Часть 2

Гермиона стояла одна в пустом коридоре, прижимая запястье к разбитой губе. Каждая частица воздуха, которую она вдыхала, казалась ледяной иглой, вонзающейся в легкие. Физическая боль была тупой и отдаленной, ничтожной по сравнению с ледяной пустотой, что разливалась внутри, вымораживая душу. Слова Рона эхом отдавались в ее сознании, превращаясь в навязчивый, болезненный ритм: «Когда такое говорят, значит точно врут». Он не просто не поверил — он вынес ей приговор, основанный на его собственных демонах и ревности, и этот приговор ощущался больнее, чем удар. Она не помнила, как добралась до гриффиндорской гостиной. Войдя в общую гостиную, она надеялась на уединение, но у камина сидели Гарри и Джинни. Их встревоженные взгляды заставили ее опустить голову. — Гермиона! Боже, что он с тобой сделал? — воскликнула Джинни, подбегая к ней. Она аккуратно отвела руку Гермионы с платком. Увидев синяк и запекшуюся кровь, Джинни побледнела.  — Это уже слишком. Я пишу письмо маме. Сейчас же. — Нет! — голос Гермионы сорвался, звучал хрипло и отчаянно. — Не надо. Я... я сама виновата. Спровоцировала его. Он не хотел.  Гарри встал, его лицо исказилось от гнева.  — Он УДАРИЛ тебя, Гермиона! Ты ни в чем не виновата. Никто не имеет права так поступать.  — Ты не понимаешь, Гарри, — прошептала она, отворачиваясь. — Он был в ярости, а я не умею вовремя замолчать. Если бы я не опоздала, если бы не разговаривала с Малфоем... все было бы иначе. Я разрушила все.  Это была ее реальность — реальность, выстроенная на руинах ее самооценки и вымощенная булыжниками ее собственной вины. В этом искривленном мире, где логика потеряла всякую силу, а чувства стали заложниками, она была верховной грешницей, единственной виновницей всего случившегося. Каждое ее чувство — усталость, обида, даже мимолетная досада — приравнивалось к тяжкому преступлению. Каждая ошибка — опоздание, неверно подобранное слово, случайный взгляд — становилась уликой, свидетельствующей против нее. Ее случайное столкновение с Малфоем и вовсе превратилось в акт государственной измены, в бесповоротное падение с пьедестала. И как за любое преступление, за все это полагалось суровое, безоговорочное наказание. Но пощечина, оставившая на щеке жгучую печать, была лишь формальностью. Истинная казнь была тихой, растянутой во времени и невероятно изощренной. Это было тотальное лишение любви. Ее лишили взглядов, наполненных теплом, лишили случайных прикосновений, украдкой посланных улыбок, лишили самого воздуха их отношений — чувства, что ты кому-то нужен, что твое присутствие имеет значение. Рон был не просто парнем — он был ее центром притяжения, солнцем, вокруг которого вращалась вся ее вселенная. Он задавал стимул ее дням, окрашивал мир в теплые тона, был источником света, по которому она сверяла свои внутренние часы. Его голос был саундтреком к ее жизни, его смех — доказательством того, что мир может быть хорошим и простым. Вся ее психика, все ее «я» было ориентировано на него.  И ее вселенная, лишенная гравитации, распадалась на части. Она осталась одна в  безвоздушном холоде, где царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь эхом его последних слов. Здесь не было света, не было тепла, не было направления. Только вакуум, высасывающий из нее последние остатки надежды, и лед, сковывающий душу. И единственной мыслью, которая пульсировала в остывающем сознании, было: «Я сама перерезала трос». --- На следующий день Гермиона была похожа на призрак. Она механически посещала уроки, сидела с каменным лицом, не слыша слов профессоров. Она избегала взглядов одноклассников, особенно со стороны стола Гриффиндора, где Рон демонстративно смеялся и шутил с Дином и Симусом, будто вчера ничего не произошло. В библиотеке, куда она пришла в тщетной попытке найти спасение в учебе, ее нашел он. — Грейнджер, вы похожи на выжившую из ума пуффендуйку после ночи с горшочным зельем, — раздался у нее над ухом знакомый насмешливый голос. Она не стала поднимать глаза на Драко, продолжая пялиться в книгу «Совершенное непознаваемое: теория и практика». — Оставь меня, Малфой. Из-за тебя у меня и так достаточно проблем. — О, а я-то думал, из-за твоего вспыльчивого, недалекого и, судя по синяку на твоем обычно скучном лице, склонного к насилию кентавра,— он бросил на соседний стул свою сумку и уселся, развалившись, без приглашения. —  Паркинсон, кстати, передает свой... восторг. Она считает, что ты получила по заслугам. Гермиона сжала кулаки под столом.  — Почему ты здесь? Пришел поиздеваться? — Я здесь, потому что наблюдаю за крайне увлекательным спектаклем под названием «Как гриффиндорская принцесса добровольно превращается в коврик для вытирания ног», — он скрестил руки на груди. — Это даже забавно. Уизли, этот никчемный провал в квиддиче, умудрился сломать один из самых острых умов нашего поколения. Ирония судьбы, не находишь? — Он не сломал меня! — выкрикнула она, наконец поднимая на него взгляд. В ее глазах стояли слезы ярости и обиды. —Ты ничего не понимаешь! Ты не знаешь, что у нас было! — Я знаю, что он публично унизил тебя, назвал конченой идиоткой, а потом, судя по всему, решил, что слова — это слишком слабо, и перешел к действиям, — парировал Драко, и его насмешливый тон на мгновение сменился чем-то жестким, почти металлическим.  — И что же у вас было, Грейнджер? Прогулки под луной? Стишки в валентинках? Это стоит твоего достоинства? — Уйди, — прошипела она. — С превеликим удовольствием. Но сначала, — он достал из кармана мантии маленький пузырек с перламутровой жидкостью. — Возьми. Эликсир для синяков. От Пэнси, разумеется, — он добавил с саркастической ухмылкой, увидев ее удивленный взгляд. — Она так хочет, чтобы ее «соперница» была в идеальной форме, когда она сама будет наблюдать за ее полным крахом. Не смей разрушать ее больные фантазии.  Он поставил пузырек на стол с тихим стуком. — И знаешь, что самое забавное во всей этой истории? — Драко наклонился вперед, и его серые глаза пристально впились в ее карие. — Ты сидишь здесь и винишь во всем себя, Грейнджер. Себя и, по какой-то нелепой причине, меня. А на того, кто на самом деле во всем виноват, у тебя не хватает духу даже злиться. Какая жалость.  Он встал и ушел, оставив ее наедине с гудящей тишиной и маленьким пузырьком, который жгло стол, как уголь. Она не хотела его брать. Хотела выбросить или разбить. Но ее губа пульсировала, а его слова «у тебя не хватает духу даже злиться» резали по живому, потому что это была правда. Гнев был где-то глубоко внутри, погребенный под тоннами страха и вины. А на поверхности — только лед и отчаяние. В конце концов, когда библиотека опустела, она дрожащей рукой взяла пузырек и нанесла эликсир на синяк. Прохладная жидкость мгновенно уняла боль. Через несколько минут от удара не осталось и следа. Но след от слов остался. --- Дни потеряли свои границы, слившись в бесконечную череду серых, безрадостных событий. Каждое утро Гермиона просыпалась с тяжелым камнем на душе, и этот камень лишь тяжелел с каждым часом. Она стала тенью самой себя — бледной, почти прозрачной, бесшумно скользящей по коридорам Хогвартса. Рон не просто не замечал ее — он выстраивал вокруг нее невидимую стену. В общей гостиной Гриффиндора ее робкое «привет», вылетавшее предательски-дрожащим голосом, разбивалось о броню его безразличия. Он смотрел сквозь нее, будто она была пустым местом, не заслуживающим даже мимолетного взгляда. В Большом Зале, когда она решалась сесть за их общий стол, он демонстративно отворачивался, его громкий, нарочито веселый смех резал ей слух и сердце. Однажды, когда не осталось другого свободного места, он, встретившись с ней взглядом, с откровенной брезгливостью на лице просто встал и ушел, оставив нетронутую тарелку. Ее тщетные попытки достучаться превратились в отчаянный, почти болезненный ритуал. Каждую ночь, она писала ему множество записок, надеясь, что хотя бы одну из них он прочтет, при свете единственной свечи, ее перо выводило на пергаменте слова, полные самоуничижения и мольбы: «Рон, я знаю, что ты не хочешь меня видеть, но я не могу молчать. Каждая секунда без тебя — это пытка. Я была ужасной, эгоистичной девчонкой. Я не ценила тебя. Прости меня, пожалуйста. Я исправлюсь, я стану лучше, только дай мне шанс. Без тебя я никто». «Я помню, как мы смеялись на Астрономической башне. Помнишь запах амелы? Ты сказал, что мои волосы пахнут корицей. Разве все это было неправдой? Я готова на все, чтобы вернуть тебя. Скажи, что мне сделать». «Сегодня ты прошел мимо, и от тебя пахло зубной мятной пастой. У меня перехватило дыхание. Мне кажется, я забываю, как дышать, когда тебя нет рядом. Это наказание хуже любого непростительного заклинания. Пожалуйста, просто посмотри на меня». Она подкладывала записки в его учебники, засовывала в сумку, оставляла на прикроватной тумбочке. Ответом было оглушительное молчание. Однажды она стала свидетельницей того, как он, нахмурившись, вытащил один из ее пергаментов из «Стандартной книги заклинаний», смял его в плотный комок и, не читая, бросил в камин. Языки пламени жадно лизнули ее исписанные слезами слова, и за несколько секунд ее надежда обратилась в пепел. В ту ночь она рыдала, зарывшись лицом в подушку, пока не почувствовала, что у нее просто не осталось слез. Гарри пытался вмешаться, но сталкивался с глухой стеной. — Гермиона, ты должна поесть,— мягко говорил он, пододвигая к ней тарелку с тостами за завтраком. Она лишь качала головой, глядя в пустоту. Гарри смотрел на нее с болью и беспомощностью. Он видел, как она тает на глазах, буквально растворяясь в собственном чувстве вины, но не мог пробиться сквозь эту стену. Его кулаки сжимались от ярости, направленной на Рона, но любое резкое слово в адрес лучшего друга заставляло Гермиону лишь замыкаться в себе еще сильнее. Джинни встретилась взглядом с Гарри через стол в Большом Зале. В этот момент их мысли слились воедино, без единого слова. Взгляд Джинни был твердым и решительным: «Хватит. Так больше продолжаться не может». Гарри ответил ей почти незаметным кивком. Они оба понимали — с Роном и Гермионой разговаривать бесполезно. Один погрузился в роль палача, другая — в роль мученицы. Но позволить этому цирку саморазрушения продолжаться они не могли. Идея пришла к Джинни. Отчаянная, но единственно верная. Они не могли заставить Гермиону есть или спать, но они могли попытаться добраться до корня проблемы. Отправить девушку к психологу-целителю с помощью профессора МакГонагалл казалось им единственной соломинкой, за которую можно ухватиться. Их визит к  профессору  был кратким и по делу. Они не вдавались в подробности, не обвиняли Рона напрямую, но Гарри, с трудом сдерживая эмоции, сказал:  —Профессор, она разрушает себя. Мы не можем стоять и смотреть, как она медленно угасает. Ей нужна помощь. Минерва МакГонагалл, чье лицо обычно напоминало высеченное из камня, смягчилось, в ее глазах мелькнула тревога. Она кивнула, не задавая лишних вопросов.  — Предоставьте это мне. После того как Гермиона бесцельно просидела весь урок зельеварения, уставившись в стену, к ней подошла первокурсница. — Профессор МакГонагалл просит вас зайти к ней в кабинет, мисс Грейнджер. Сердце Гермионы упало. «Она все знает. О пощечине. О записках. Сейчас будут допрашивать, заставят все рассказать, а Рон возненавидит меня еще сильнее». Ноги стали ватными, пока она брела по знакомым коридорам. Кабинет МакГонагалл пахнет, как всегда, старой древесиной, чернилами и едва уловимым ароматом лаванды. Профессор сидела за своим массивным столом, ее лицо было серьезным, но не гневным. — Садитесь, мисс Грейнджер, — ее голос был ровным, но в нем не было привычной сухости. Гермиона опустилась на стул, готовая к упрекам. — Ко мне поступила... информация, — начала МакГонагалл, тщательно подбирая слова, — что в последнее время вы испытываете определенные... трудности. Душевного свойства. Гермиона молчала, уставившись на свои руки, сжатые на коленях. — Я не собираюсь устраивать допрос, Гермиона, — голос профессора стал чуть мягче. — Но я не могу, просто как ваш директор, но и как человек, который вас уважает, наблюдать за тем, как один из самых блестящих умов школы... сдает позиции. Гермиона подняла на нее глаза, и в них стояли слезы.  —:Я... я просто устала, профессор. — Существует разница между усталостью и саморазрушением, мисс Грейнджер, — парировала МакГонагалл. — И то, что я наблюдаю, попадает под второе определение. Вы не едите, не спите, ваша успеваемость падает. Это не просто «усталость». Это крик о помощи, который вы, кажется, сами не слышите. Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание. — Поэтому я настаиваю — нет, я требую. — чтобы вы начали посещать целителя Сэмюэля Финча. Он специализируется на помощи молодым волшебникам, переживающим... эмоциональные потрясения. Гермиона резко вскинула голову, в ее глазах вспыхнула паника.  — Целителя? Нет, профессор, пожалуйста! Мне не нужен психолог! Я справлюсь сама! Это... это унизительно! — Унизительно — позволить боли сломать себя, — твердо сказала МакГонагалл. — Унизительно — отказываться от помощи, когда она так нужна. Обратиться за поддержкой, когда тебе тяжело — это признак силы, мисс Грейнджер, а не слабости. Силы, которая, я уверена, в вас есть. — Но... что я ему скажу? Он будет копаться в моих мыслях… — Он не легилименс, Гермиона , — профессор покачала головой. — Он не будет рыться в вашей голове против вашей воли. Его задача — помочь вам разобраться в тех мыслях, которые уже там крутятся, и найти силы справиться с ними. Вы будете просто... разговаривать. Гермиона снова опустила взгляд. Мысль о том, чтобы вываливать всю свою боль, все свои унижения перед незнакомым человеком, вызывала у нее ужас. Но тихий, едва слышный голос в глубине души шептал, что, возможно... просто возможно... она больше не может нести это одна. — Я... я подумаю, — прошептала она. — Нет, мисс Грейнджер, — голос МакГонагалл вновь обрел стальную твердость. — Вы пойдете. Ваша первая встреча назначена на завтра, в четыре часа. Я лично прослежу, чтобы вы были там. Это не обсуждение. Это приказ.  Это чувствовалось как приговор. Или как спасательный круг. Она еще сама не могла определить, что именно. А в это время Пэнси Паркинсон наблюдала. Она стала теневым режиссером этой драмы, ее бледное, осунувшееся лицо всегда оказывалось где-то рядом — в конце коридора, за соседним столом в библиотеке, в толпе на улице. Ее глаза, горящие лихорадочным блеском, неотрывно следили за Гермионой. Она не улыбалась открыто, нет. Но уголки ее глотки иногда подрагивали в странной, довольной ухмылке, когда она видела, как Гермиона вздрагивает от очередного ледяного взгляда Рона. Когда Гермиона вышла из кабинета профессора, в одиночестве брела по коридору, Пэнси неожиданно возникла перед ней, преградив путь. — Слышала, Уизли нашел себе новую пассию, — прошипела она, и ее голос был сладок, как яд. — Лаванду Браун. Говорят, она не такая... сложная. И не разговаривает с чужими парнями. Она окинула Гермиону уничижительным взглядом с ног до головы и скрылась за поворотом, оставив ее стоять с новым, острым, как нож, ударом в груди. Это была ложь, конечно. Но в состоянии Гермионы любое семя сомнения прорастало ядовитым побегом. Теперь, глядя на Рона, она ловила себя на мысли: «А вдруг? Может, он и правда с Лавандой? Может, я ему настолько противна?». А Паркинсон тем временем ликовала, ей нравилось наблюдать за тем, как Гермиона разрушает свою жизнь, как она бегает за Роном и она никак не пересекается с предметом ее обожания — Драко.  Сон не приходил, вместо этого она провела  ночь, уставившись в темноту за пологом своей кровати, прокручивая в голове один и тот же момент — его уходящую спину, хлопок двери, окончательность его ухода. Ее отражение в зеркале стало чужим — впалые щеки, огромные глаза на осунувшемся лице, в которых читалась лишь бесконечная усталость и боль. Она была разбита, и каждая новая встреча с его безразличием, ядовитый шепот Паркинсон вбивали в нее этот гвоздь все глубже, лишая последних сил для сопротивления. Когда отчаяние стало почти физически невыносимым, она надела мантию и вышла бродить по замку. Без цели. Просто чтобы двигаться. Она оказалась на том самом лестничном пролете, где столкнулась с Драко. Место, с которого начался ее крах. Прислонившись лбом к холодному камню стены, она наконец позволила себе тихо плакать. — Опять? — раздался голос с верхней площадки. — У тебя, Грейнджер, кажется, патологическая тяга к этому месту. Малфой спускался по лестнице, заложив руки в карманы. Он был без мантии, в одной школьной форме, и выглядел усталым. — Просто уйди, Малфой, — выдохнула она, не оборачиваясь. — Я не в настроении для твоих шуточек.  —Я тоже, — неожиданно просто ответил он. Он остановился рядом, глядя в темное окно. — Порой замок давит. Как клетка.  Внутри Драко бушевала своя буря. «Убей Дамблдора... или я убью всех кто тебе дорог и  тебя в том числе» — слова Темного Лорда звучали шипением в ушах постоянно. Метка на его руке жгла кожу, напоминая о клятве, которую он не мог нарушить. Он чувствовал себя в ловушке, заложником, и единственным светлым пятном, отвлекающим от этого кошмара, были проблемы Грейнджер. Наблюдать за ее душевными метаниями было проще, чем думать о своей собственной гибели. Ее боль отвлекала от его страха. Они стояли в тишине несколько минут. Гермиона перестала плакать, удивленная его нехарактерной молчаливостью.Для Драко эта тишина была редкой передышкой. Мысли о задании, о Пожирателях, о Дамблдоре отступали на второй план, уступая место чужому, но такому понятному горю. — Он все еще тебя игнорирует? — наконец спросил Драко. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. — И ты все еще считаешь, что заслужила это? —Я... не знаю, — это был первый честный ответ, который она себе позволила за все это время. — Знаешь, Грейнджер, в мире, где я вырос, — начал Драко, все глядя в окно, — есть одно простое правило. Сильные не позволяют слабым себя ломать. Они либо ломают в ответ, либо уходят. Позволить кому-то вроде Уизли довести себя до такого... это ниже тебя. Гораздо ниже. — Ты говоришь, как будто это легко. Уйти.   «Хотя бы у тебя есть этот выбор. Уйти. У меня его нет».  — подумал Драко, впитав глубоко последние слова Грейнджер.  — Я не говорю, что это легко. Я говорю, что это необходимо. Продолжая ползать перед ним, ты только подтверждаешь его правоту в его же глазах. Ты думаешь, он увидит твои страдания и пожалеет? Он видит в этом слабость и презирает тебя еще сильнее. Его слова были жестокими, но в них не было насмешки. Был холодный, безжалостный анализ. — Да что ты знаешь о любви? — с вызовом спросила она, поворачиваясь к нему. — Достаточно, чтобы понять, что это не должно выглядеть так, — он резко повернулся к ней. Его лицо было серьезным. — Любовь не должна заставлять тебя ненавидеть себя, Грейнджер. А ты себя ненавидишь. Это написано у тебя на лице. Он был прав. И от этой правды перехватило дыхание. — Почему ты вообще говоришь со мной об этом? — прошептала она. — Что тебе до этого? Драко замер на секунду, словно и сам не знал ответа. — Мне надоело наблюдать за тем, как кто-то растрачивает свой потенциал впустую. Даже если этот кто-то — зануда-грязнокровка, — он пожал плечами, и маска безразличия вернулась на место. — Считай это моей странной формой благотворительности.  Он развернулся, чтобы уйти, но на полпути остановился. — И, Грейнджер. В следующий раз, когда захочешь рыдать, найди себе другое место. Вытеснение меня с моей любимой лестницы начинает меня бесить.  Она снова осталась одна, но на этот раз тяжесть внутри была иной. В ней все еще была боль, но теперь к ней примешивалась странная, едва уловимая искорка — не надежды, а скорее гнева. Гнева, который начинал пробиваться сквозь толщу ее отчаяния. Возможно, просто возможно, Малфой был прав. Может быть, она заслуживала большего, чем быть чьим-то эмоциональным ковриком. А может, и нет. Но впервые за долгое время она позволила себе в этом усомниться. И это было началом.