Часть 31

Спокойное плавание «Скитальца» к следующему пункту на карте – легендарной Александрийской библиотеке – стало для Каирис полем новой, незнакомой битвы. Ли Жань, воодушевлённый крошечной брешью в её обороне, тем почти невесомым «спасибо» и отсутствием отпора в момент её слабости, изменил тактику. Его прежде почтительная, почти духовная забота сменилась настойчивым, почти наглым физическим присутствием. Он словно решил, что если Каирис – это замок изо льда, то замки берутся не штурмом, а осадой. Постоянной, методичной и безжалостно тактильной. Они тренировались на палубе на рассвете. Каирис отрабатывала сложные последовательности с клинками, её тело двигалось с выверенной, смертоносной грацией. Ли Жань наблюдал, сидя в позе лотоса, а затем внезапно встал и подошёл. — Ты слишком зажата в плечах, — заметил он своим бархатным, знающим тоном. — Блокируешь поток ци. — Мой «поток ци» справляется с тем, чтобы перерезать глотки, — парировала она, не прекращая движений. — Но не с тем, чтобы жить без боли, — возразил он. И прежде чем она успела отреагировать, его руки легли ей на плечи. Пальцы, тёплые и уверенные, впились в напряжённые мышцы. Каирис застыла, как окаменевшая. Её пальцы судорожно сжали рукояти клинков. Каждая клетка её тела кричала о нарушении личного пространства, о вторжении. Она ждала привычной волны раздражения, ярости, отвращения. Но вместо этого пришло лишь холодное, аналитическое любопытство. Его прикосновение не было грубым или вожделеющим. Оно было... функциональным. Как будто он регулировал сложный механизм. — Расслабься, — его голос прозвучал прямо у уха, слишком близко. — Я не кусаюсь. — У меня есть клинки, и я кусаюсь, — автоматически бросила она, но её тело, к её собственному изумлению, позволило ему продолжать. Его пальцы разминали зажатость с хирургической точностью. Это... помогало. Чёрт возьми, это действительно помогало. Боль в груди, вечная спутница, отступила на полшага. — Видишь? — прошептал он, и в его голосе прозвучала удовлетворённость. — Лёд должен таять, чтобы дать жизнь воде. Сталь должна гнуться, чтобы не сломаться. Он отпустил её так же внезапно, как и начал. — Попробуй теперь. Она попробовала. Движение вышло более плавным, более эффективным. Она чувствовала тепло там, где были его руки. Это было... непривычно. За обедом в кают-компании Ли Жань бесцеремонно занял место рядом с ней, оттеснив вечно болтливого Ройса. Их бедра почти соприкасались под столом. Каирис сидела, выпрямившись в струнку, словно её спина была клинком, воткнутым в спинку стула. Он накладывал ей в тарелку куски самой нежной рыбы, самые спелые фрукты, словно она была немощной старухой, а не боевой единицей, способной одним ударом разрубить пополам бронированную дверь. — Я сама могу, — бросала она сквозь зубы. — Знаю, — соглашался он, и его колено на мгновение коснулось её колена под столом. — Но я хочу. Она смотрела на него с немым вопросом. Что это за игра? Что он хочет доказать? Его наглость была откровенной, но лишённой похабности. Он вёл себя как человек, имеющий неоспоримое право прикасаться к своей вещи. И самое странное было в её реакции – вернее, в её отсутствии. Она не отстранялась. Не угрожала. Она позволяла. И наблюдала. За ним. За собой. За этой абсурдной ситуацией. Ройс, наблюдая за этим с другого конца стола, давился от смеха. — Смотри-ка! — шептал он Лире и Марку. — Наш жрец перешёл в рукопашный бой! Он штурмует цитадель без лестниц и таранов, просто прижавшись к стене и согревая её своим нахальством! Лира краснела. Марк смотрел с научным интересом, как на уникальный природный феномен. Юри, как всегда, хранил молчание, но в его глазах читалось одобрение. Теперь его вечерние сеансы «гармонизации ци» стали откровенным предлогом для физического контакта. Он усаживал её перед собой на палубе, садился сзади и прикладывал ладони к её спине, якобы направляя энергию. — Твоё сердце – не враг, Каирис, — говорил он, его руки лежали меж её лопаток, тёплые и тяжёлые. — Это страж. Но даже стражу нужен отдых. Она сидела с закрытыми глазами, её лицо было бесстрастной маской. Но внутри шла буря. Его прикосновения были... приятны. В этом не было сомнений. Они размягчали железную хватку боли, растворяли привычное напряжение. Но вместе с теплом приходило что-то другое – смутная тревога, чувство уязвимости. Она была как дикий зверь, к которому в клетку пустили дрессировщика, и он, вместо того чтобы тыкать в неё палкой, просто сидел рядом и гладил её по шерсти. Это сбивало с толку. Это лишало её главного оружия – агрессии. Однажды ночью, когда его пальцы traced линию её позвоночника, она не выдержала. — Зачем? — спросила она, не открывая глаз. Её голос прозвучал хрипло. — Что тебе нужно? Его руки не остановились. — Тебя. Простое слово повисло в воздухе, густое и неоспоримое, как смола. — Я не вещь, — прошептала она. — Я знаю. Ты – человек. Со своими трещинами. И я хочу... заполнить их. Не силой. Просто... присутствием. Он наклонился вперёд, и его губы коснулись её обнажённой шеи, чуть ниже линии волос. Это было не поцелуй в привычном понимании. Это было прикосновение. Легкое, как падение пера, но несущее в себе такую концентрацию внимания и... собственничества, что у Каирис перехватило дыхание. Она ждала, что её отбросит волной отвращения. Но её тело снова предало её. По коже побежали мурашки. Предательское тепло разлилось по жилам. Она сидела недвижимо, разрешая ему это, как разрешала всему остальному — с тем же холодным, отстранённым любопытством кошки, которую гладят, и она ещё не решила, уйти или позволить продолжать. — Ты не сопротивляешься, — констатировал он, его дыхание обжигало кожу на её шее. — Сопротивление требует энергии, — механически ответила она. — А я экономлю её для настоящих угроз. Он тихо рассмеялся, и смех его вибрировал у неё за спиной. — Я для тебя не угроза? — Ты... неудобство. Как камень в ботинке. Постоянный и раздражающий. — Но камень в ботинке заставляет помнить, что у тебя есть ноги, — парировал он. — А ты, моя ледяная принцесса, слишком часто забываешь, что у тебя есть тело. Не инструмент. А тело. Он снова прикоснулся губами к её шее, чуть ниже, и на сей раз его язык обжёг кожу быстрым, влажным касанием. Каирис вздрогнула. Это было уже слишком. Это выходило за рамки её эксперимента. Она резко встала, отбрасывая его руки. Её лицо горело, но глаза были по-прежнему холодны. — Довольно, — сказала она, и в её голосе впервые зазвучала не просто усталость, а предупреждение. — Ты переходишь границы. Он смотрел на неё снизу вверх, его золотые глаза светились в сумерках тёплым, довольным огнём. — Границы существуют для того, чтобы их пересекать. Иначе это не границы, а тюремные стены. — Мои стены – моя крепость. — Крепости предназначены для того, чтобы в них жить. А не умирать от одиночества в своих же стенах. Она не нашлась что ответить. Она развернулась и ушла, чувствуя на своей шее жгучее пятно от его прикосновения, словно клеймо. Следующие несколько дней Каирис пыталась вернуть статус-кво. Она избегала его, отвечала односложно, её взгляд снова стал ледяной броней. Но что-то сломалось. Сломалось в ней. Его наглые прикосновения, его беззастенчивое вторжение в её пространство оставили трещины. Она ловила себя на том, что в его присутствии её рука непроизвольно тянется к тому месту на шее, которое он коснулся губами. Что во время тренировки она ищет его взгляд, чтобы продемонстрировать новое, более совершенное движение. Что его отсутствие на палубе по утрам вызывало у неё не облегчение, а странное чувство пустоты. Он же ни на йоту не отступал. Его тактика стала ещё более изощрённой. Теперь он не спрашивал разрешения. Он просто брал. Он мог, проходя мимо, запустить пальцы в её волосы, чтобы убрать непослушную прядь с лица. Она замирала, как окаменевшая, и он улыбался своей спокойной, победоносной улыбкой. Он мог во время совещания над картой положить руку ей на талию, якобы чтобы указать на нужную точку. Её спина выгибалась под его прикосновением, как у кошки, но она не отпрядывала. Однажды, когда она спала в своей каюте, её разбудило ощущение чужого присутствия. Она открыла глаза и увидела его. Он сидел на краю её койки и смотрел на неё. В полумраке его золотые глаза светились, как у хищника. — Что ты здесь делаешь? — её голос был хриплым от сна, но без испуга. Лишь усталое любопытство. — Смотрю, как ты спишь, — просто ответил он. — Ты красива, когда не пытаешься быть оружием. — Убирайся. — Позже. И он протянул руку, коснувшись её щеки. Его пальцы были тёплыми и шершавыми. Она лежала неподвижно, глядя на него в темноте, позволяя ему это. Его палец проследовал по линии её скулы, затем по губам. Она почувствовала, как по телу разливается странная слабость. — Ты позволяешь мне всё больше, — прошептал он. — Я изучаю тебя, — ответила она, и это была правда. Но не вся. — Как новый тип угрозы. — Я не угроза, Каирис. Я... освобождение. Он наклонился и поцеловал её. Медленно. Глубоко. Без разрешения. Но и без насилия. Его губы были твёрдыми и уверенными. Они требовали ответа. И она... ответила. Не страстью, не нежностью. Но и не сопротивлением. Её губы оставались пассивными, но они позволили ему войти. Это был поцелуй как акт капитуляции. Не души, но тела. Признание того, что его осада увенчалась успехом. Её крепость пала без единого выстрела, потому что враг не штурмовал ворота. Он просто... вошёл в них, как хозяин, возвращающийся домой. Когда он отстранился, её грудь болезненно вздымалась. Не от боли в сердце, а от нехватки воздуха. От новизны ощущений. — Вот и всё, — сказал он, его голос был низким и густым от удовлетворения. — Лёд тронулся. Он ушёл, оставив её одну в темноте с вкусом его губ на своих и с огнём, который он разжёг в её замёрзших глубинах. Она провела языком по губам, пытаясь понять, что она чувствует. Отвращения не было. Была... пустота, которую он заполнил. И страх. Страх перед тем, что будет дальше. Но также и томительное, запретное предвкушение. На следующее утро за завтраком он снова сел рядом. Его нога уверенно прижалась к её ноге под столом. Его рука легла на её колено, как на свою собственность. Каирис вздрогнула, но не убрала ногу. Она посмотрела на него. В её алых глазах не было ни любви, ни нежности. Было принятие. Холодное, безрадостное, но безоговорочное. Ройс, наблюдая за этим, перестал шутить. Он смотрел на них с внезапной серьёзностью. — Ну что ж, — тихо сказал он Лире. — Кажется, осада закончена. Цитадель пала. Интересно, что наш жрец найдёт в её ледяных подвалах? А Ли Жань, уловив её взгляд, улыбнулся своей самой спокойной, самой победоносной улыбкой. Он не говорил ни слова. Он просто сжал её колено, заявляя свои права. И Каирис, охотница и страж, дочь гения и искательницы приключений, позволила ему это. Потому что в его наглом, настойчивом прикосновении была странная правда. Правда о том, что даже у самого острого клинка должна быть ножны. И она, наконец, устала быть всего лишь клинком.