7 глава.

      Спустя час Яков вышел из кабинета. Дом был погружен в дневную, деловую тишину. Он прошел в столовую, где, как он знал, в это время Юлия должна была разбирать утренние счета под присмотром Марфы. Уверенной поступью он вошёл в комнату. Юлия сидела за столом, склонившись над толстой книгой, ее пальцы сжимали перо так, что оно, казалось, вот-вот сломается. Рядом, выпрямившись в струнку, стояла ключница. При его появлении обе вздрогнули и подняли на него глаза. Яков не глядя на Марфу бросил:       — Выйди. Ключница, бросив на Юлию быстрый, неодобрительный взгляд, ретировалась, скрывшись за дверью. Мужчина подошел к столу. Он выглядел бледным, но абсолютно трезвым и собранным. Когда взгляд упал на Юлию, он увидел, что она сидела, откинувшись на спинку стула, ее поза выражала ожидание новой атаки, новой порции унижений.       — Этот… визитер, — начал он отрывисто, глядя куда-то мимо нее. — Корнет Орлов. Он больше здесь не появится. Юлия молчала, не понимая, к чему он ведет.       — И вообще, — Яков сделал паузу, подбирая слова, будто они давались ему с трудом. — Никто из посторонних не смеет тебя оскорблять. Понятно? Она смотрела на него с нескрываемым изумлением. Это было не похоже ни на угрозу, ни на насмешку. В его голосе слышалась какая-то новая, непривычная нота — не грубость, а нечто вроде декларации.       — Почему? — вырвалось у нее, прежде чем она успела подумать. — Вам же нет до этого дела. Вы и сами меня не щадите. Его глаза, наконец, встретились с ее взглядом. В них не было ни злости, ни той пьяной страсти, что была в кабинете. Была усталая, тяжелая решимость.       — Потому что ты — моя жена, — проговорил он четко, отчеканивая каждое слово. — И пока ты носишь мою фамилию, никто не имеет права бросать в твою сторону грязные взгляды или похабные шутки. Никто. Это вопрос моей чести. Больше ничьей. Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге задержался, не оборачиваясь.       — И ключницу Марфу я уволю. Наймешь себе другую. Свою. Гуро вышел, оставив Юлию в полном смятении. Она сидела, глядя на пустой дверной проем, и впервые за все эти дни в ее душе не было места ненависти. Ее место заняло острое, леденящее недоумение. Он не извинялся, не просил прощения — он просто провел черту. Грязные сплетни и оскорбления со стороны чужих отныне были под запретом. Тогда у Юли в голове мысль родилась слишком быстро и слишком обжигающе болезненно: ее унижать имел право только он один. Это не было милостью. Это было заявлением прав собственности. Но в этом жесте, в этой суровой, уродливой форме, вдруг проступило нечто, отдаленно напоминающее защиту. И это было страшнее и непонятнее любой жестокости. Война продолжалась, но правила ее вдруг изменились, и Юлия поняла, что не знает больше своего противника. А противник, похоже, перестал понимать самого себя.

***

      На следующее утро Юлия, собравшись с духом, сама нашла Якова в его кабинете. Он сидел за бумагами, на его лице застыло привычное выражение отстраненности. Увидев ее, он отложил перо.       — Ну? — коротко бросил он.       — Вы сказали, я могу нанять свою ключницу, — начала Юлия, стараясь, чтобы голос не дрожал и звучал уверенно. — Я хочу предложить на это место Антонину. Она служила у нас… у отца. Она честная и добрая женщина. И мы… мы ладили. Яков смотрел на нее несколько секунд, его взгляд был тяжелым, но впрочем он не выражал ровным счётом ничего. Девушка ждала отказа, насмешки, шуток о том, что она тащит в его дом свою разорившуюся челядь.       — Хорошо, — неожиданно согласился он. — Напиши отцу, пусть вышлет ее сюда. Я распоряжусь о ее содержании. Простота, с которой он это сказал, ошеломила Юлю сильнее, чем любой отказ.       — Спасибо, — прошептала она, чувствуя себя неловко.       — Не за что, — продолжил он совершенно сухо и спокойно. — Это твоя обязанность — наладить дом. Нанимай кого считаешь нужным. Он снова вернулся к бумагам, давая понять, что разговор окончен. Это было второе за сутки заявление, которое она не знала, как трактовать. То ли это была забота, то ли еще один способ отгородиться, откупиться, превратить ее в управляющую с определенными обязанностями, с которым она не должна была более его беспокоить.

***

      Антонина приехала через два дня. Вид старой, уютной, словно бы родной женщины в холодных, строгих стенах особняка Гуро был для Юлии как глоток свежего воздуха в затхлой комнате. Когда они остались одни в княжеских покоях, женщина, всплеснув руками, сразу же принялась ее осматривать.       — Юлечка, барышня моя… Княгиней-то вы стали! Дай бог, дай бог… — причитала она, но в ее глазах читалась тревога. — Как же вы тут? Как он к вам? Не обижает? Юля, которая все эти дни держала себя в железном самообладании, под напором заботливых расспросов вдруг почувствовала, как по щекам начали течь слезы. Она не рыдала, просто тихо плакала, пока Антонина Васильевна, цокая языком, усаживала ее на диван и обнимала, как в детстве.       — Ничего, ничего, милая, все устроится… — утешала женщина.       — Ничего не устроится, Антонина Васильевна, — прошептала Юля, вытирая слезы. — Он… он мне совсем не муж. Мы даже не… — она запнулась, не в силах выговорить слово, подходящее для описания столь интимных подробностей. — Он то груб и зол, то вдруг совершает поступки, которых я не могу понять. То выгоняет гостя, оскорбившего меня, то делает все, чтобы я его не беспокоила. Я его ненавижу… но иногда мне кажется, что он и сам несчастен во всем этом. И я не знаю, что чувствовать! Антонина слушала, мудро качая головой.       — Сердце-то, оно не спрашивает, нравится нам это или нет, — вздохнула она. — Мужчины они, голубушка, как кремни. С одной стороны — твердые, холодные, ударишь — искры летят и больно. А с другой… а с другой, если уж разжечь, то и греют сильно. Только разжигать их — дело небыстрое. Вы его не торопите. И себя не торопите. Поживите пока. Приглядитесь. А там уж, как говорят у нас на Руси, стерпится, сплюбится.       — Но как жить с человеком, который смотрит на тебя, как на вещь? — спросила девушка с отчаянием.       — А вы ему докажите, что вы не вещь, — ответила Антонина мягко. — Тихо, без крика. Своим умом, своей волей. Он гордый. Гордые люди уважают только силу. А сила, деточка, бывает разная. Юлия слушала, и в ее душе, измученной хаосом противоречивых чувств — ненависти, страха, недоумения и какой-то странной, болезненной жалости, — наступало небольшое, хрупкое успокоение. У нее появился свой человек. Союзник. И мудрый совет, который, возможно, был единственно верным в этой невыносимой ситуации: нужно было не бороться, а просто жить. Просто жить, и просто ждать, как бы тяжело это ни было.