15 глава.

      Время текло незаметно, как морской прибой, омывающий берег их новой, счастливой жизни. Крым остался позади, но тепло его солнца они увезли с собой в Москву, и оно грело их даже в самые холодные зимние вечера. Вернувшись в особняк Гуро, они словно впервые увидели его — теперь это был не просто родовое поместье с тяжелой историей, а их общий дом. Юлия, пусть и не без помощи прислуги, но переставила мебель в гостиной, добавила светлых тонов, живых цветов. Яков, глядя на эти перемены, только усмехался, но в усмешке его не было прежней иронии — лишь теплое удивление тому, как женщина способна преобразить пространство одним только своим присутствием. Николай процветал в своей адвокатской конторе. Он часто заезжал к сестре, и теперь их встречи были наполнены не только родственной нежностью, но и мужскими разговорами с Яковом. К удивлению Юлии, брат и муж нашли общий язык — обсуждали политику, городские новости, даже вместе ездили на охоту. Иногда, глядя на них, склонившихся над картами в кабинете, она ловила себя на мысли, что именно так и должна выглядеть семья. Федор Петрович Плевако, окончательно оправившийся от долгового позора, наладил небольшую, но честную торговлю и частенько навещал дочь. Отношения его с зятем оставались прохладно-вежливыми, но старый купец видел, как светятся глаза Юлии, и молча благословлял этот брак, начавшийся так чудовищно и обернувшийся таким счастьем.

***

      В один из весенних вечеров, когда Москва утопала в цветущих садах, а закатное солнце золотило купола церквей, Яков вошел в гостиную и застал Юлию за роялем. Она играла ту самую мелодию — грустный ноктюрн Шопена, который когда-то заставил его замереть в коридоре. Но теперь в этой музыке не было прежней тоски. Была светлая, мудрая грусть, какая бывает у людей, познавших и боль, и радость, и нашедших наконец свой берег. Он подошел, сел рядом на банкетку, обнял ее за талию. Она не прервала игру, лишь едва заметно склонила голову к его плечу.       — Помнишь, как ты впервые услышал это? — тихо спросила она, не переставая играть.       — Помню, — ответил он. — Я стоял в коридоре и думал, что никогда не слышал ничего печальнее. И красивее.       — А теперь?       — Теперь я слышу в этом дом. Наш дом. Она улыбнулась, заканчивая мелодию мягким, затихающим аккордом.       — Яш, — произнесла она, поворачиваясь к нему. В ее глазах было что-то новое, что-то, от чего его сердце забилось чаще. — Я должна тебе сказать. Он напрягся, мгновенно реагируя на перемену в ее голосе.       — Что случилось?       — Ничего не случилось, — она взяла его руку и положила себе на живот. — Случится. Через полгода. Он замер. Сначала не понял. А когда понял — его лицо изменилось — таким она еще своего супруга никогда не видела. Суровый, сдержанный офицер, прошедший огонь и воду, смотрел на нее с выражением такого потрясенного, такого беззащитного счастья, что у нее самой защипало в глазах.       — Юля… ты… мы?       — Мы, — кивнула она, улыбаясь сквозь слезы. — Ты будешь отцом, Яш. Он не сказал ни слова. Просто прижал ее к себе, спрятал лицо в ее волосах, и она почувствовала, как его плечи дрожат. Этот сильный, гордый человек плакал — впервые на ее памяти — от счастья.

***

      В ту ночь выпал первый снег. Москва засыпала, укрываясь белым пуховым одеялом. В особняке Гуро горел свет в окнах гостиной, и редкий прохожий мог бы увидеть две тени, сидящие у камина в обнимку, — мужскую и женскую. Они не говорили больше ничего, им не нужны были слова. Все уже было сказано — жизнью, рождением сына, тысячами мелочей, из которых складывалось их счастье. История, начавшаяся с долгов и принуждения, закончилась там, где и должна была закончиться — в тихой гавани, у домашнего очага, под шум первого снега и тихое дыхание спящего рядом ребенка. Впереди у них была целая жизнь. Со своими бурями и затишьями, ссорами и примирениями, радостями и печалями. Но теперь они знали главное: что бы ни случилось, они будут вместе. Не по обязанности, не по расчету, а потому что выбрали друг друга. И этот выбор, казалось, являлся тем единственным, что был с ними уже навсегда.