Глава 2. На краю

      Лиза бессмысленно смотрела в потолок. Она больна. Очень серьезно больна. Забавно, она так боялась рака или каких-то смертельных заболеваний, способных привести к страданиям, или даже инфаркта или инсульта, и быть овощем после. Она боялась так многого, а теперь ее медленно и даже относительно безболезненно убивает какая-то иммунная штука, о которой она раньше даже никогда не слышала. И, очевидно, из простых обывателей вообще мало кто слышал, ведь ее случай — один на миллион. Так ей сказали.       Где-то в горле застряли слезы, но они почему-то не спешили проливаться. Лиза лениво перебирала в голове мысли о лечении. По большому счету, врачи сходились в одном: шансов у нее практически нет, можно только отсрочить неизбежный финал. Так бывает — общий подтекст от разных врачей, хотя, конечно, все старались это вуалировать. Нервничать ей тоже крайне нежелательно. Лиза грустно усмехнулась и повернулась на правый бок. Хотелось спать. Неожиданно за последнее время спать хотелось очень сильно.       Лиза зевнула, прикрыла глаза. Что должен чувствовать человек, когда узнает, что ему осталось жить буквально считанные дни? Лиза не знала. Наверное, многие бы побежали куда-то, начали делать что-то, что давно хотели и не решались, ну или что там еще показывают обычно в фильмах об обреченных на смерть, которые знают это? Лиза равнодушно подумала, что, видимо, сценарии не для нее. Не хотелось к друзьям, не хотелось вообще никому ничего говорить, не хотелось ничего делать. Только мысль о маме отзывалась неприятным покалыванием в груди. Лиза не представляла, как ей сообщить, что ее единственной дочери скоро не станет. И не хотела думать, что будет с мамой после.       Вдруг мелькнула мысль, а что будет с ней самой. Лиза слегка усмехнулась. Она никогда не была истинно верующей, хотя ее всегда тянуло к каким-то духовным учениям. Есть ли жизнь после смерти? Вечный вопрос. Видимо, ей предстоит найти на него ответ. Или нет никакого ответа. Но если и есть, она не сможет никому рассказать, даже если узнает. Почему-то это показалось горько-забавным. В уголках глаз будто бы даже собрались слезы, но так и не пролились. А затем темнота неожиданно милосердно накрыла, забирая все хаотичные мысли.              — Послушай меня, — эффектная женщина мягко сжимает ее запястья, слегка словно встряхивает ее, тем самым предлагая посмотреть на нее.       Сознание туманится. Кто она?.. Может, это сон? Ведь она не знает эту женщину, которая, очевидно, знает ее. Мысль кажется важной, но будто стирается.       — Я не хочу, — она мотает головой так сильно, что белокурые длинные локоны разлетаются в стороны.       Стоп. Белокурые?.. Но она брюнетка. Теплый каштановый цвет волос — родной и такой привычный. Даже во времена подросткового бунта и любопытства она не пыталась его сменить. Лиза почти ловит что-то очень важное, но оно снова ускользает.       — Дайна, прошу, — женщина настаивает, но удивительно мягко. — Я могу оставить тебя переживать этот опыт самостоятельно, но не хочу этого делать. Если не желаешь слушать меня, поговори со мной.       — Я не понимаю, — она поднимает взгляд, смотрит в ярко-зеленые глаза женщины, такие родные, такие знакомые, и плотину прорывает. Из ее глаз водопадом катятся слезы. — Почему?! Почему для людей перерождение проходит так? Почему тело буквально должно умирать? Я не противлюсь неизбежным циклам, но… видеть это оказалось невыносимо.       — Дайна, — женщина меняет тон на ласковый, и есть в нем что-то такое еще, что хочется абсолютно забыться в ее объятиях. — Милая, это нормально, — легкий вздох, почти неслышный, но они слишком близко, и она улавливает. — То, что ты чувствуешь — это глубокое сострадание к душе, которая проходит через тяжелый жизненный урок. Настолько тяжелый, что он повлек за собой смену воплощения. Но это не конец. Смерть — это всегда конец чего-то, это так. Но это никогда не конец бытия. Смерть — его неотъемлемая часть.       — Но духи не умирают! — она восклицает запальчиво, однако тут же добавляет, осознав на ходу: — И души тоже…       — Именно, — мягко соглашается женщина. — Да, эта душа обретет иное воплощение и едва ли сможет вспомнить это. Это возможно в целом, даже задумано, но не в этом конкретном случае. Однако, поверь, в новом воплощении эта душа будет верить, что она — лишь то воплощение, что есть, и нисколько не будет страдать об утраченной однажды личности. Она просто не будет ее помнить.       — Это… жестоко? — она сама не понимает всей бури чувств, которые закипают в средоточии: ощущение, что все правильно, мешается с глубокой грустью и невыразимым для проявления состраданием.       — Это выбор, Дайна, — женщина отвечает спокойно, но и от нее веет легкой грустью. Возможно, они просто слишком чувствуют друг друга, особенно когда находятся так близко, и на самом деле это ее грусть. Или нет. — Нет начала и конца, нет добра и зла, ты ведь знаешь это. Есть выбор и его последствия. И только.       — Да. Да… — она соглашается, но мысли мечутся, скачут. — Почему? Ведь у них есть все: знания, возможности, помощь. Почему они просто не хотят идти к свету? Ведь это открывает столько возможностей, позволяет узнать и увидеть столько того, что здесь скрыто от взгляда.       — Потому что тьма скрывает от взгляда не меньше. Потому что у каждого свой путь. Потому что любой выбор — это опыт, и на него имеет неотъемлемое право каждый. Здесь нет настолько четкого ответа, насколько тебе бы хотелось сейчас получить, — женщина ласково улыбается, убирает со щеки светлый локон. — И есть еще множество ответов, которые будут отражать одну и ту же суть. Но у меня есть вопрос к тебе. О чем сейчас скорбишь ты? О том, что потеряла возможность общаться с душой, которая лишилась воплощения?       — Д… — она почти хочет ответить утвердительно, но не умеет лгать ни себе, ни тем более той, кого безгранично любит. — Нет. О том, что путь мог окончиться иначе. Душа могла продолжать жить, развиваться, накапливать опыт. Но выбрала иное. Я понимаю, что чужой выбор нужно уважать. И… верно, это не повод для скорби. Но это не скорбь, мне просто… — она ищет нужное слово, но не находит.       — Тебе больно видеть, как нарушается гармония творения, — женщина подсказывает спокойно, говорит так, что слова неожиданно находят осознание. Слезы сохнут на щеках. — Возможно, было бы проще, если бы ты этого не видела. Но все так, как есть. То, что я скажу, покажется тебе жестоким, но это единственная правда. Ты привыкнешь. Однажды ты глубинно поймешь, что высшая помощь — это отсутствие помощи. Ты могла бы направить на пути, помочь, толкать. Но этим ты лишила бы душу бесценной возможности.       — Выбирать самой, — она отвечает автоматически, но понимает неожиданно глубинно прямо в моменте. — Я не могу и не должна мешать чьему-то пути, каким бы он ни был. И любой опыт — бесценен, ведь это опыт. Я могу только учиться на опыте других и решать, чего я хотела бы для себя.       — Каждый раз, когда я думаю, что не смогу гордиться тобой больше, чем есть, ты доказываешь мне обратное, — теплая улыбка согревает так, что, кажется, слезы могли бы высохнуть только от нее. Пальцы скользят по щеке мягким прикосновением, которое словно стирает остатки горечи. Новые понимания усваиваются где-то в глубине сущности. — Прогуляемся в саду? Ты сможешь восстановить равновесие, а я — сделать тебе небольшой сюрприз.       Она согласно кивает, не задумываясь ни на миг.              Лиза распахнула глаза так резко, что куда-то в лоб коротко прострелила боль. В палате царил полумрак. Впрочем, не меньше минуты понадобилось, чтобы сообразить, где она вообще находится. Больница, палата, в которой по счастливому стечению обстоятельств она оказалась одна.       Яркий сон, куда более яркий, чем даже реальность в моменте, помнился отчетливо, держал каждой деталью и прокручивался в голове снова и снова. Она была той девушкой во сне. Но кем? Женщина называла ее Дайной. Странное имя. Хотя странным во сне было абсолютно все, начиная с того, что он не ощущался сном. Лизе казалось, что она просто вспомнила что-то далекое, почему-то забытое, но абсолютно реальное. Нечто подобное она ощущала, когда вспоминала что-то из глубокого детства. Но такого в ее детстве точно не было. Да и не ребенком она была во сне. Хотя и взрослой не назовешь.       В голову полезли мысли о прошлых жизнях. Она сталкивалась с концептом, хотя никогда достаточно им не интересовалась. Но все же тема была достаточно на слуху в разных кругах и сферах, и не нахвататься какой-то информации было невозможно. Лиза перебирала все скудные и отрывочные знания, которые у нее были. Душа бессмертна. Концепт распространенный, но… не доказано. Однако не лучшее ли доказательство тот сон, который она видела?       Лиза помотала головой. С каких это интересно пор сон — доказательство чего-то? Даже в голове звучало как чушь. С другой стороны, еще несколько дней назад ее диагноз звучал бы для нее как какая-то непонятная чушь.       Что-то словно переворачивалось в груди. Лиза машинально потерла место, где словно бы муравьи вдруг забегали под кожей. Может, это какое-то проявление ее болезни. Но какая-то глубинная, необъяснимая и ничем не подкрепленная уверенность толкала к мысли, что дело не в болезни.       Сон не отпускал. Почему-то в голову начали лезть мысли о том, как жила она сама. Куда шла, к чему стремилась? Это было странно. Неизвестно откуда взявшийся внутренний голос заметил, что не страннее, чем умирать от редкой болезни в двадцать один год.       Лиза обвела взглядом палату. Самая обычная больничная палата. Только в полумраке вдруг словно заплясали неясные тени. Лиза закрыла глаза, вновь открыла. Но тени не исчезли. Мысли в голове внезапно перепутались, будто бы уподобляясь теням. Лиза не успела сделать даже вздох, когда ее резко бросило в жар. Затем грудь обожгло изнутри каким-то холодным, жалящим пламенем, но мозг отреагировал на явление странно: в голове настойчиво закрутилось слово «очищение».       На то, чтобы выдавить крик, ушло невероятно много сил. Лиза даже не смогла уверенно сказать, кричала ли она на самом деле. Но резко затуманившееся сознание уловило чьи-то шаги и даже какие-то голоса. Тени, витающие в воздухе, внезапно накинулись на нее со всех сторон и потянули в темноту. Погружаясь, Лиза подумала, что, возможно, это тоже сон. Иногда ведь снятся кошмары.              

***

      

      — Вы здоровы, — врач говорил уверенно, но смотрел на нее так, словно она заставила его усомниться во всем, что он когда-либо знал.       — Совсем? — глупо переспросила Лиза, машинально проводя ладонью по ручке неудобного кресла, в котором сидела в кабинете врача.       Два дня комы, две недели реанимации, где-то в процессе констатация, что ее диагноз был ошибочным, — все это казалось сплошным, странным, немного страшным, но и очень любопытным сном.       — Есть минимальные проблемы с желудком, и я бы рекомендовал вам не затягивать с визитом к стоматологу, но в целом у вас прекрасное здоровье, как и должно быть в вашем возрасте, — сухо отозвался врач. — Вот ваши документы о выписке, возьмите.       — Спасибо, — поблагодарила Лиза, забрала протянутые документы и встала.       Хотелось сказать что-то еще, но сказать было нечего. Она, наверное, стала каким-то редким случаем в практике этого врача, но сейчас от него волнами расходилось ощущение, что она ему скорее стала костью в горле. Из больницы просто хотелось выйти как можно скорее и больше сюда не возвращаться. А на свежем воздухе можно будет подумать, когда она успела стать настолько эмпатичной.       Ее никто и не останавливал, будто и вовсе не замечали. Покинув здание, Лиза забросила на плечо небольшой рюкзачок с вещами, а затем подставила лицо ярким лучам солнца. День выдался удивительно теплым, и это радовало. Впрочем, радовало сейчас вообще все, но вовсе не потому, что она оказалась на грани гибели, а затем чудесным образом, как бывает разве что в фильмах, это все оказалось ошибкой.       Ее взгляд на мир изменился. Как, когда, почему, — это все были вопросы, на которые только предстояло начать искать ответы, но именно этим она и собиралась заняться. Больше не было ярких необычных снов, не было ничего, что давало бы почву верить, что в том сне она видела себя в каком-то из предыдущих воплощений. Но она просто это знала.       И это знание меняло все. Уже изменило.