Глава 6. Это не о любви?..

      Мэллина убедилась, что машина стоит так, как нужно: четко на солнце, что позволит ей заряжаться. Припарковаться получилось отлично с первого раза. Мэллина позволила себе расслабиться. Она дома, срочных дел нет. Можно было зайти во двор, там наверняка кто-то есть из их большой семьи. А, может, заглянули гости, которые у них случались часто. Но в голову пришла идея, которая привлекала намного больше: можно было прогуляться по улице и провести время наедине с собой. Решение было принято мгновенно. Она неспешно пошла вперед.       Красоту, окружающую ее и соседние дома переоценить было невозможно. Сама улица шла квадратом, в центре которого был квадрат поменьше, напоминающий небольшой парк: высоченные, мощные, зеленые деревья, густые, но аккуратные кустарники, изобилие цветов. Вместе с соседями они своими руками превратили местность в живописный, тенистый, благодаря деревьям, посаженным еще их предками, уголок, где было приятно даже просто гулять по периметру. Сюда, не иначе как чудом, не долетал шум города. Здесь царили гармония и покой.       Имелись и скамьи, но сидеть не хотелось. Мэллина медленно шагала по улице, повернула и остановилась возле плодового дерева. Припая уже созрела и выглядела достаточно соблазнительно, чтобы сорвать один ярко-желтый плод. Рука уже взлетела вверх, пока взгляд еще выбирал будущее лакомство, но так и застыла в воздухе, когда она услышала негромкую фразу:       — Привет, Элли.       Припая оказалась забыта вмиг. Мэллина круто развернулась, молясь про себя и надеясь всей душой, что голос, который она узнала, принадлежит кому-то другому, а не тому, кого она не смогла и никогда не сможет — она это просто знала — забыть. Но реальность разбила надежду вдребезги. Буквально в нескольких шагах от нее стоял Ной. Сердце странно дернулось в грудной клетке, будто сделало два или даже три удара одновременно, а потом забилось быстро-быстро. Не помогло даже то, что она знала, кто это, раньше, чем узнала голос. Никто не называл ее Элли. Никто, кроме Ноя. О Боги, помогите ей.       — Что ты здесь делаешь? — вопрос дался непросто, потому что в горле вдруг образовалась засушливая пустыня.       — Я хотел тебя увидеть, — Ной, по-прежнему, был убийственно прямолинеен.       Его можно было обвинить много в чем, если захотеть. Она знала, и он знал это тоже. Но ложь никогда не была в числе его пороков. Он мог умолчать о чем-то или ловко уйти от правды, если не хотел на что-то отвечать, но если он смотрел так, как сейчас: прямо, открыто, гордо подняв подбородок, это означало только одно — он говорил чистую правду, ничего не утаивая и не обходя. И говорил ее конкретно и прямо, что тоже было в его стиле. По телу волной прошла дрожь.       — Что же, увидел? Тогда, может, исчезнешь вновь, желательно навсегда? Потому что я тебя видеть не хочу, — она бросила фразы слишком грубо, но внутри разгоралась такая буря, что держаться вежливости казалось чем-то невозможным.       — Даже не спросишь, зачем я хотел увидеться? Зачем проехал ради этого полстраны? — Ной вскинул бровь и сделал шаг к ней.       Мэллина тут же отступила назад, с трудом сдерживая желание развернуться и бежать без оглядки. Она не могла. Не могла видеть Ноя, не могла говорить с ним, не могла… Старая боль, будто бы забытая, но на самом деле просто затертая временем, вдруг вырвалась на свободу и затопила изнутри обжигающей волной.       — Не подходи ко мне! Не приближайся, слышишь?! Мне все равно, что взбрело тебе в голову, и зачем! Я не хочу тебя видеть. Уходи, просто уходи, Ной. И не возвращайся. Никогда! — она смутно понимала, что говорит слишком громко, скорее — кричит, но не могла остановиться.       Возможно, у нее начиналась истерика, хотя она никогда и не была к ним особо склонна. Но неожиданное появление Ноя полностью лишило равновесия, и даже намека на него.       — А если не уйду, то что? — Ной будто бы и не услышал просьбы и внезапно преодолел расстояние между ними несколькими размашистыми шагами. Приятный запах парфюма ударил в нос. Голова закружилась, но не от этого, а от близости Ноя. Внутри смешались злость, отчаяние и бессилие. — Что ты сделаешь, если я не уйду, Элли? Потому что я не собираюсь уходить. Я больше никогда не хочу уходить от тебя. Я не хочу тебя отпускать. Потому что без тебя моя жизнь — это просто существование. И я не верю, что ты меня разлюбила. Достаточно было увидеть твою реакцию сейчас, чтобы понять, что ты не забыла меня. И я по-прежнему тебе не безразличен.       Она понимала, что сейчас произойдет. Ной уже потянулся к ней, явно собираясь поцеловать. О Боги, ей уже никто не поможет. Потому что она хотела этого. Хотела до боли, до дрожи, до слез ночами в подушку. Она хотела просто чувствовать его снова, и никогда не могла объяснить, что за странная связь между ними. Все люди влюблялись, заключали союзы, это было нормально. Но она и Ной… это было что-то другое. С самого начала это было что-то другое. Они будто дышали друг другом и друг за друга. Все влюбленные склонны приукрашивать свои чувства и ощущения, она прекрасно это понимала. И много раз думала, что просто придумала себе какую-то особенную связь, но после всего, что было, верить в это не получалось.       Губы Ноя приблизились к ее губам, почти коснулись их. Так легко было сдаться. На мгновение, только на короткое мгновение снова ощутить то, что она ощущала только с Ноем. Но память безжалостно напомнила, почему сдаться нельзя даже на мгновение. Мэллина отшатнулась, сделала пару шагов назад. Выпалила, даже не понимая, говорит она для себя или для Ноя:       — Она мертва из-за нас, Ной. Между нами уже смерть. Смерть моей сестры, — голос сорвался, а глаза привычно наполнились слезами. — Я не могу. Я просто не могу…       — Ты знаешь, что это не наша вина, — в голосе Ноя проскользнули хриплые ноты, он помрачнел. — Элли, нельзя винить кого-то за любовь. Я не обещал Лиме ничего. Знаю, она думала, что мы будем вместе. И я виноват в том, что не разрушил эту ее иллюзию сразу, но… Ее гибель — несчастный случай. Мне очень жаль, что все сложилось так, но, Элли…       — Не надо, — она прошептала едва слышно, но знала, что Ной услышал. Он каким-то чудом слышал ее всегда, даже если она говорила тише шороха. Он всегда понимал. — Ной, пожалуйста, не надо. Мы оба знаем, что, может, она и сорвалась с того обрыва случайно, но если бы она не была разбита нашим предательством, о котором узнала…       — Элли, хватит! — Ной слегка повысил голос, но не для крика, а чтобы показать твердость. Она, как и всегда, понимала его сразу, словно читала открытую только ей книгу. Ной вновь оказался слишком близко и взял ее за предплечья. — Посмотри на меня. Мы с Лимой не встречались. Даже если все, начиная с нее, думали, что к этому идет дело. Я пытался ей объяснить, что не могу с ней быть, но она меня не услышала. Наш поцелуй, который она видела — это не предательство, слышишь меня? То, что между нами — это нечто прекрасное, находящееся за пределами нашего понимания. И я не позволю нам это потерять из-за страха или чувства вины. Не позволю. Больше нет.       Мэллина зажмурилась. Перед глазами словно наяву встал образ сестры. Они были близнецами. Родители по причинам, которые сами не могли объяснить, зачем-то даже назвали их почти одинаково: Мэллина и Мэллима. Их путали постоянно, хотя по характеру они очень разнились. Но, несмотря ни на что, они всегда были дружны и по-настоящему близки. А потом у них появились новые соседи.       Престарелая бабушка, которая стала им кем-то вроде няни, умерла. Наследники продали дом быстро и без раздумий. А новые владельцы не стали тянуть с переездом. Хорошие люди, которые быстро влились в соседское содружество и внесли посильный вклад не только в благоустройство улицы, но и в благотворительные проекты. Все знали, что у них есть сын, но он жил отдельно и на новоселье к родителям не спешил. Они объясняли это его занятостью на работе.       Мэллина открыла глаза, но почти ничего не видела даже прямо перед собой из-за скопившихся слез. Она помнила тот день, когда впервые увидела Ноя. Он приехал на шикарной ярко-красной машине гоночного типа и выглядел так, словно вышел прямиком из какой-то пляжной рекламы: высокий, загорелый брюнет с правильными чертами лица и прекрасной фигурой, явно притягивающей множество женских взглядов. Но ее привлекла совсем не она. Они встретились взглядами случайно. Он подъехал, когда она только припарковала свою ярко-синюю любимицу. Она просто посмотрела ему в глаза. И пропала раз и навсегда.       Ной пошутил о том, что их машины как лед и пламя. Она сбежала в дом, не ответив на шутку и даже не поприветствовав нового соседа. Потому что испугалась. В глазах Ноя не было ничего особенного: красивые, почти идеально посаженные зелено-карие глаза. Но чувство узнавания, которое захлестнуло ее, перепугало до дрожи. Она будто знала Ноя. Ей казалось, что они знали друг друга всегда. И это определенно не было нормальным, учитывая, что этого человека она видела впервые в жизни.       Она надеялась, что это пройдет. Но это не прошло. Это росло и крепло между ними: странная, необъяснимая связь. И чувствовали ее они оба. Она видела это в долгих взглядах Ноя, направленных на нее, когда им случалось оказываться в одной компании, в его жестах в ее сторону. Это не было влюбленностью или любовью. Это было чем-то большим, чем-то странным, и чем-то, за чем, казалось, скрывалась какая-то темная тайна. Это казалось безумием.       Сестра влюбилась в Ноя практически сразу. Пара встреч, и Лима начала говорить только о нем. Иногда Мэллине казалось, что она сойдет с ума: Ноя и без того было слишком много в ее мыслях, и многочасовые разговоры сестры о нем совсем не помогали его оттуда изгнать.       Все были уверены, что Лима и Ной — пара, просто не хотят это афишировать, ну или точно ей станут в ближайшее время. Сама Лима тоже верила в это все сильнее с каждым разом, когда они с Ноем гуляли или общались, а случалось это чуть ли не каждодневно. И только Ной не спешил что-либо предлагать Лиме. Она пыталась слегка приземлить сестру, но та не слушала. А потом был их с Лимой день рождения. Они отмечали шумно, так уж у них в семье было принято. Вечеринка с размахом затянулась до поздней ночи: совершеннолетие случается лишь раз в жизни.       Мэллина невольно сжала кулак, понимая, что ей уже не выбраться из плена воспоминаний, пока она не переберет их до конца. Снова.       Она не пила слишком много, но шампанское оказалось коварно. Отточенный самоконтроль дал серьезный сбой. Она вышла прогуляться. На свою же улицу, где они стояли и сейчас. Она помнила, как испугалась, когда услышала чьи-то шаги. У них был тихий, благополучный и безопасный район, но в тот момент она почему-то испугалась. И едва не закричала, когда кто-то, вынырнув из темноты, сжал ее в объятиях. Но знакомый аромат парфюма Ноя заставил крик застрять в горле. Вырвался только тихий шепот:       — Что ты делаешь?       — То, что преследует меня хуже, чем любая навязчивая идея.       Ной поцеловал ее раньше, чем она успела осмыслить его ответ. И с этого все началось. Поездки за город, чтобы не попадаться никому на глаза. Ночные побеги на море или в тихий домик, который Ной, как выяснилось, купил еще в первый приезд к родителям относительно неподалеку. Они лишились разума вместе и утонули в счастье. Но безоблачным оно совсем не было.       Ной сократил общение с Лимой и пытался поговорить с ней напрямую. Она пыталась поговорить с сестрой. Но Лима ничего не слышала. Она была уверена, что Ной просто остыл к ней почему-то, и всячески пыталась вернуть его расположение. Возможно, стоило просто сказать об их отношениях, но она так и не собралась с духом, понимая, что разобьет сестре сердце. Да она и сама не могла себе ответить, что было между ними. Безумие? Страсть? Тайна?       А потом случилась ночь, которая уже несколько лет оставалась ее страшным кошмаром. Ной вытащил ее прогуляться вечером. Просто прогулка по соседним улицам. Это можно было бы объяснить необходимостью поговорить или как-либо еще, но… Они вместе обожали ночь. И слишком расслабились. Забылись и целовались под светом луны, стоя прямо посредине улицы.       Лима вышла искать ее. Сестра, видимо, хотела поговорить о чем-то. А может, и нет. Этого ей не узнать уже никогда. Лима увидела их и сбежала. В груди вспыхнула боль, когда она вспомнила сначала неверящий, а потом убитый взгляд сестры и ее полные слез глаза. Они пытались догнать Лиму, остановить ее, но тщетно. Та растворилась в ночи.       Лиму нашли на отдаленном пляже только к вечеру следующего дня. Туда редко доходили и местные, и туристы, поэтому звонок о трупе поступил только после обеда. Следствие установило, что Лима упала случайно: край обрыва, по которому она шла, или, может, бежала в растрепанных чувствах, был опасен. Очевидно, она оступилась, сорвалась и полетела с большой высоты. Мэллина вздрогнула, как бывало каждый раз, когда она представляла последние минуты жизни сестры. И в том, что это случилось, она была виновата целиком и полностью.       А дальше был ад: похороны, убитые горем родители и пожирающее чувство вины. Иногда ей казалось, что она не выдержит и последует за сестрой. Ной пытался поговорить, но она не могла даже находиться рядом с ним. Никто так и не узнал, почему Лима решила идти на пляж ночью, никого не предупредив. В итоге все решили, что она просто пошла гулять. Были предположения, что она была не одна, но они не подтвердились. Да и не копался особо никто в трагическом несчастном случае. А они, не сговариваясь, промолчали. И это утяжеляло чувство вины в разы.       Ной уехал через какое-то время. Она научилась жить, с тем, что сделала, тем, чему стала причиной. Она научилась жить с неподъемным грузом вины. Или думала, что научилась. Появление Ноя заставило открыться старые раны, и показало, что она ничего не забыла и не простила. Она не простила себя. Да и могла ли?       — Ной, я не могу, — она прошептала еле слышно, отказываясь поднимать взгляд. Воспоминания накрыли с силой бури, но она не потеряла связи с реальностью и все это время чувствовала крепкие руки Ноя, которые ее обнимали. — Пожалуйста, я не могу. Лима мертва из-за нас, из-за меня. Она мертва, понимаешь? Это не ты скрывал наши отношения, это я настаивала…       — Но я не настаивал на другом, хотя мог, — Ной перебил, поднял руку, сжал пальцами ее подбородок и заставил поднять голову.       Взгляды встретились. На миг Мэллине показалось, что в нее ударила молния. Холодное понимание возникло в разуме, пребывающем в крайнем смятении, внезапно и сразу же заняло позицию неоспоримого факта:              Это не пройдет и не закончится. Что бы ни происходило, они — это всегда и навсегда.              Страх, вина, сожаление, тяга, боль, — все смешалось в сумасшедший эмоциональный коктейль. Мэллина попыталась вырваться, отойти от Ноя, но и сама понимала, что делала это не в полную силу. Сил вообще, казалось, не осталось. Она так устала бороться. С самой собой и чувством вины, с тоской по Ною и непониманием, чем они это заслужили, и почему все сложилось именно так. Хотя тут все было довольно просто: если бы не ее страх, все могло бы сложиться иначе. Только ее всегда преследовала мысль, что было что-то еще. Такое же не очевидное, как и их с Ноем странная связь.       — Неважно, — голос едва громче шелеста листвы. — Уже неважно, кто что мог и кто чего не мог. Я могла бы быть меньшей трусихой, и тогда…       — Мы не знаем, как все сложилось бы, даже расскажи мы во всеуслышание, что мы вместе, — Ной, напротив, заговорил громче, неожиданно отпустил ее, но только для того, чтобы взять за плечи и слегка встряхнуть. — Элли, ты не знаешь, что было бы, узнай Лима раньше. Да, мы уже этого и не узнаем, но… В любой другой день она могла также побежать на пляж, или не заметить машину, или…       — Хватит! — от крика ей самой заложило уши. Видимо, она все-таки докатилась до истерики, раз то шепчет, то кричит. — Зачем ты это делаешь? Зачем мучаешь меня, напоминая? Зачем ты вообще приехал? Я так пыталась забыть… Не ее и не свой поступок, этого мне не забыть никогда. Но тебя и нас.       — Получилось? — тон Ноя резко стал каким-то опасным, но осмыслить это не было шанса.       Поцелуй обжег, казалось, буквально. Загорелись губы, а следом занялся пожар где-то в солнечном сплетении. На миг Мэллине показалось, что она действительно горит, хотя разум и настаивал, что это невозможно. А потом сознание странно затуманилось.              Она открывает глаза и не понимает, где находится. Похоже, она в какой-то хижине. Нет воспоминаний о том, как она здесь оказалась. Хотя воспоминаний, кажется, вообще нет. Она пытается приподняться на локтях и чувствует резкую боль в груди. Память возвращается тут же, как по щелчку. Она закрывает глаза на миг.       Лагерь ополченцев. Ее участие. Битва. Он, как их лидер. Горы трупов с обеих сторон. Она, конечно, выжила. Он, конечно, выжил тоже, единственный из всей группы. Ее чары и падающая девушка с рыжими волосами. Его девушка.       Ее понимание, что все кончено не только для ополченцев и для него, но и для нее. Нож себе в сердце. Он. Позже врачи. Его слова, которые и сейчас звенят в голове:       «Я тебя ненавижу, но ты будешь жить. Потому что иначе незачем жить мне».       Взгляд скользит по небольшой комнате и быстро останавливается на широкой спине. Она узнает ее из тысячи. Мысли мечутся. С таким ранением, после реанимационных мероприятий, она должна быть в медицинском отсеке, как минимум. И получается, что можно предположить только одно: он унес ее… куда-то. Но зачем?       — Очнулась? — тон холодный, но почему-то не враждебный, что ставит в тупик.       — Очевидно. Почему?..       — Не надо вопросов. Не сейчас, — он обрывает сразу, встает, закрывает собой на миг пламя в камине, которое, похоже, поддерживает уже долго: в хижине тепло, даже жарко, хотя за окном зима. Он идет к ней, и Вечность ведает, почему это вдруг вызывает какой-то глубинный страх. Она знает, что он ее не тронет, не причинит вред. Уже не тронул, хотя, без сомнения, знает, что она указала на лагерь, который был скрыт, и она, по сути, убила его возлюбленную. Она вспоминает холодные руки и резкие слова. Он не дал ей уйти за грань. После всего. Перед лицом появляется дымящаяся кружка. — Пей.       — Яд? — в ее голосе почти надежда, и это начинает выглядеть действительно странно даже для них, потому что не шутка.       — Лечебный отвар из трав, — ответ сопровождается едва слышным тяжелым вздохом. — Пей, Дайна. Потом поговорим.       Она послушно делает глоток, сама не понимая, почему даже не пытается сопротивляться. Просто… она устала бороться. С собой, со своими чувствами, со своими, или даже скорее их страхами. Она устала бороться с ним. А потом осознание обрушивается с силой мегалита. Она давится новым глотком и едва не выпускает кружку из рук.       — Как ты меня назвал?       — А лучше Ариния? — ответ колкий, но не злобный, но даже за вызовом ощущается усталость. — Твое изначальное имя нравится мне больше.       — И давно ты помнишь? — она спрашивает спокойно, возвращает себе поверхностное самообладание, но внутри разгорается буря. — Как ты вообще?..       — Что? — он перебивает, бросает тяжелый, выразительный взгляд на кружку. Она не хочет спорить, только не сейчас, и послушно делает глоток. — Помню себя в других воплощениях? Помню тебя? Помню нас? Понимаю, почему сегодня и здесь все есть так, как есть? Несколько часов. Начал вспоминать, когда ты на моих глазах решила попрощаться с жизнью.       — Отлично держишься, — она не язвит умышленно, но звучит именно так.       — Хуже, чем хотелось бы, — он бросает ответ резко. Добавляет уже спокойнее: — Допивай, Дайна. И спи. Ты почти рассталась с этим воплощением. Это не проходит без последствий.       Она не спорит. Слабость накатывает, глаза закрываются, и она даже не запоминает, как допивает отвар. Только буря эмоций обещает вернуться, когда она будет достаточно в порядке.       

***

      Она просыпается резко. На этот раз память не подводит с первого же мгновения. Она тут же устремляет взгляд к камину.       Он сидит на том же месте, где и сидел. Периодически, видимо, ворошит поленья в камине, поддерживая огонь.       — Сиэль, — она зовет тихо. Эмоции никуда не делись, но вспыхивать не спешат. Они словно проходят через призму странного спокойствия, хотя вернее будет сказать — усталости. — Или лучше Вериний? Тебе, верно, местное имя привычнее.       — От тебя — нет, — лаконичный ответ не дает ни малейшего понимания о настрое, а почувствовать его пока не получается. — Тебе надо поесть.       Он встает, берет явно заранее приготовленную тарелку и идет к ней.       — Постой. Хорошо, я поем, но… Я хочу поговорить. Ты не обязан. Я пойму, если ты вообще не захочешь больше меня видеть и слышать. Если уж так, я не понимаю даже, зачем ты занимаешься мной сейчас, но…       — Я же сказал: я помню нас, Дайна, — он вроде дает ответ, но за ним многим большее. Он ставит тарелку на тумбочку. — Ты можешь сесть. Боли быть не должно. И съешь чертового кролика, я его вообще-то готовил.       — Я… Ладно, — она соглашается, не только признавая его правоту — силы ей нужны, а значит, нужна еда, да и она вообще не может вспомнить, когда в последний раз что-то ела, но и чтобы собраться с мыслями. — Но мы поговорим?       — Да, — обещание веское и, как и всегда, ему можно верить. — Но нам не станет от этого легче, ты и сама знаешь.       — Тогда зачем? — она отставляет тарелку, которую только взяла в руки, и признает, что эмоции выбрали худший момент, чтобы поднять отсроченную бурю внутри. — Зачем это все сейчас? Пусть ты не мог дать мне умереть, я понимаю. Но зачем ты меня забрал, зачем принес сюда, зачем заботишься теперь?       — Потому что я люблю тебя. Даже помня все, что теперь помню. И зная все, что знаю. И если ты скажешь, что ты не любишь меня, мы оба будем знать, что это ложь. Но в нашем случае, любовь — и лекарство, и яд. Это факт. Нам никуда не деться от прошлого. Оно будет преследовать нас в любых воплощениях. Мы заслужили последствия своих выборов. Но я в любом случае выберу пройти что угодно с тобой, чем быть без тебя. Даже если то, что исцеляет, одновременно и отравляет.       Она забывает и о кролике, и о тарелке, и вообще обо всем, когда их взгляды встречаются. Все его слова находят глубинный отклик. Почему-то она шепчет, прежде чем потянуться к его губам, потому что иначе… иначе нельзя, просто невозможно:       — Карму можно закрыть.       — И сколько раз нам это удалось? — в его ответе нотки горького смеха.       Он целует сам. И все становится на свои места, даже если не все становится правильным. Они — лекарство и яд друг для друга в одном флаконе. Она знает, что это правда. Но еще она знает, что между ними есть то настоящее, за что всегда стоит бороться, даже если эта борьба временами нелегка. Даже если бороться приходится с самими собой.       — Кролик, — он выдыхает напоминание ей в губы, и в его голосе почти угроза, хотя и не подлинная, конечно.       Она невольно смеется. Обещает:       — Позже. Сейчас мне нужен точно не кролик. Но я правда ценю, что ты его приготовил.       Они уничтожат друг друга или спасут. Так было, так есть, похоже, так и будет. Но здесь и сейчас это не имеет значения. Потому что губы сливаются вновь, пальцы сплетаются в замки и узкой лежанки оказывается вполне достаточно для двоих.              Мэллина резко отстранилась, судорожно вздохнула и тряхнула головой. Взгляд заметался по сторонам. Вокруг по-прежнему был солнечный день, плавно перетекающий в вечер, умиротворяющая природа и тишина. Никакой хижины и камина, никакого кролика на тарелке и отвара в железной кружке.       — Я… — потерянно начала Мэллина, мельком взглянув на Ноя, но умолкла, не понимая, что сказать. — Прости. Мне надо… идти.       Ной поймал ее руку, не позволяя сбежать. Он смотрел открыто и как-то слишком пристально, буквально вынуждая ответить на его взгляд. Она сдалась. Снова. И вздрогнула, едва заглянула в ореховые глаза. Ощущения из странного видения или какой-то ее дикой фантазии наложились на реальность. Она поймала странное чувство целостности. Словно что-то, долго разъединенное, вдруг неожиданно соединилось.       — Ты видела хижину? — вопрос прозвучал резко, и она забыла сделать вдох.       — Что?..       — Сейчас, когда я тебя поцеловал, — Ной слегка рубил слова, что на ее памяти было для него признаком крайней растерянности и волнения. — Ты видела хижину? Камин, отвар, разговор. Элли, ответь мне.       — Откуда?.. Да как?.. Это безумие какое-то! — она не могла заставить себя лгать, но правда казалась невероятной. — Ты что, хочешь сказать, что у нас было… Я не знаю, одинаковое видение? Это ерунда какая-то, это просто невозможно.       — Чем я пытался тебя накормить?       — Кролик, — она ответила машинально, но мгновенно опомнилась. — Ной, это был не ты. Это была не я. Это не могли быть мы, потому что…       — Почему? Сиэль говорил о том, что он вспомнил их предыдущие воплощения. Что если, я и ты — это просто новые? А сейчас мы вспомнили что-то, потому что память тесно связана с эмоциями. И уж их тут было предостаточно к моменту поцелуя. Их между нами всегда было предостаточно, а за годы вдали друг от друга они копились. Сейчас для нас все эмоционально возведено в степень. Это могло стать катализатором для воспоминаний.       Мэллина помотала головой. Ной не был законченным скептиком, но был изрядным рационалистом, и услышать подобные рассуждения от него — это выбило из колеи даже больше, чем в принципе его появление и все, что последовало после.       — Ты не можешь всерьез в это верить, — она попыталась возразить, но прозвучало крайне неубедительно.       — Я уже не знаю, во что верить, — Ной подошел вплотную, обнял неожиданно нежно, успокаивающе, поймал ее взгляд. — Но знаешь, что я знаю, Элли? С той самой секунды, когда я увидел тебя впервые, ты не выходила у меня из головы. Это не было похоже на любовь с первого взгляда, или страсть, или увлечение. Это было… Это просто было. И странное, порой сводящее с ума ощущение, что я знаю тебя давным-давно, знал всегда. В нашу первую ночь вместе я испытывал такое… Это невозможно выразить никакими словами. Я просто знал, что это выше нас, сильнее нас, и это никогда не должно закончиться или исчезнуть. Не должно, понимаешь? Я уступил твоей воле после гибели Лимы и уехал. Но годы без тебя доказали мне только одно: я иду не туда. Не знаю, есть ли верные дороги, мне это неважно. Но я знаю точно, что любые мои дороги, верные или нет, должны быть с тобой. Потому что нет никаких моих дорог или твоих. Есть наши, понимаешь? И это всегда было, есть и будет так.       Мэллина вздрогнула. Даже если это действительно было видение, или, возможно, вообще воспоминание, даже если оно было общим, Ной не мог слышать мысли Дайны. Но именно их он озвучил. Горло сдавило. Может, она всегда где-то глубоко внутри чувствовала, что однажды их история сделает какой-то неожиданный, безумный поворот. Но после гибели сестры все ушло в сторону, затерлось. Она убеждала себя, что все закончилось, но… Она и сейчас понимала единственную правду, от которой пыталась сбежать: это не пройдет и не закончится. Не может и не должно проходить.       — Ной, я… Я так устала. Устала бороться с собой и с чувствами к тебе. Устала презирать себя за то, что даже чувство вины не смогло… Я люблю тебя, как бы ни пыталась обмануть себя и тебя. Но я не представляю… Даже если бы мы попытались…что-то вернуть, я не могу… Лима. И родители. Не представляю, что они скажут. Соседи, друзья. Это…       — Тшш, — Ной коснулся губами ее губ, вынуждая умолкнуть. — Мы разберемся вместе, хорошо? Вместе мы разберемся с чем угодно, ты ведь и сама это знаешь. Просто не беги от меня, не беги от себя. Не предавай нас, Элли. А со всем остальным мы справимся.       — Нас, — она повторила эхом, глядя в глаза Ноя. — Никогда. Больше никогда. Я обещаю.       Губы нашли друг друга так естественно, словно иначе быть не могло. Никогда. Но ведь… и не было? Внутри зародилось понимание, которое безвозвратно изменило восприятие, заставляя уже понятую истину засиять новыми гранями:              Они — это всегда и навсегда. Что бы их ни ожидало в дальнейшем.