11 глава.

      Дни проходили неумолимо быстро. Время шло. Однако громким или праздничным оно не было. Скорее — тихим, наполненным обыденными делами и новыми, осторожными привычками. Яков Петрович, например, все чаще замечал, что ждет вечера не для того, чтобы поскорее уйти в свой кабинет, а для того, чтобы услышать, как Юлия играет на рояле. Он научился различать настроение по мелодиям: грустный Шопен означал, что она задумалась о чем-то своем, бодрый Штраус — что день прошел удачно. Мужчина никогда не говорил об этом вслух, но когда звучали особенно печальные ноты, его это настораживало. В один из таких дней, когда Гуро вернулся чуть раньше обычного, он снова услышал, как Юленька играла. Тихая, наполненная грустью и некой печальной тяжестью мелодия заполонила всю гостиную. Мужчина вошёл молча и аккуратно, с трепетом, словно боялся нарушить тот тонкий хрупкий пузырь, какой образовался сейчас в этом зале. Юная княгиня играла, сгорбив спину. Повинуясь какому-то одному ему ведомому чувству, Гуро коснулся рукой её плеча, обжигая девичью кожу даже через бархатную ткань ее платья. Ещё пару месяцев назад девушка непременно испугалась бы этого и прекратила играть, сейчас же она продолжала, чувствуя на своем теле его руку, его прикосновение, его присутствие. И что самое главное — сейчас, в данное мгновение, оно не казалось ей чужим. Наоборот — до ужаса родным, желанным, согревающим всё её по-заячьи трусливо трепетавшее нутро. Тогда, явно успокоившись и приведя свои мысли в порядок, девушка заиграла более спокойную, более нежную мелодию. Ее юная, всепоглощающая грусть отступила на второй план, давая волю другим чувствам и эмоциям.

***

      Их ужин перестал быть молчаливым испытанием. Князь начал рассказывать девушке о том, что происходит в его жизни— сначала скупо, отрывисто, потом все свободнее. О сложностях службы, о характерах сослуживцев, о смешных казусах на учениях. И Юленька действительно слушала, делала это внимательно, так, как способно лишь интересущееся многими вещами и тянущееся за информацией дитя. Она задавала вопросы, без умолку говорила, просила, чтобы он всенепременно продолжал. И Яков, к собственному удивлению, обнаружил, что ему всерьез была приятна подобная реакция — не скупая на эмоции, не скрытая под фальшью манер, а такая — настоящая, живая, от которой улыбка сама собою появлялась на его лице. Мужчина, замечая эту реакцию, делился. Говорил, не останавливаясь. Просто знал, что его не просто слышат, его слушают.

***

      Однажды, в один из жарких дней августа, мужчина принес девушке книгу. Без повода. Просто увидел в лавке сборник стихов Лермонтова, вспомнил, что она как-то упоминала это имя, и купил.       — Держи, — сказал Гуро, кладя томик на стол перед ней. Однако обжигающее, словно вспышка, желание оправдаться, заставило его продолжить. — Продавец навязал. Говорит, теперь все это читают. Юная княгиня осторожно взяла книгу и с интересом принялась рассматривать. Ее лицо вмиг озарила такая яркая, радостная улыбка, что у него перехватило дыхание. Яков стоял, не зная, куда деть свои руки, которые предательски казались ему будто бы слишком большими, а оттого и чувствовал он себя как-то очень уж глупо.       — Спасибо, — едва слышно прошептала Юленька, поднимая на него глаза. В ее голосе было столько тепла, что ему вновь захотелось обнять ее, как тогда в столовой. Яков стоял, чувствуя, как нелепое оправдание о навязчивом продавце висит в воздухе прозрачной, хрупкой ложью. Он видел, как ее пальцы с нежностью провели по кожаному переплету, как она прижала книгу к груди, и это простое движение заставило его сердце пропустить очередной удар и горячо затрепетать, где-то там, глубоко под ребрами.       — Тебе правда нравится? — повторил мужчина, его собственный голос показался ему чужим, слишком тихим.       — Очень, — ответила Юленька, ее глаза сияли такой искренней радостью, что все его сомнения развеялись, как дым. — Это одно из моих любимых изданий. С иллюстрациями. Я искала его, но нигде не могла найти. Она смотрела на него не как на дарителя, а как на человека, совершившего маленькое, но настоящее чудо. И в этот момент Яков Петрович Гуро, потомственный аристократ и закаленный офицер, осознал простую и страшную истину: он хотел снова и снова видеть этот свет в ее глазах. Хотел быть его причиной.       — Ну и хорошо, — пробормотал он, отводя взгляд и делая вид, что поправляет манжет. Неловкость давила на него, но это была приятная неловкость, смешанная с каким-то новым, щемящим чувством. — Можешь зачитывать мне что-нибудь вечером. Если заскучаю. Это была шутка. Попытка вернуть привычную легкость. Но прозвучало это как предложение, как еще одна тонкая нить, связывающая их вечера.       — Обязательно, — улыбнулась она в ответ, и в ее улыбке была не столько благодарность, сколько понимание. Понимание его смущения и той огромной, невысказанной заботы, что стояла за этим простым подарком.

***

      С того дня книга Лермонтова заняла почетное место на столике в будуаре. А вечера их действительно часто заканчивались тем, что Юлия читала вслух — сначала робко, потом все увереннее. Гуро сидел в кресле у камина, закрыв глаза, и слушал ее голос, чистый и выразительный, выводящий строчки о демоне, о любви, о вечном одиночестве. И странным образом эти строки, полные страсти и отчаяния, звучали в ее исполнении не пугающе, а… умиротворяюще. Они были мостом между их двумя одинокими мирами. Однажды, когда она читала «Выхожу один я на дорогу…», он открыл глаза и просто смотрел на нее. На склоненную голову, на губы, шепчущие бессмертные строки, на игру огня в ее волосах. И поймал себя на мысли, что больше не хочет выходить на эту дорогу один. Что его одиночество, которое он так долго носил как доспехи, стало вдруг невыносимо тяжелым и ненужным. Когда стихотворение закончилось, в комнате повисла тишина, наполненная лишь потрескиванием поленьев в камине.       — Юленька, — тихо произнес Яков. Она подняла на него глаза, мужчина увидел, что в них еще стояли отзвуки лермонтовской грусти.       — Да…? Князь встал, подошел к ней, взял книгу из ее рук и отложил в сторону. Его движения были медленными, обдуманными.       — Хватит на сегодня одиночества, — сказал он, его голос звучал глубже обычного. — Дай свою руку. Девушка, не раздумывая, протянула ему ладонь. И мужчина не просто взял ее — он поднес к своим губам и коснулся ее тыльной стороны легким, почтительным поцелуем. Это был не любовный жест в привычном смысле — это была клятва. Клятва в том, что ее одиночество тоже закончилось.       — Спасибо, — прошептал он ей в ладонь. — За стихи. И за то, что не бросаешь меня одного на этой дороге. Она не нашла, что ответить. Просто смотрела на него широко раскрытыми глазами, чувствуя, как по ее руке от места, где коснулись его губы, разливается тепло, согревающее все ее существо. В тот вечер они не говорили больше ни слова. Они просто сидели у камина, и ее рука покоилась в его руке, а за окном медленно сгущалась августовская ночь, теплая, тихая и полная обещаний. Обещаний не громких и праздничных, а именно таких — тихих, прочных и бесконечно дорогих.