Часть 5

Тишина в кабинете Сэмюэля Финча была иной, чем в Выручай-комнате. Здесь она была структурированной, наполненной смыслом, а не просто отсутствием звуков. Гермиона сидела, укутавшись в мягкий плед, который всегда ждал ее на диване, и наблюдала, как за окном ложится снег, размывая очертания гор. Прошло уже несколько дней, когда Драко раскрыл ей свою ужасную тайну. И что-то в ней сдвинулось. — Я не оправдываю его, — тихо начала она, обращаясь больше к своему отражению в темном стекле, чем к целителю. — То, что его семья поддерживает Того-Кого-Нельзя-Называть, его прошлые поступки... все это остается фактом. Но... Она искала слова, чувствуя, как старые, заученные установки сопротивляются новому, более сложному пониманию. Она не рассказывала целителю всей правды, а лишь завуалировано говорила очевидные вещи. — Но когда я смотрю на него сейчас, я не вижу злодея. Я вижу... Он заморожен. Каждый день он просыпается с этим грузом,  живет с ним, засыпает, и он душит его. И самое ужасное, что он абсолютно один. Он не может ни с кем поделиться, не может попросить о помощи. Даже с родителями, потому что они — часть этой ловушки. Финч сидел в своем кресле, его поза была расслабленной, но внимание — абсолютным. Он не поддакивал и не осуждал, просто давал ей пространство для мысли. — И что вы чувствуете, находясь рядом с ним в такой ситуации? — спросил он, как обычно, направляя ее к ее собственным ощущениям. Гермиона закрыла глаза, прислушиваясь к себе. — Сначала — страх. Не перед ним, а за него. Потом... странное чувство ответственности. Я дала ему слово. И это слово... оно стало для меня важным. Оно заставляет меня чувствовать себя сильнее. Потому что я держу чью-то жизнь в секрете, и я делаю это не из страха, а потому что выбрала так. Она открыла глаза и посмотрела на Финча. — Вы говорили, что мне нужно найти что-то, что я делаю для себя. Что-то, что я хочу. И я думала об этом. И знаете что? Эти встречи... наша дружба... это и есть мой выбор. Мое «хочу». Не потому, что это правильно или неправильно с точки зрения войны, факультетов или моих друзей. А потому что, когда я там, в той комнате, я перестаю быть «Жертвой Рона», «Знаменитой Грейнджер» или «Грязнокровкой». Я просто я. И он... он просто он. Заблудший, напуганный, саркастичный, но настоящий. Она сделала паузу, осознавая вес своих слов. — И это... помогает. Больше, чем что-либо еще. Потому что это заставляет меня помнить, кто я есть на самом деле, вне всех этих ролей, которые на меня навесили или которые я навесила на себя сама. Это напоминает мне, что я могу быть сильной не только с книгами и заклинаниями, но и просто... будучи рядом с кем-то, кому тяжело. Это дает мне цель, которая не связана с попытками заслужить прощение или вернуть прошлое. Финч мягко кивнул. — Вы описываете очень мощный терапевтический инструмент — аутентичную связь. Восстановление себя через искренние, лишенные манипуляций отношения. Это огромный шаг, Гермиона. Вы не просто принимаете поддержку, вы ее даете. И в этом акте самоотдачи часто и рождается наша собственная сила. --- В Выручай-комнате эти слова обретали плоть. Теперь они реже сидели в угрюмом молчании. Чаще звучали голоса, иногда даже смех — тихий, неуверенный, но настоящий. Однажды Гермиона, рыская по бесконечным полкам комнаты, нашла старую маггловскую шахматную доску. — Смотри, — сказала она, показывая ее Драко. — Шахматы. Только без всей этой... кровожадности. Драко, который с презрением относился к «мирным» волшебским шахматам, с интересом подошел ближе. — И как в это играют? Фигуры не двигаются сами? Не ругаются? Не грозятся откупить друг другу головы? — Они двигаются руками. Игроков. Нужно думать на несколько ходов вперед, — объяснила она, расставляя фигуры. Они сыграли первую партию. Гермиона, к своему удивлению, проиграла. Драко, который, казалось, должен был злорадствовать, просто внимательно посмотрел на доску. — Ты слишком сосредоточена на защите. Боишься терять фигуры. Иногда, чтобы выиграть, нужно пойти на риск. Пожертвовать пешкой, чтобы открыть линию для атаки. Она посмотрела на него, и в ее голове щелкнуло. Он говорил не только о шахматах. — Это как в жизни? — тихо спросила она. Он пожал плечами, отводя взгляд. — Просто шахматы, Грейнджер. Не ищи скрытых смыслов в каждом чихе. Но в его тоне не было прежней колкости. Была усталая обреченность, которая выдавала, что он думает именно об этом. С тех пор шахматы стали их новой традицией. За игрой разговоры текли легче. Они спорили о стратегиях, хвалили друг друга за удачные ходы, ворчали из-за промахов. В эти моменты Драко постепенно терял свою ледяную скорлупу. Его поза становилась расслабленнее, жест — менее отточенным и аристократичным. Иногда, задумавшись над ходом, он бессознательно покусывал нижнюю губу или постукивал длинными пальцами по столу — маленькие, человеческие привычки, которых Гермиона никогда бы не увидела в нем при всех. Как-то раз, когда она поставила ему мат в три хода, на его лице мелькнула не злость, а неподдельное, почти детское удивление, а затем — редкая, неотрепетированная улыбка. — Неплохо, Грейнджер. Почти по-слизерински коварно. — Я предпочту считать это по-гриффиндорски стратегически, — парировала она, чувствуя, как ее собственные щеки растягиваются в ответной улыбке. В другой раз она принесла книгу маггловских сказок. — Просто чтобы посмотреть, как другая культура видит магию, — сказала она, немного оправдываясь. Он скептически хмыкнул, но не стал отказываться. Они читали по очереди, и Драко, к своему собственному изумлению, втянулся. Он комментировал логику поступков героев, находил дыры в сюжетах и с неподдельным интересом расспрашивал о «механике» маггловской магии в сказках — о хрустальных башмачках, спящих царевнах и волшебных зеркалах. — Зеркало, которое говорит только правду? — он усмехнулся. — Ужасная идея. Ни один уважающий себя аристократ не станет держать такую вещь в доме. Гермиона рассмеялась, и этот звук, чистый и легкий, казалось, на секунду разогнал мрак в комнате. Драко смотрел на нее, и в его глазах был просто тихий, мирный интерес. Они начали приносить друг другу маленькие, незначительные вещи, которые напоминали им о внешнем мире, но в их собственном, безопасном контексте. Она принесла ему яблоко с кухни, идеально румяное. Он, в ответ, как-то оставил на ее обычном месте новый пузырек чернил цвета темного изумруда — не потому, что ей было нужно, а потому что, видимо, заметил, как она смотрела на него в магазине в Хогсмиде. Она не спрашивала, как он это заметил. Он не объяснял, почему купил. Это просто было. Однажды вечером, когда за окном бушевала настоящая буря, а в камине потрескивали поленья, Гермиона, сидя в кресле, просто заснула. Книга выскользнула из ее рук и упала на пол с глухим стуком. Она проснулась от этого звука и смущенно обнаружила, что на ней лежит самый мягкий плед, которого там не было, когда она засыпала. Драко сидел на своем месте, уставившись в огонь, делая вид, что ничего не произошло. Но уголки его губ были чуть подняты. Она не стала благодарить его словами. Просто укуталась в плед плотнее, почувствовав его тепло, и тихо сказала: — Спасибо. Он кивнул, не глядя на нее. — Ты храпела. Это отвлекало. Она знала, что это ложь. Но это была их ложь. --- Однако за стенами их убежища буря другого рода только набирала силу. Рон Уизли и Пэнси Паркинсон, объединенные ядовитым союзом, вели свою собственную, грязную войну. Их атаки были мелкими, но точными, рассчитанными на то, чтобы испортить настроение, посеять сомнения и публично унизить. Рон, пользуясь своим знанием привычек Гермионы, действовал более прямолинейно. Он «случайно» сталкивался с ней в библиотеке, когда она была с Гарри или Джинни, и громко, с фальшивым смехом, рассказывал какую-нибудь старую историю, в которой она выглядела нелепо или занудно. — Помнишь, Гермиона, как на втором курсе ты три недели готовила доклад о повадках пламенных саламандр, а Снейп поставил тебе «выше ожидаемого»? — кричал он через весь стол, привлекая внимание окружающих. — До сих пор не понимаю, как можно было так облажаться! Гарри хмурился и пытался его остановить, но Гермиона лишь холодно отвечала: — Я помню, Рон. Я также помню, что именно этот доклад помог мне на третьем курсе понять принцип действия Огненного зелья, которое спасло тебя от провала на СОВ. Извини, что мое усердие тебе так мешает. Она больше не краснела и не опускала глаза. Она смотрела на него прямо, и в ее взгляде было не горе, а раздражение и усталость. Это злило его еще больше. Пэнси действовала тоньше и ядовитее. Она не обращалась к Гермионе напрямую. Ее оружием были сплетни, шепоток в толпе, многозначительные взгляды. Она собирала вокруг себя небольшую группу слизеринок и громко, в столовой или в коридоре, обсуждала «жалких гриффиндорок, которые так отчаянно нуждаются во внимании, что готовы приставать к кому угодно, даже к тем, кто их презирает». — Просто представьте, какое это должно быть отчаяние, — говорила она сладким, ядовитым голосом, глядя в сторону Гермионы. — Бегать за тем, кто считает тебя ниже пыли. Наверное, это какой-то новый вид мазохизма. Однажды Пэнси «случайно» пролила чернильницу на пергамент Гермионы, когда та выходила из-за стола в библиотеке. Черные кляксы расползлись по ее конспектам за полчаса до занятия. — Ой, какая неловкость! — воскликнула Пэнси с притворным ужасом. — Ты же не будешь жаловаться, да? Все подумают, что ты не можешь за себя постоять. Гермиона, стиснув зубы, просто посмотрела на нее. Она чувствовала, как знакомый приступ паники и ярости подкатывает к горлу. Но затем она вспомнила взгляд Драко за шахматной доской — спокойный, оценивающий. «Иногда нужно пожертвовать пешкой». Она не стала устраивать сцену. Она просто собрала вещи и холодно сказала: — Не беспокойся, Паркинсон. У меня отличная память. А твои чернила, как и твои шутки, оставляют желать лучшего. Она ушла, оставив Пэнси в недоумении. Та ожидала слез, истерики, чего-то, что подтвердило бы ее теорию о «сломленной девчонке». Но получила лишь ледяное презрение. Самым неприятным их совместным «творчеством» стали анонимные записки. Гермиона находила их в своей сумке, в учебниках, под дверью спальни. Короткие, отвратительные строчки, написанные неровным почерком, который они, видимо, старались изменить: «Насколько же ты должна быть отчаявшейся, чтобы проводить время с тем, кто презирает твою кровь?» «Он смеется над тобой с нами. Говорит, что ты — его маленькое развлечение, пока не надоешь». «Уизли был прав. Ты конченная». Первые несколько раз записки заставляли ее руки дрожать. Она ловила себя на том, что смотрит на Драко в Выручай-комнате, ища в его глазах подтверждение этим словам. Но она видела лишь тихую благодарность за ее присутствие, а иногда — редкие проблески чего-то, что было мягче, чем просто терпимость. Как-то  вечером, когда они разбирали очередную шахматную партию, она не выдержала и, не глядя на него, спросила: — Ты когда-нибудь говорил с Паркинсон... обо мне? После наших встреч? Драко замер, его рука с фигурой зависла в воздухе. Он медленно поставил ее на доску. — Нет, — его голос был твердым и чистым, без тени лжи. — Я не обсуждаю тебя с Паркинсон. Я вообще стараюсь не обсуждать с ней ничего, что может подлить масла в ее и без того пылающее безумие. Почему? Она молча достала из кармана мантии смятый листок и протянула ему. Он пробежал глазами текст, и его лицо исказилось от брезгливости и гнева. — Это отвратительно. И глупо. — Я знаю, — тихо сказала она. — Но иногда... иногда это больно ранит. Он посмотрел на нее, и в его глазах было что-то новое — не просто понимание, а решимость. — Грейнджер, послушай. То, что у нас здесь... — он жестом очертил пространство комнаты, — ...это единственное, что в последнее время имеет для меня хоть какой-то смысл, кроме страха. Я не стану разрушать это ради больных фантазий Пэнси или из-за обиды Уизли. Они ничего не знают. Он разорвал записку и бросил клочки в камин. Огонь жадно лизнул их, и через секунду от мерзких слов остался лишь пепел. — В следующий раз, когда получишь такую гадость, просто принеси ее сюда. Мы будем жечь их вместе. Будем считать это... новой традицией. И в его словах не было насмешки. Была странная, почти нежная серьезность. В тот вечер, когда она уходила, он не просто кивнул ей на прощание. Он тихо сказал: — Не позволяй им влезть в твою голову, Грейнджер.  И она, чувствуя, как что-то теплое и твердое расправляется у нее внутри, кивнула в ответ: — Ты тоже, Малфой. Ты тоже. Дверь в гриффиндорскую спальню с тихим щелчком закрылась за Гермионой. Она прислонилась к дереву, словно ее ноги внезапно превратились в вату. Щеки горели, а на губах играла счастливая, глупая улыбка, которую она даже не пыталась сдержать. Она оттолкнулась от двери, сделала несколько шагов по комнате и без сил рухнула на свою кровать, уткнувшись лицом в прохладную подушку. В груди что-то пело, трепетало. Это чувство было таким новым, таким головокружительным. — Ну что, удачно сбегала на свое «секретное свидание с книгами»? — раздался скептический голос Джинни с соседней кровати. Гермиона перевернулась на спину, все еще не в силах стереть улыбку с лица. В полумраке комнаты, освещенной лишь лунным светом из окна, она увидела, что Джинни не спит, а сидит, поджав ноги, и смотрит на нее с заинтересованным выражением. — Я... да, — выдохнула Гермиона, чувствуя, как краска заливает ее лицо. — Очень удачно. Джинни приподняла бровь. Она отложила журнал о квиддиче и повернулась к подруге. — Знаешь, для человека, который только что провел несколько часов в одиночестве с пыльными фолиантами, ты выглядишь подозрительно воодушевленной. Словно тебе подарили не книгу, а целую библиотеку и разрешили ее переписать. Что случилось? Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как внутри все сжимается от противоречия. Ей так хотелось поделиться этим счастьем, этим невероятным открытием, что она не одинока. Но как? С чего начать? — Я... я была не одна, — прошептала она, открывая глаза и глядя в потолок. В комнате повисла тишина. Джинни не двигалась, давая ей собраться с мыслями. — Это... Драко, — наконец выпалила Гермиона, словно сбрасывая с плеч тяжелый мешок. Она зажмурилась, ожидая взрыва, осуждения, шквала вопросов. Но взрыва не последовало. Только тихий, обдумывающий вздох. — Продолжай, — мягко сказала Джинни. И Гермиона понеслась, словно прорвало плотину. Она рассказывала о шахматах, о чае, о разговорах, о том, как он слушает. Как он изменился с ней. Как они нашли общий язык в самых неожиданных вещах. Она говорила о том, как эти встречи помогают ей дышать, как они стали для нее тем безопасным местом, где она может быть собой — не героиней, не жертвой, не умницей, а просто Гермионой. — Я знаю, как это звучит, — закончила она, сжимая край одеяла. — Драко Малфой. Чистокровный фанатик, враг, все это... Но там, в той комнате, он не такой. И... я думаю, он тоже переживает не лучшие времена. Есть вещи... — она запнулась, ее взгляд стал отсутствующим, уходящим в себя. Тайна. Тяжелая, страшная тайна о задании Драко легла камнем на дно ее души. Иногда, в моменты вроде этого, ей удавалось о ней забыть, отодвинуть на самый задний план, чтобы просто насладиться моментом. Но она всегда была там, холодная и неумолимая. Как жить с этим знанием, она не знала. Поэтому предпочитала не жить — просто быть, пока есть возможность. — Есть вещи, которые я не могу рассказать, — тихо добавила она. — Это его тайна. И она... очень тяжелая. Она посмотрела на Джинни, ожидая увидеть непонимание или разочарование. Но увидела лишь спокойное, вдумчивое выражение лица. Джинни долго молчала, переваривая услышанное. — Я не буду говорить, что все это не дико и не странно, — наконец произнесла она. — Потому что это дико и странно. Для всех, кто снаружи. — Она сделала паузу. — Но я вижу тебя, Гермиона. Я вижу, как ты возвращаешься к жизни. Сначала по капле, с помощью целителя Финча. А теперь... теперь ты просто расцветаешь на глазах. Ты снова становишься той, кого я знала — умной, яростной, живой. И если этот... Малфой... каким-то непостижимым образом помогает тебе в этом, если он стал той соломинкой, за которую ты ухватилась... кто я такая, чтобы осуждать? Гермиона почувствовала, как с ее плеч сваливается еще один груз. Она не осознавала, как сильно боялась осуждения лучшей подруги. — Ты не злишься? — робко спросила она. — Злиться? — Джинни фыркнула. — На того идиота, моего брата, который довел тебя до такого состояния, — зла. На Паркинсон и ее пакости — зла. А на то, что ты нашла кого-то, кто заставляет тебя улыбаться так, как ты улыбалась, заходя сюда... Нет. Я не зла. Я... осторожно надеюсь. И готова врезать ему, если он причинит тебе боль. Поверь мне. Гермиона рассмеялась, и этот смех был легким и свободным. Она снова повалилась на подушку, глядя в темноту. — Спасибо, Джинни. — Да ладно тебе, — Джинни махнула рукой и снова взяла журнал. — Просто обещай, что будешь осторожна. И... если захочешь поговорить еще — я всегда здесь. — Обещаю, — прошептала Гермиона. Она лежала и слушала, как Джинни перелистывает страницы, и чувствовала, как ее сердце медленно успокаивается. Она наконец-то чувствовала себя не просто понятой, а принятой. Со всеми ее странными, противоречивыми чувствами и сложными дружбами. И в этом принятии была огромная сила. Декабрь опустился на Хогвартс холодным, но величественным покрывалом. Острые шпили замка оделись в пушистые шапки снега, а ледяные сосульки, словно хрустальные кинжалы, свисали с карнизов. Внутри пахло хвоей, жареными каштанами и волшебством — тем самым, предрождественским. Но для Гермионы эта праздничная суета была лишь фоном. Ее внутренний мир, еще недавно такой серый и безвоздушный, теперь был наполнен новыми, красками. Красками, в которых смешались обретенное спокойствие после сеансов у Финча, горьковатая стойкость, выкованная в противостоянии с Роном и Пэнси, и те самые, тихие, теплые вечера в Выручай-комнате. За пару дней до отъезда на каникулы она нашла в своей сумке крошечную, сложенную записку без подписи. Всего несколько слов: «Хогсмид, опушка у Хижины. Закат. Если осмелишься.» Почерк был знакомым — отточенным и с нажимом. Сердце ее бешено заколотилось, но не от страха, а от предвкушения. Она пришла затемно. Воздух был холодным и колючим, снег хрустел под сапогами. Драко ждал ее, прислонившись к старому дубу, его бледное лицо и светлые волосы казались призрачными в синеве сумерек. — Боялся, что не придешь, — произнес он, и его голос прозвучал глухо в зимней тишине. — Ты же знаешь, я никогда не отказываюсь от вызова, — парировала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он молча указал взглядом на поляну перед Хижиной. Снег лежал нетронутым, ослепительно белым одеялом, искрящимся в последних лучах солнца. И тогда на его лице появилось нечто, чего она раньше не видела — озорной, почти мальчишеский огонек. — Считаешь себя умнее всех, Грейнджер? Думаешь, в метании снежков тоже не имеешь себе равных? Не успела она опомниться, как он наклонился, сгреб пригоршню снега и слепил идеальный снежок, который со свистом пролетел в сантиметре от ее уха. — Эй! — воскликнула она, больше от неожиданности, чем от испуга. — Это нечестно! — Война не знает чести, — рассмеялся он, и это был не тот привычный циничный смех, а свободный, легкий, настоящий. И началось. Они носились по заснеженной поляне, как первокурсники, прячась за деревьями, выкрикивая друг другу насмешки, которые теперь звучали как дружеские подначки. Снежки летели градом. Гермиона, к своему удивлению, обнаружила, что он прав — ее знаменитая координация не распространялась на снежные бои. Большинство ее снарядов пролетали мимо, в то время как Драко бил с поразительной меткостью. Один особенно удачный выстрел угодил ей прямо в висок, осыпав волосы ледяной крошкой. Она вскрикнула от холода и неожиданности, пошатнулась и, споткнувшись о корень, с грацией тушканчика повалилась назад в сугроб. Драко замер на мгновение, его лицо вытянулось от ужаса, но, увидев, что она не ранена, а лишь отряхивается со смехом, он рассмеялся снова и, сделав несколько шагов, протянул ей руку. — Ну что, сдаешься, гриффиндорская принцесса? — Никогда! — фыркнула она и, ухватившись за его руку, изо всех сил потянула его на себя. Он не ожидал такого коварства. Его ноги подкосились, и он с глухим «Уфф!» рухнул рядом с ней в мягкую, холодную пухляву снега. Они лежали на спине, тяжело дыша, и смотрели на темнеющее небо, из которого начинал падать легкий снежок. Их смех постепенно стих, уступив место тишине, которая была на удивление комфортной. — Я... не помню, когда в последний раз так дурачился, — проговорил Драко, и в его голосе была непривычная мягкость. — Я тоже, — призналась Гермиона, поворачивая голову к нему. Его щеки порозовели от мороза, ресницы были покрыты инеем, а в уголках глаз затаились смешинки. Он выглядел... молодым. Свободным. Таким, каким он, возможно, должен был быть всегда. Их взгляды встретились, и что-то щелкнуло в воздухе. Смех окончательно утих. Он перевернулся на бок, опершись на локоть, и посмотрел на нее. Его выражение лица изменилось — озорство сменилось чем-то более глубоким, более серьезным. Он медленно, почти нерешительно, протянул руку и смахнул с ее щеки тающую снежинку. Прикосновение его пальцев к ее коже было ледяным, но вызвало волну жара. Она не отстранилась. Не могла. Она просто смотрела в его серые глаза, которые в этот момент казались не холодными, а теплыми и бездонными. И тогда он наклонился. Не для поцелуя. Он просто обнял ее. Неловко, лежа в снегу, он притянул ее к себе, обвив руками ее спину. Она замерла на секунду, сердце колотилосььгде-то в горле, а потом ее руки сами нашли его спину, ответив на объятие. Они лежали так, спрятавшись от всего мира в своем снежном коконе, и все проблемы — война, миссия, Рон, Пэнси, — все это растворилось в хрустальном зимнем воздухе. Не было чистокровного и грязнокровки, не было гриффиндорки и слизеринца. Были просто они — два одиноких человека, нашедших в другом мгновение покоя. Они не говорили ни слова, пока не поднялись и не отряхнулись. Молча, понимая, что произошло нечто хрупкое и важное, они побрели обратно к замку.