эпилог.

вечер.

очень смутный вечер.

ноябрь только начинает вступать в свои полномочия, заставляя всю листву, так усердно росщую всю весну и лето, безжалостно упасть замертно на землю. падала этим вечером не только листва, но и неаккуратно выброшенный за борт из машины мужчина, который, как он сам считает, должен был умереть также, как и эти несчастные листья. также на землю приземлился, уже более осторожно и бережно, в силу своего малого возраста плачущий и, вспоминая минувшие дни, ужасно худой малыш. люди проходили мимо, кто-то возвращался с работы, кто-то весело шёл в бар к друзьям, а кто-то просто прогуливался, но всех их соединяло только одно – никто даже и не думал помочь бедному мужчине. может быть кто-то и думал, но действовать никто не собирался. может быть не совсем никто, кажется какая-то пожилая женщина, как ангел, соседший с небес, помчалась на встречу жестоко выброшенным людям. реакция и все её слова были более, чем предсказуемыми – удивлённые возгласы, просьбы верёвке, чтобы та развязывалась не с таким трудом, да и всё там. пока его развязывали – он, казалось, будто бы не слышал ни её, ни шумной улицы Сеула, ни пения вот вот улетающих птиц. в принципе так и было. сознание было замутнённым, как и зрение, он не чувствовал ни сожаления, ни радости, ничего, только холодную воду из лужи на голой коже. в чувства его быстро привёл комок в горле, причём в прямом смысле комок и в прямом смысле в горле. с каждой секундой его было всё сложнее игнорировать, он подбирался всё ближе к выходу, а спустя пятисекундного, хотя по ощущением пятиминутного, протяжного кашля, изо рта вылетела карточка, до боли знакомая, но их встречи мужчина был не рад. на этой карточке было заветное желание всех девятиста десяти людей, тщетно боровшихся за него рука об руку с тем, кто совсем уже не был рад снова иметь её в руках. воспоминания. прожигающие кожу воспоминания вновь забили голову игрока, все смерти, произошедшие на его глазах, все трупы, все люди, которых ему пришлось убить, всё это всплыло также неожиданно, как и было забыто на момент его освобождение из этого кошмара. одарённый таким потоком осознания происходящего, он мигом поднялся на шатающиеся ноги, не утруждая себя ответом спасительнице, он начал одеваться в то, что также беспорядочно валялось на мокром асфальте и немного намокло, но ему было плевать. воспоминания тяготили, но подумать о ужасном прошлом, что недавно было страшным настоящим, было принято решение потом. сейчас нужно было как минимум вернуться домой, а как максимум – то отдать малыша поскорее в руки, которые смогут его правильно воспитать. брать такую ответственность он бы конечно смог, но выростить из неё нормального человека в одиночку – это врядли. даже воспитанием дочки занималась практически только жена, он пытался конечно же вмешиваться, но ничего толкового из этого не выходило. одним словом, точнее двумя – некудышный родитель. становиться вновь таким же некудышным родителем для этой девочки – он не собирался.

время.

время, беспощадно летевшее не давало ни капельки даже на опомниться после случившегося.

казалось, что он ещё там, ещё на играх, всё ещё останавливает их, поднимает бунт, переживает смерти всех своих друзей там, всё это... он всё ещё в своих мыслях находился там, был с ними. но время неумолимо, прошло уже два, чертовски быстрых, месяца. каждый день был хуже другого, он чувствовал, ощущал, видел смерть каждого, кто только посмел приблизиться к этой игре. он бы так и умер от голода и обезвоживания, если бы не выжившие участники той самой операции по остановлению этого ада. если в прошлый раз Ки Хун мог хотя-бы самостоятельно ходить за едой, есть её и банально пить воду, но тут... ничего. ничего не мог делать. как будто эти люди ухаживали за овощем, но нет, он был в сознании, всё понимал и видел, хоть и не хотел этого. этот ад, все эти смерти... они оставили на нём отпечаток, жуткий отпечаток. клеймо, не давающее нормально жить дальше. они давали ему второй, третий, четвёртый и так далее шансы на исправление, на нормальную жизнь, верили и проводили вечера за душевными разговорами, но в один раз, когда в очередной раз придя навестить мужчину, тот буквально вытащил его из петли, это было концом. длинные коридоры, которые будто бы были под копирку одинаковыми, стелились странным ощущением по душе Ки Хуна, неужели это надежда? номера кабинетов... все также навевали страшные воспоминания, которые он все эти месяцы пытался подавить.

быстрый медицинский осмотр, и небыстрый разговор с врачом, и на нём уже красуется белая больничная одежда, а тот, кто навещал его каждый день, вёл его по странно успокаивающим серым коридорам в палату на втором этаже, номер которой был.... 218.

теперь, вопреки байкам в детстве о хорошей жизни – его дом на данный момент это больничная койка и назло символичный номер палаты.