6 глава.

      Прошло три дня. Три дня ледяного молчания, разбитого лишь звоном посуды, которую горничные оставляли у дверей их покоев. Яков не появлялся, проводил все время в своем кабинете, а иной раз и вовсе уезжал из дому. Юлия же будто окаменела. Она сидела у окна в своей роскошной клетке и смотрела на заснеженный, неподвижный сад. Чувство острого, жгучего унижения постепенно переплавлялось в холодную, безразличную пустоту. Она была похожа на прекрасную фарфоровую куклу, у которой за спиной сломали заводной ключ. На четвертое утро ее вызвал к себе князь Петр Владимирович. Кабинет свекра был таким же мрачным и внушительным, как и он сам. Князь сидел за массивным письменным столом, разбирая бумаги. Он не предложил ей сесть.       — Надеюсь, ты осваиваешься, невестка, — произнес он, не глядя на нее. Его голос был ровным, но каждый звук имел вес свинцовой печати. — Дом требует хозяйского глаза. С сегодняшнего дня ты будешь управлять штатом прислуги, проверять счета и следить за провизией. Ключница Марфа будет тебе в помощь. Не подведи меня. Это не было предложением. Это был приказ. Ее новое предназначение было озвучено без лишних слов: она более не юная гимназистка Юленька Плевако, она — княгиня Гуро, часть механизма под названием «семья», и отныне ее долг — исправно крутить положенные ей шестеренки.

***

      В тот же день, когда она, под надзором молчаливой и недоброжелательной Марфы, пыталась разобраться в толстой книге домоводства, в передней послышались шаги, а затем и громкий, самоуверенный голос. В дом без доклада, как к себе домой, вошел корнет, один из тех, с кем Яков имел честь вполне себе близко общаться. Увидев Юлию, он снял фуражку и размашисто поклонился, в его глазах читалось нагловатое любопытство.       — Ваше сиятельство! Честь имею поздравить! Слышал, Яков Петрович не на шутку затих в брачных узах, прячется от друзей. Не иначе как красота супруги от домашних дел отвлекает! Юлия выдержала его наглый взгляд, чувствуя, как по щекам разливается краска. Голос корнета был насквозь пропитан насмешкой. В этот момент из своего кабинета вышел Яков. Увидев корнета, он нахмурился.       — Сергей, ты как тут?       — Да так, заехал проведать, как ты, друже! Слышал, совсем затворником стал!       — Дела, — отрезал он. — Не до гостей. Пошли в мой кабинет, выпьем. Он увел корнета, оставив Юлию одну под тяжелым, осуждающим взглядом ключницы Марфы. Она поняла: ее затворничество закончилось. Отныне этот дом, его обитатели, его гости и его грязные секреты стали ее средой. И ей предстояло либо сломаться, либо найти в себе силы, чтобы выжить в этой войне, где ее главным противником был не только муж, но и весь этот уклад, требовавший от нее лишь одного — покорности. Она медленно подняла голову и встретилась взглядом с Марфой. В ее темных, пустых глазах вдруг мелькнула искорка. Не смирения, а вызова. Хорошо. Если это война, значит, будет война.

***

      Дверь кабинета Якова захлопнулась, отгородив их от остального дома. Воздух здесь был густым и знакомым — запах кожи, табака и коньяка. Яков молча налил два бокала, один из которых протянул корнету Сергею.       — Ну, выпьем же с тобой, женатик, — с приятельской фамильярностью произнес Сергей, чокаясь. — А бабенка-то у тебя, я погляжу, ничего. Строгая, холодная. Такие, знаешь, под одеялом самые горячие частенько бывают. Яков мрачно отхлебнул коньяк, не отвечая. Ему претил этот разговор, но он счел его неизбежной платой за вторжение в его пространство.       — Да что ты такой неживой то сидишь, а? — не унимался корнет, разваливаясь в кресле. — Или еще не распробовал? Или… — он понизил голос, делая ужимку. — Иль помощь тебе в этом деле нужна, князь, а? А что, я бы мог и подсобить, ты же знаешь. Яков замер, бокал в его руке остался неподвижным. Глаза сузились.       — Заткнулся бы ты по добру по здорову, — Яков повернулся. Движение его было обманчиво спокойным. Он подошел к креслу, в котором сидел корнет, и остановился перед ним. Но корнет, разогретый алкоголем и собственной развязностью, не унимался.       — Что? Обиделся, Яш? — захихикал Сережа, не видя опасности. — Да я же шу… Он не договорил. Яков не кричал, не переходил на брань — он даже не двинулся с места. Его сжатая в кулак рука со всей силой, на которую он только был способен, обрушилась на насмешливо ухмыляющееся лицо корнета. Удар был сухим, тяжелым. Сергей с грохотом опрокинулся вместе с креслом, бокал вылетел из его руки и разбился о паркет. На секунду воцарилась тишина, а затем корнет, сидя на полу, с изумлением и ужасом тронул свою верхнюю губу. Пальцы оказались залиты алой, горячей кровью, сочившейся из разбитой ноздри. Яков стоял над ним, тяжело дыша. Внутри него не было ярости. Было нечто иное — холодное, чистое, обжигающее чувство собственности и оскорбленной чести. Не его чести, а ее. Чужая, грязная шутка в адрес Юлии отозвалась в нем неожиданной, животной вспышкой. Она была его женой. Его. И никто не смел бросать на нее какую бы то ни было тень, даже малейшую. Гуро отряхнул ладонь, на костяшках которой выступили ссадины, и с ледяным презрением оглядел сидящего на полу корнета.       — Встань и убирайся, — проговорил Яков, его голос звенел, как сталь. — И запомни: еще хоть одно слово. Одно-единственное в адрес княгини, и я вызову тебя на дуэль. И что-то мне подсказывает, — он сделал маленькую паузу, давая словам просочиться в отупелое сознание Сергея. — Что для тебя она будет последней. Корнет, давясь кровью и унижением, попытался что-то сказать, но встретив взгляд Якова — пустой, безжалостный и абсолютно трезвый — лишь кивнул, поднялся и, прижимая к лицу окровавленный платок, неловко поковылял к выходу. Яков остался один. Он подошел к барочному зеркалу в золоченой раме и посмотрел на свое отражение: на ссадины на руке, на искаженное странной, незнакомой гримасой лицо. Он только что защитил честь женщины, которую ненавидел. И этот поступок был единственным, что за последние дни казался ему по-настоящему правильным и нужным.