Часть 6

Перед самым отъездом на каникулы они с Драко договорились не писать друг другу. Это было негласное, разумное решение. Слишком опасно, слишком много вопросов могла вызвать сова, летящая от Малфоя к Грейнджер и наоборот. Их дружба была хрустальным шаром, существующим лишь в стенах той волшебной комнаты, и выносить его в грубый внешний мир было страшно. Последняя их встреча была тихой. Они стояли у камина, уже в мантиях, готовые разойтись по своим вагонам «Хогвартс-экспресса». — Ну что ж... С наступающим, — сказал Драко, глядя куда-то мимо ее плеча. В его руках был маленький, плоский сверток, аккуратно завернутый в темно-зеленую бумагу с серебряным узором. — И тебя, — ответила Гермиона, чувствуя необъяснимую неловкость. Она тоже держала небольшой пакет. — Это... просто безделуха. На память. Они одновременно протянули друг другу подарки, и их пальцы на секунду соприкоснулись. Гермиона почувствовала холод его кожи и едва заметно вздрогнула. — Не ожидал от тебя сентиментальности, Грейнджер, — он усмехнулся, но в усмешке не было зла, лишь легкая, смущенная нежность. — А я не ожидала, что ты вообще запомнишь, что Рождество существует, Малфой, учитывая твое... вечное томление, — парировала она, но щеки ее порозовели. Они больше ничего не сказали. Просто обменялись кивками, и каждый пошел своей дорогой. Но когда Гермиона села в вагон поезда и развернула его подарок, дыхание у нее перехватило. Это была не безделушка. Это была старинная, но явно заколдованная, чтобы не стариться дальше, бронзовая ручка для пера. Ее корпус был украшен изящной резьбой в виде виноградной лозы, а на самом кончике, если приглядеться, можно было разглядеть крошечных, выгравированных сов — символ мудрости. Она провела пальцем по прохладному металлу и почувствовала странное сжатие в груди. Это был подарок, на который ушла мысль. Подарок, который видел ее, настоящую Гермиону — ту, что ценит знания, красоту и смысл, а не блеск и стоимость. Она так и не нашла в себе смелости написать ему. Но эта ручка лежала на ее столе в маггловском доме, и ее взгляд постоянно натыкался на нее, вызывая целый рой противоречивых чувств. Дом Грейнджеров  был островком нормальности, пахнущим корицей, свежей выпечкой и воском для мебели. Здесь не было летающих постеров, шепчущих портретов и призраков. Здесь был ее отец, с головой ушедший в стоматологические журналы, и ее мама, вечно что-то готовящая на уютной кухне с видом на заснеженный сад. Именно на этой кухне, за чашкой горячего какао с зефиром, Гермиона и решилась поделиться. Она говорила осторожно, опуская самые мрачные детали — о поручении Волдеморта, о жестокости Рона, о преследованиях Пэнси. Она рассказывала о дружбе. О том, как они нашли общий язык. О шахматах. О разговорах. О том, как этот странный союз помог ей выплыть из трясины собственного отчаяния. — ...и он совсем не такой, каким я его представляла, мам, — говорила она, ее глаза горели. — Да, он все такой же саркастичный и язвительный, но под этим... там есть ум, и ранимость, и какая-то... усталая мудрость. Он слушает. По-настоящему слушает, а не просто ждет своей очереди говорить. И он понимает, каково это — быть под давлением, быть не тем, кем тебя хотят видеть. Джин Грейнджер, умная и проницательная женщина, смотрела на дочь, не перебивая. Она видела, как та оживляется, как ее жесты становятся более плавными, а голос теряет ту напряженную нотку. — Звучит так, будто этот молодой человек... Драко, да?... стал для тебя настоящей опорой, — мягко сказала она, когда Гермиона замолчала. — Да! Именно! — воскликнула Гермиона. — Он не пытается меня «починить». Он просто... принимает. И в этом принятии я сама начинаю вспоминать, кто я есть. Это как... как найти тихую гавань после долгого шторма. Ты просто стоишь там, переводишь дух и понимаешь, что мир не рухнул окончательно. Она говорила еще минут десять, с восторгом описывая их беседы о маггловской литературе, его неожиданно тонкие шахматные ходы, тот самый плед и даже сожжение мерзких записок, которое он назвал «традицией». Она не замечала, как ее рассказ становится все более личным, как в нем все меньше «он» и все больше «мы». Когда она наконец умолкла, выпив последний глоток уже остывшего какао, мама посмотрела на нее с теплой, немного грустной улыбкой. — Милая моя, — начала Джин, обвивая пальцы вокруг своей кружки. — Ты так проникновенно обо всем этом рассказываешь... Так ярко горят твои глаза... Ты не находишь, что это немного похоже на историю о том, как влюбляются? Гермиона застыла с широко открытыми глазами. Казалось, время на кухне остановилось. — Что? Нет! — ее голос прозвучал на октаву выше обычного. — Мама, о чем ты! Это дружба! Самая что ни на есть настоящая, чистая дружба! Просто... в нестандартной упаковке. — Дружба редко заставляет девушек так ярко вспыхивать при упоминании имени «друга», — заметила Джин мягко. — И уж точно не заставляет их хранить подаренную ручку как величайшую ценность и так яростно защищать его «ранимую душу». — Я не защищаю! Я... объясняю! — Гермиона почувствовала, как жар разливается по ее щекам и шее. — И я не «вспыхиваю»! Просто... просто это важная часть моей жизни сейчас. Он помог мне. И я, кажется, помогаю ему. Это взаимовыгодный... симбиоз! Джин засмеялась, добрым, понимающим смехом. — Хорошо, хорошо, дорогая. Симбиоз, так симбиоз. Просто... будь осторожна. Твоя «тихая гавань» находится в самом центре океана, полного подводных камней. И твои чувства... они могут быть сложнее, чем тебе кажется. Не закрывай на это глаза. После того разговора спокойствие Гермионы было нарушено. Она пыталась загнать назад эти навязанные сомнения. «Влюбленность? В Драко Малфоя? Абсурд!» — твердила она себе, разглядывая узор на обоях в своей комнате. Она анализировала каждое их взаимодействие, каждую шутку, каждый взгляд, выискивая доказательства своей правоты. Да, он изменился с ней. Стал мягче. Его колкости утратили ядовитость и превратились в привычную форму общения, почти в поддразнивание. Он стал внимательнее. Запоминал мелкие детали. Он начал иногда, совсем редко, улыбаться своей, не напускной, а настоящей улыбкой, которая делала его лицо моложе и беззащитнее. Но разве этого достаточно для... влюбленности? Нет. Конечно, нет. Это просто признаки доверия. Признаки дружбы. Она ловила себя на том, что думает о нем в самый неожиданный момент — за завтраком, гуляя по заснеженному парку, засыпая. Вспоминала, как свет от камина играет в его белых волосах. Как он хмурится, обдумывая шахматный ход. Как его голос, обычно такой холодный, становился тише и глубже, когда он говорил о чем-то по-настоящему важном. «Это просто благодарность, — убеждала себя Гермиона, зарываясь лицом в подушку. — И интерес к сложной личности. Ничего более». Но семя сомнения, брошенное матерью, уже упало на благодатную почву. И оно тихо, упорно прорастало. Воздух дома Грейнджеров был иной, нежели в замке. После магического хаоса Хогвартса эта нормальность был как новый глоток, но Гермиона ловила себя на том, что ее рука сама тянется к волшебной палочке, чтобы поправить гирлянду или подогреть остывший чай, и каждый раз она с легким вздохом опускала руку. Она старалась погрузиться в эту маггловскую жизнь с головой, словно пытаясь доказать самой себе, что ее мир по-прежнему цел и незыблем. Они всей семьей наряжали елку. Ящик с украшениями, пахнущий хвоей и стариной, был настоящей машиной времени. Вот хрупкий стеклянный шар, который она разукрашивала в детстве, вот самодельный ангелок из бумаги и ваты. Гермиона, стоя на стремянке, развешивала гирлянды, в то время как ее отец, с комичной серьезностью руководил «операцией по установке звезды». — Немного левее, дорогая, — говорил он, прищурившись. — Или правее? Кажется, она кривая. — Она не может быть кривой, папа, она пластиковая, — смеялась Гермиона, чувствуя, как на мгновение сбрасывает с себя груз тревожных мыслей. Ее мама, Джин, в это время заваривала чай и ставила на старом проигрывателе пластинку с рождественскими гимнами. Теплый, потрескивающий голос Элвиса Пресли наполнял гостиную, смешиваясь с запахом имбирного печенья. Гермиона смотрела на эту идиллическую картину — на смеющегося отца, на улыбающуюся маму, на сияющую огнями елку — и чувствовала острое, щемящее чувство вины. У нее есть все это: любовь, безопасность, тепло. Почему же ее мысли постоянно уплывают туда, в холодный, опасный замок, к человеку, чья собственная семья наверняка позабыла таких простых, бесхитростных радостей? Они ходили за покупками в переполненный людьми супермаркет. Гермиона толкала тележку, с любопытством разглядывая ряды с маггловской едой, пытаясь представить, что бы из этого выбрал Драко. Наверное, скептически сморщился бы при виде баночных взбитых сливок или готового пудинга. «У Малфоев, несомненно, есть личный шеф-повар, который готовит исключительно паштеты из феникса», — с саркастической ухмылкой подумала она, но мысль эта не была злой, скорее забавной и немного грустной. Как-то раз они всей семьей отправились на каток в соседний парк. Холодный воздух обжигал щеки, лезвия коньков резали лед, оставляя за собой серебристые следы. Гермиона, неловко цепляясь за отца, скользила по кругу и смотрела на другие семьи — на смеющихся детей, на влюбленные пары, держащиеся за руки. И снова это странное, двойственное чувство: она была частью этой картины, но в то же время ощущала себя наблюдателем со стороны. Ее мир теперь был разделен на «до» и «после», на «маггловский» и «магический», и мостом между ними стала неожиданная дружба, которую ее мать осмелилась назвать влюбленностью. Вечерами они играли в настольные игры. «Монополия» вызывала у Гермионы невольную ассоциацию с шахматами, и она ловила себя на том, что продумывает ходы с той же стратегической тщательностью, с какой играла с Драко. Она представляла, как бы он отреагировал на ее тактику — с одобрением или с той самой снисходительной усмешкой, которая уже не колола. И всегда, всегда ее взгляд находил на письменном столе ту самую бронзовую ручку. Она лежала рядом с ее учебниками по маггловским предметам, немой укор и напоминание. Иногда, когда родители смотрели телевизор, Гермиона брала ее в руки, ощущая прохладу металла и тонкую резьбу. Она проводила пальцем по крошечным совам, и в груди снова сжималось то самое странное чувство — смесь тоски, тепла и страха. Сомнения, посеянные матерью, пустили корни. Они окрашивали все ее воспоминания в новые, тревожные тона. Да, он слушал ее. Но разве учащенное сердцебиение, когда он наклонялся ближе, чтобы рассмотреть шахматную доску, было нормальным для дружбы? Да, он был язвительным. Но разве то, как ее задевала его насмешка, и то, как она потом мысленно репетировала остроумные ответы, было просто желанием поддержать интеллектуальный поединок? Она украшала дом с родителями, пела рождественские гимны и ела имбирное печенье, и все это время в ее голове, словно настойчивый ритм, стучала одна и та же мысль: «Тихая гавань». Мама была права. Но что, если эта гавань — не просто место для передышки? Что, если она — сам пункт назначения, а все остальное — лишь бурное, неспокойное море, которое нужно переплыть, чтобы вернуться к ней? К нему. И в самой глубине души, под слоями рациональных доводов и отговорок, тихо шевелясь, жил новый, пугающий вопрос: если это и правда не просто дружба, то что ей со всем этим делать? Тем временем в почти пустом Хогвартсе Драко Малфой стоял перед Исчезательным шкафом, но его мысли были далеко. Пыльное, поцарапанное дерево, сложные механизмы, которые он уже знал наизусть, — все это расплывалось перед глазами, уступая место одному навязчивому видению: ее смеющиеся карие глаза, запорошенные снегом ресницы и призрачное, но такое живое тепло ее тела в его объятиях. Это воспоминание стало для него навязчивой идеей, сладкой и мучительной одновременно, единственной отравой, которую он принимал добровольно. Он, наследник древнейшего рода, с детства окруженный стенами высокомерия, страха и условностей, позволил себе это. Более того — он искал этого. Он потянулся к ней в снегу, и она ответила. Не оттолкнула, не рассмеялась, не прочла нотацию. Это было их личное, их сокровенное, такое родное и тайное. С грохотом захлопнув дверцу шкафа, Драко отшатнулся и провел рукой по лицу. Пальцы дрожали. Он пытался работать. Дни напролет он проводил в этой душной, пыльной комнате, шепча заклинания, регулируя шестеренки, вливая в древний механизм свою магию и свою отчаянную надежду. И сегодня... сегодня ему показалось, что что-то изменилось. Не громкий щелчок и не вспышка света, а едва уловимый гул, вибрация в дереве, словно сердце шкафа на мгновение ожило. Это был крошечный, ничтожный прогресс после месяцев провалов. Но даже этот проблеск надежды не мог заглушить гулкий ужас в его груди. Потому что если Шкаф заработает... если его миссия увенчается успехом... что тогда? Мысль о Гермионе была его единственным светом. В разгар отчаяния, когда шепот Темного Лорда в его сознании становился невыносимым, а пылающая боль на предплечье напоминала о цене неудачи, он цеплялся за память о ее улыбке, о звуке ее смеха, о том, как она хмурила брови, делая ход в шахматы. Она стала его тайным, запретным заклинанием, оберегавшим его от полного распада. Но этот оберег был обоюдоострым. «Как я посмотрю ей в глаза после этого?» — этот вопрос преследовал его днем и ночью. «Она знает. Знает и... не осуждает. Пока. Но если я это сделаю... если Дамблдор умрет от моей руки, или от яда, который я подал, или от руки Пожирателя, которого я впустил...» Он снова и снова прокручивал в голове их последний откровенный разговор. Она дала ему слово. Она назвала его другом. Но дружба — это одно, а убийство... Холодный пот выступал на его спине при одной мысли о том, что ее умные, честные глаза, которые смотрят на него без тени былого презрения, наполнятся ужасом и отвращением. Она не сможет это принять. Не должна. И это осознание ранило больнее, чем любое заклинание. Он пытался найти другие пути. Более изящные, менее прямолинейные. Проклятое ожерелье... Эта история с Кэти Белл обернулась позорным провалом, едва не стоившим жизни ни в чем не повинной девушке. Он видел, как ее уносили в госпиталь, и его тошнило от собственной беспомощности и чудовищности содеянного. Он не хотел этого! Он просто пытался выполнить приказ, не приближаясь к цели вплотную. Затем был план с отравленной медовухой. Бутылка все еще была надежно спрятана в его сундуке. Он изучал яды, представлял, как незаметно подменить напиток... Но мысль о том, что кто-то другой — может случайно выпить ее, сводила его с ума. Он не хотел случайных жертв. Он не хотел быть тем, кто сеет смерть вокруг себя. Шкаф казался самым «чистым» решением. Прямое вторжение. Битва. Пусть Пожиратели сразятся с Дамблдором сами. Но он-то знал, что это самообман. Он будет тем, кто впустил убийц. Его руки будут в крови не меньше, чем у того, кто нанесет последний удар. Драко попытался написать ей. Трижды он садился за стол в своей пустой спальне, брал перо, и трижды ронял его, так и не начав письма. Что он мог написать? «Надеюсь, у твоих маггловских родителей все хорошо. Я все так же пытаюсь починить портал для убийц и не сойти с ума от страха, но мысли о тебе — единственное, что меня держит»? Нет. Их хрупкий, хрустальный мир не выдержал бы такого грубого вторжения ужасной реальности. Поэтому он просто ждал. Ждал ее возвращения в Замок, ждал того момента, когда он снова сможет переступить порог Выручай-комнаты и увидеть Гермиону. Услышать ее голос. Увидеть, не исчезло ли то понимание в ее глазах, не сменилось ли оно на отвращение, когда она осталась одна и все обдумала. И в этом ожидании была не только надежда, но и леденящий душу страх — страх, что все изменится. Что снежный момент у Хижины был лишь миражом, галлюцинацией отчаяния. Что при свете обычных школьных дней, под взглядами однокурсников и грузом их вражды, все вернется на круги своя. Что она поймет свою ошибку и отступит, оставив его одного в кромешной тьме его судьбы. С силой пнув ногой дубовую ножку шкафа, он глухо выругался. Он не мог позволить себе эту слабость. Не мог позволить ей стать его ахиллесовой пятой. Но было уже поздно. Она уже ею стала. И теперь его личная война велась на два фронта: внешний — с Дамблдором, Пожирателями и всем миром, и внутренний — между долгом, страхом и этим новым, хрупким, безумно опасным чувством, которое он даже назвать боялся.