ходить, говорить, улыбаться — и при этом не слышать их криков, не замечать синяков, не чувствовать запаха крови и страха? Наверно, она никогда не сможет понять, что творится с людьми в этом мире. Как в одних сердцах живёт сострадание, а в других — ледяная пустота, способная оправдать любое зло обыденностью, зарплатой, «распорядком дня». На досуге, лёжа на коврике в ванной, Эмили размышляла: знала ли женщина, которая их усыновила, о пристрастиях своего мужа? Нарочно ли она их взяла — или же понятия не имела, на какой ад обрекла двух сирот? Эмили не верила в Бога, но каждый день молилась, чтобы этот кошмар закончился. Она до безумия хотела вернуться в их маленькую комнату с обшарпанными стенами, в спортзал, где они тренировались. Хотела наблюдать, как Эндрю, высунув язык, пытается пристроить очередной фрагмент пазла — или хотя бы просто услышать его голос. Они не видели и не слышали друг друга уже полгода. И знаете? По всей видимости, Бог решил сжалиться над двумя истерзанными душами. В один день Эмили, сидя в ванной на холодном полу, увидела на пороге побледневшую Глорию. Женщина схватилась ладонью за рот, будто пытаясь удержать крик, и стремительно ворвалась внутрь, захлопнув за собой дверь и повернув ключ в замке. Глория приехала на выходные — не предупредив мужа. Первой на лестнице была дверь в комнату Эмили, и она заглянула туда. То, что она увидела, заставило её броситься к девочке. Дрожащими руками она попыталась снять ошейник, одновременно набирая 911. Но замок не поддавался, а неловкие движения лишь причиняли Эмили боль. Заикаясь, Глория выговорила в трубку экстренную ситуацию. Вдали уже нарастали звуки мигалок и сирен. Не дожидаясь ответа, женщина выбежала из ванной и ринулась в комнату Эндрю. Через несколько минут истощённый, избитый Эндрю рухнул перед Эмили на колени. Его глаза, полные ужаса, скользили по её лицу, по ранам, по окровавленным простыням. Он боялся прикоснуться — будто любое движение могло окончательно разрушить то, что ещё оставалось от их хрупкого «я». Полицейские сняли ошейник. Детей увезли в карету скорой помощи. Глория поехала с ними как опекун — и всю дорогу рыдала, сквозь слёзы повторяя: — Простите… Простите меня… Я не знала… Я должна была… Эмили не злилась на неё. Правда. В её душе не осталось места для гнева — только глухая, выматывающая усталость и странная пустота. Она больше гневалась на судьбу, на мир, который столько раз обманывал её ожидания. На Бога, который так долго молчал. Скорая мчалась по ночным улицам, мигая синим. Эмили смотрела в окно, на мелькающие огни, и думала: «Это конец? Или только начало?» Глория, сжав кулаки, шептала молитвы — уже не о прощении, а о том, чтобы эти дети когда‑нибудь снова научились доверять миру. Когда они вернулись в интернат после осмотра в больнице, их встречали все воспитательницы детского дома. Шейла кинулась их обнимать, но Эмили и Эндрю, не сговариваясь, синхронно отскочили от женщины, давая понять, что к ним не стоит прикасаться. Их вызвала директор. После произошедшего им позволили отказываться от семей, если они не захотят к ним уходить. Глория была очень богата и обещала помогать интернату, в котором содержатся пострадавшие дети. Ни Эндрю, ни Эмили не поднимали эту тему, не говорили о тех полугодиях. Каждый из них всё знал и понимал. Некогда жизнерадостные дети стали замкнутыми и озлобленными. Они больше не могли играть в баскетбол: столкновения с другими игроками причиняли неимоверный дискомфорт. Первые две недели они не выходили из комнаты и даже друг с другом общались плохо. Им нужно было пережить произошедшее. Они находились в поле зрения друг друга, но не пытались разговаривать. Когда след от ошейника зарубцевался, оставив после себя рваный белый шрам, Эмили сшила себе небольшую повязку, которая его скрывала. Теперь ещё одна часть их имиджа с Эндрю была одинаковой. Эластичные браслеты скрывали и её шрамы. Прошло ещё два месяца, прежде чем их привычная жизнь стала потихоньку возвращаться. Они снова научились разговаривать друг с другом, не шёпотом в темноте, а вслух, глядя в глаза. Обсуждали книги, которые давали в школьной библиотеке, спорили о домашних заданиях, иногда даже улыбались — сначала робко, уголками губ, потом всё смелее, будто пробуя на вкус давно забытое ощущение лёгкости. С другими детьми отношения не складывались. Большинство просто игнорировало их существование, словно Эмили и Эндрю стали невидимками. Некоторые не могли смириться с их замкнутостью и тогда вспыхивали конфликты. Эндрю молчал, но в этих стычках проявлял особую, холодную жестокость: бил точно, расчётливо, не отступая ни на шаг. Любой, кто пытался задеть его или протянуть руку в угрожающем жесте, получал отпор — резкий, беспощадный. Единственный, кто мог остановить его, это Эмили. Её прикосновения не вызывали в нём вспышки гнева, не будили воспоминаний о чужих, враждебных руках. Она подходила, клала ладонь на его плечо — и он застывал, словно находил в этом касании якорь, удерживающий от падения в тёмную бездну. Только она могла справиться с его силой: они годами тренировались вместе, и теперь были почти равны по выносливости и умению держать удар. Но в глубине души Эмили жила одна неизбывная тревога. Через год и три месяца Эндрю исполнится двенадцать — и его переселят в соседний корпус для старшеклассников. Их снова разлучат. Ей придётся ждать ещё два года, прежде чем её переведут в тот же корпус. Два года одиночества, два года тревожных ожиданий. Она представляла, как будет считать дни, как будет ловить редкие минуты, чтобы увидеть его, убедиться, что он цел, что он держится...