Часть 7

А в это время Гарри и Джинни, вопреки ожиданиям Рона, не остались в замке. Поездка в Нору далась им нелегко, вагон «Хогвартс-экспресса» был наполнен тягостным молчанием. Гарри смотрел в промокающее за окном поле, чувствуя камень на душе. Джинни, сидя напротив, нервно теребила бахрому своего шарфа. Они оба понимали, что сейчас разрушат атмосферу семейного праздника, но хранить страшную тайну стало невыносимо. Их встретил привычный хаос и уют Норы, таким теплым и незыблемым, что на мгновение им захотелось забыть обо всем. Запах жареной курицы и свежего хлеба, сияющее лицо миссис Уизли, раскрывшей им объятия. Но когда все уселись за длинный стол, ломящийся от яств, и первая волна веселья схлынула, Артур Уизли, отложив нож, обвел взглядом собравшихся и с легкой тревогой в голосе спросил: — А где же Рон? И Гермиона? Мы ждали их вместе с вами. Неужели учеба совсем замучила? Воздух в комнате мгновенно изменился. Гарри почувствовал, как под столом рука Джинни нашла его и сжала в порыве отчаянной поддержки. Они переглянулись — без слов решив, что говорить будет она. Ее мужество в этот момент наполнило Гарри гордостью и горечью одновременно. Джинни медленно отложила вилку. Звон серебра о тарелку прозвучал неестественно громко. Все взгляды устремились на нее. — Мама... папа... — начала она, и ее голос, обычно такой звонкий и уверенный, дрогнул. Она сделала глубокий вдох, собираясь с силами. — Насчет Рона и Гермионы... Они... они больше не вместе. Слова повисли в воздухе, густые и тяжелые. Молли Уизли замерла с большим блюдом жареной картошки в руках. Ее улыбка медленно угасла, сменившись настороженностью. Артур снял очки и принялся нервно, почти лихорадочно протирать их краем своей домашней мантии, хотя они и так были чистыми. Фред и Джордж, только что делавшие из пюре смешные рожицы, притихли. Улыбки сползли с их лиц, уступив место редкой для них суровой серьезности. — Что... что случилось, детки? — мягко, с плохо скрываемой тревогой спросил Артур, водружая очки обратно на нос. — Поссорились? Это же бывает. Молодые, горячие... — Это больше, чем ссора, папа, — Джинни покачала головой, ее пальцы сжались в кулаки на коленях. Голос ее окреп, в нем зазвучали стальные нотки. — Рон... он вел себя отвратительно. Ревновал ее ко всем подряд, унижал при всех... — ее голос снова дрогнул, и она замолчала, глотая подступивший к горлу комок. Она не могла вымолвить самое страшное. Гарри видел ее борьбу. Он положил свою руку поверх ее сжатых пальцев и, встретившись взглядом с Артуром и Молли, тихо, но так, что было слышно каждое слово в наступившей тишине, закончил: — А потом он ее ударил. Слово «ударил» прозвучало как выстрел. Молли ахнула, и блюдо с картошкой с грохотом упало на стол, рассыпав содержимое. Лицо ее побелело, как мел. — У... ударил? — прошептала она, глядя на них широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Ее рука дрожащей поднялась ко рту. — Мой мальчик... Мой Рон... ударил девушку? Гермиону? — Да, — односложно подтвердил Гарри, чувствуя, как стыд и горечь подступают к его собственному горлу. — Прямо в лицо. Фред медленно, с присвистом, выдохнул воздух. — Ну что ж... Поздравляю, братец. Достиг нового дна. Даже для тебя. — Это не смешно, Фред, — отрезал Джордж, и в его голосе не было ни капли привычного веселья. Он смотрел на свою тарелку, его лицо было мрачным. — Это... это отвратительно. Артур снова снял очки, но на этот раз просто зажал их в кулаке, словно ища опоры. Его рука заметно дрожала. — Мы... мы не знали, — пробормотал он, и в его голосе звучала растерянность и боль. — Он писал... писал, что все хорошо. Что просто хочет сосредоточиться на учебе... — Он врал, — голос Джинни снова окреп, в нем зазвенела обжигающая правда. — Он всех обманывал. И себя в первую очередь. А Гермиона сейчас... — ее голос сорвался, — ...она совсем одна. Она пытается собрать себя по кусочкам. Она... она даже к школьному психологу ходит. И мы не могли молчать. Мы не могли сидеть здесь и делать вид, что все в порядке. Молли медленно, словно ее тело вдруг стало неподъемным, опустилась на стул. Слезы, навернувшиеся на ее глаза, наконец потекли по щекам, оставляя влажные следы. — Моя бедная, бедная девочка... — прошептала она, глядя в пустоту. — И мой глупый... мой ослепший мальчик... Что же с ним случилось? Что мы упустили? В Норе воцарилась тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Праздничное настроение было безнадежно испорчено, раздавлено грузом шока, стыда и горького разочарования. Радостная суета сменилась похоронным спокойствием. Хогвартс, опустевший на каникулы, стал гигантской, зловещей резонаторной камерой для ярости и чувства собственной несправедливой гонимости. Рон, оставшийся в Замке, чувствовал себя не просто одиноким — он чувствовал себя изгоем в своих же стенах. Гарри и Джинни, уехавшие на праздники, перед отъездом были с ним холодно вежливы, и эта вежливость резала куда больнее, чем открытая вражда. Он видел, как они переглядываются, когда он входит в комнату, как их оживленные разговоры затихают, словно он несет на себе чумную печать. Он был Паршивой Овцой, изгнанным из собственного стада. И он винил в этом отнюдь не себя. Нет. Виновата была она. Гермиона. Своим уходом, своей холодностью, своим предательством. И, конечно, он. Малфой. Ядовитая змея, которая украл то, что, как Рону казалось, принадлежало ему по праву. Пэнси, также оставшаяся в Замке, была его единственным «союзником», таким же ядовитым и нежеланным, но единственным, кто понимал масштаб его обиды. Их альянсбкреп на почве взаимной ненависти и нездоровой одержимости. Их встречи напоминали ритуал черной мессы, где они приносили в жертву своим демонам репутацию Гермионы и верность Драко. — Они сейчас по своим уютным, теплым домам, — язвила Пэнси, сжимая в руках скрученную салфетку так, что костяшки побелели. Ее воображение уже рисовало картины: Драко в роскошной гостиной Малфоев, а эта Грейнджер… где-то рядом. — Наверняка переписываются. Смеются над нами. Над тем, как легко тебя обвели вокруг пальца. — Она не поехала домой, — мрачно бубнил Рон, часами просиживая в гриффиндорской гостиной у потухающего камина. — Я проверял списки. Ее нет в поезде. Наверное, прячется где-то с ним. У Малфоев, в их особняке. Ест с золотых тарелок и строит из себя леди. Он выдумывал целые сценарии, все более нелепые и болезненные: вот она примеряет дорогие наряды, вот они вместе смеются над его «простонародными» манерами, вот он дарит ей фамильные драгоценности… Каждая такая фантазия, словно раскаленная кочерга, касалась его самого больного места — его неуверенности, его вечного чувства, что он «недостаточно хорош». И он сам же, с мазохистским упорством, в эти фантазии верил, раскаляя свою ярость до белого каления. Именно в один из таких вечеров, когда тоска и злость достигли своего пика, у них родился новый, отвратительный план. Записок и сплетен было уже недостаточно. Нужно было нечто более... наглядное. Нечто, что нельзя было бы игнорировать или сжечь в камине. — Нужно сделать так, чтобы все увидели, — с горящими лихорадочным блеском глазами прошептала Пэнси, прижавшись к холодной стене в классе астрономии. — Чтобы она опозорилась перед всей школой. Публично. Чтобы он увидел ее настоящей — жалкой, беспомощной, смешной. Чтобы он отвернулся от нее от омерзения. — Как? — хмуро спросил Рон, с надеждой вглядываясь в ее бледное, осунувшееся лицо. Ему нужен был план. Действие. Любое действие, которое помогло бы излить эту душащую ярость. Пэнси улыбнулась, и в ее улыбке не было ничего человеческого, лишь холодная, отточенная жестокость. — О, Уизли, есть столько способов испортить репутацию «умнейшей ведьмы». Особенно когда все вокруг и так на взводе. Они не знали, что их цель в этот самый момент была за много миль от замка и что Рональд, обезумевшей от своей злости, просто не заметил ее в списках, сидела на уютной кухне своих родителей и с жаром отрицала зарождающиеся в ней чувства — чувства куда более страшные и сложные, чем любая их месть. Но буря, которую они готовили, должна была обрушиться на Гермиону сразу по возвращению. И хрупкому миру, который она и Драко с таким трудом выстроили, предстояло выдержать новый, возможно, самый серьезный удар. На следующее утро Рон спустился на завтрак с тяжелой головой и еще более тяжелым сердцем. Он надеялся увидеть хоть какое-то знакомое лицо, но Большой Зал был пустынен и неприветлив. И тут он увидел ее. Сову семейства Уизли, старую, знакомую Эррол, с трудом приземлилась перед его тарелкой, свалив в овсянку конверт из плотного пергамента. Почерк на конверте был знакомым, но не привычно-заботливым, а твердым, угловатым, выводившим его имя с непривычной строгостью. Сердце Рона неприятно екнуло. Это был почерк его матери. Сломал сургуч, он развернул лист. И с каждой прочитанной строчкой кровь отливала от его лица, сменяясь леденящим стыдом и жгучей яростью. «Рональд Билиус Уизли! Не стану скрывать, я пишу это письмо, будучи в крайнем смятении и глубоком разочаровании. Гарри и Джинни прибыли к нам и поделились весьма тревожными новостями. Мне не хочется в это верить, но они рассказали нам о твоем отвратительном поведении по отношению к Гермионе. Ты позволял себе публично унижать ее, оскорблять и, что просто НЕПРОСТИТЕЛЬНО, ПОДНЯЛ НА НЕЕ РУКУ?! Рональд! Я не могу и не хочу верить, что мой сын, сын, которого я воспитывала с любовью и уважением к другим, способен на такое! Артур и я в шоке. Фред и Джордж, узнав об этом, не нашли в себе сил даже для шутки. В нашем доме повисла тяжелая, гнетущая тишина. Мы все задаемся одним и тем же вопросом: что с тобой случилось, сын мой? Твое решение остаться в Хогвартсе теперь обретает иной, горький смысл. Ты не хотел встречать Рождество с семьей, потому что не мог смотреть нам в глаза? Или потому что не хотел видеть Гермиону, которую, как я теперь понимаю, мы не ждем. Я требую от тебя немедленного объяснения. И я ожидаю, что ты немедленно одумаешься и принесешь Гермионе самые искренние и глубокие извинения. То, что ты совершил, не имеет оправдания. Никакого. Я все еще твоя мать и люблю тебя, но сейчас моим главным чувством является стыд. Глубокий, горький стыд. С надеждой на твое исправление, Твоя мама, Молли Уизли». Рон сидел, сжимая пергамент в побелевших кулаках. Письмо хрустело, угрожая разорваться. Горячий стыд заливал его с головы до ног, но следом, как ядовитый антидот, поднималась знакомая, удушающая ярость. Они. Они все против него. Гарри, Джинни... а теперь и его же семья. Они все приняли ее сторону. Выставили его монстром. Он поднял взгляд и встретился с глазами Пэнси, сидевшей за слизеринским столом. Она наблюдала за ним с хищным, понимающим интересом. Она видела его унижение. Видела его ярость. И в ее взгляде читалось четкое послание: «Видишь? Они все тебя предали. Остались только мы. Мы против них всех». Скомкав письмо, он сунул его в карман. Извиниться? Никогда. Они все пожалеют. Особенно она. Он заставит их всех пожалеть. И его новый союз с Пэнси Паркинсон был теперь не просто причудой отчаяния, а актом войны против всего мира, который его не понял и отверг. Их новый план был до гениальности прост и жесток в своей эффективности. Рону и Пэнси не нужны были сложные зелья или инсценировки. Им нужно было оружие, которое в Хогвартсе всегда было мощнее любого заклинания — слухи. Они встретились в укромном уголке библиотеки, за глухой стеной фолиантов по магической юриспруденции. — Все гениальное — просто, Уизли, — сказала Пэнси, ее глаза блестели. — Нам не нужно их подставлять. Нам нужно просто... осветить правду. Ту правду, которую они так тщательно скрывают. — Какую правду? — хмуро спросил Рон. — Они просто болтают в Выручай-комнате. Кто поверит, что это что-то серьезное? — А кто сказал, что мы будем рассказывать про «просто болтают»? — Пэнси сладко улыбнулась. — Мы расскажем историю. Красивую, грязную и очень правдоподобную. Историю о том, как Грейнджер, обиженная и одинокая после вашего разрыва, нашла утешение в объятиях заклятого врага. О том, как Малфой, всегда находивший ее отвратительной, вдруг увидел в ней «вызов». Или, может быть, он просто использует ее, чтобы выведать секреты Поттера? Или она использует его, чтобы достать темные артефакты? Вариантов — масса. Рон начал понимать. Идея была в том, чтобы не врать напрямую, а преувеличивать, искажать и интерпретировать реальные факты в самом грязном свете. — Мы начнем с малого, — методично объясняла Пэнси. — Я поговорю с девочками из Слизерина. Ты — с кем-нибудь из Гриффиндора. Мы просто «поделимся беспокойством». Я скажу: «Боюсь, Драко слишком много времени проводит с этой Грейнджер. Кажется, она на него как-то влияет. Он стал другим». А ты скажешь: «Гермиона стала какой-то скрытной. Я видел, как она тайком пробиралась в ту же часть коридора, где его видели». Мы не утверждаем ничего прямо. Мы лишь задаем вопросы и сеем семена сомнения. Они принялись за работу с кропотливостью. Пэнси, с притворным беспокойством, шепталась со своими подругами в подземельях: «Вы не находите, что Драко стал странным? Он все время куда-то пропадает. И я клянусь, видела, как он шепчется с Грейнджер у библиотеки». Она делала паузу и добавляла: «Наверное, она его заколдовала. Или шантажирует. Бедный Драко». Рон, в свою очередь, мрачно «откровенничал» с Дином Томасом и Симусом Финниганом: «Гермиона совсем от рук отбилась. После нашего... разрыва... она, кажется, ищет утешения в самых странных местах. Видел, как она сновала возле Запретного леса, и Малфой был где-то рядом. Думаешь, это совпадение?» Слухи, как чума, поползли по Хогвартсу. Вначале это были лишь шепотки за спиной. Но к началу нового семестра слухи гремели как гром. «Говорят, Грейнджер и Малфой — тайная пара!» «Слышал, Малфой пригласил ее на свидание в Запретный лес!» «А мне сказали, что она пишет ему любовные письма!» «Нет, это он ее преследует! Она боится пожаловаться!» «Говорят, Уизли из-за этого с ней и порвал! Застукал их вместе!» Гермиона вошла в Большой Зал в первый вечер, и на нее обрушилась стена почти физического напряжения. Десятки пар глаз уставились на нее. Шепоток, шипящих, как змеи, было так много, что они сливались в один сплошной гул. Она увидела, как две первокурсницы-Пуффендуйки, встретившись с ней взглядом, покраснели и фыркнули, пряча улыбки за ладонями. Первый удар пришелся со стороны ее же факультета. Лаванда Браун, проходя мимо с подругами, громко, на всю столовую, сказала: — Ну что, скоро ждем пополнения в семье грязнокровок? Или Малфои используют специальные зелья, чтобы избежать последствий? Гермиона застыла на месте, будто ее окатили ледяной водой. Кровь отхлынула от лица. Она слышала сплетни, но чтобы такое... в лицо... Слизеринцы были еще откровеннее. Она столкнулась с Крэббом и Гойлом. Они шли навстречу, пережевывая булочки. Увидев ее, Гойл толкнул Крэбба локтем. — Слышь, Крэбб, а это чья это помойка проходит? Интересно, она и правда все заклинания из учебника наизусть знает? Или только те, что в постели пригодны? Крэбб тупо хмыкнул: — Ага. Говорят, Малфой ставит ей «Отлично» за каждый пройденный уровень.  Они прошли мимо, не ожидая ответа. Гермиона стояла, прислонившись к холодной стене, и пыталась перевести дыхание. Это было хуже, чем любая открытая агрессия. Это было грубое, животное унижение. Худшим было то, что эти грязные фантазии приписывали не только ей, но и ему. Драко, который всегда блюл «чистоту крови», теперь в глазах всего школы был «опозорен» связью с ней. Ему приписывали самые низменные побуждения: что он «спускается до ее уровня» из жалости, скуки или чтобы использовать ее. Ходили слухи, что он лишил ее девственности в Выручай-комнате, что они занимаются сексом в заброшенных классах, и что Гермиона, «опьяненная вниманием чистокровного», готова на все, лишь бы удержать его. В конце пустого коридора она увидела его. Сердце предательски ускорило ритм. Тот, о ком она думала все каникулы, тот с кем она хотела заговорить первым, после возвращения в школу, с кем хотела вновь уединиться в их тайном месте.  Драко замер. Его лицо, обычно бледное, залилось густым румянцем. Он посмотрел прямо на Гермиону, которая упиралась в стену, пытаясь не потерять равновесия.  В его глазах вспыхнула ярость, но не на обидчика, а на всю эту ситуацию. На себя. На нее. Их тайный мир был разрушен. Выставлен на всеобщее обозрение, вывернут наизнанку и покрыт грязью. Теперь не было никакой Выручай-комнаты, где они могли бы быть просто собой. Теперь везде были глаза, шепотки и ядовитые усмешки. И Рон с Пэнси, наблюдая за этим хаосом, который сами и создали, впервые за долгое время чувствовали себя победителями. Гермиона переведя дыхание — не выдержала, она наплевала на все, ровно в этот момент, она действовала так, как хотела она. Девушка через весь коридор, сломя голову побежала к холодному слизеринцу. Она кинулась ему в объятия и сейчас, это было тем действием, в котором они оба нуждались. Малфой крепко обвил ее двумя руками и утонул лицом в ее запутанным кудрях, вдыхая ее свежий аромат. Они не переживали, что их кто-то увидит и усилит слухи. Им было все равно. Сейчас они существовали только вдвоем, в этом жестоком, полном несправедливости мире. Где их связь оставалась нерушимой. Грейнджер горько заплакала, то ли от того, как скучала по другу, то ли от обиды, что их выставили в дурном свете. Малфой слегка от нее отпрянул, вытирая тыльной второй своей ладони ее слезы.  — Что с нами будет дальше, Драко? — дрожащим голосом начала она. — Не знаю, Гермиона, я не знаю…. Они так и остались стоять в этом пустом коридоре, впитывая тепло тел друг друга. Гарри Поттер вернулся в замок, после странствий с Дамблдором, который «выдернул» его из Норы, уже в первых же коридорах его настигло странное, неприятное ощущение. Он ловил на себе быстрые, слишком заинтересованные взгляды. Обрывки фраз, долетавшие из групп учеников, заставляли его настораживаться: «Грейнджер...», «...Малфой...», «...правда ли, что они...». Сердце его неприятно сжалось. Он ускорил шаг, надеясь найти Гермиону и Джинни в гриффиндорской гостиной и получить внятное объяснение. Он нашел их там. Гермиона сидела, уткнувшись в книгу, но он с первого взгляда понял, что она не читает — ее взгляд был неподвижным, пальцы бессознательно сжимали и разжимали край пергамента. Джинни сидела рядом, положив руку ей на плечо в жесте молчаливой поддержки, ее лицо было серьезным и печальным. — Гермиона? Джинни? — тихо позвал Гарри, подходя ближе. — Что... что происходит? Я что-то пропустил? Гермиона медленно подняла на него глаза. И в них он увидел такую боль, стыд и растерянность, что у него похолодело внутри. Она выглядела так, будто ее публично выпороли. — Гарри, — ее голос дрогнул. Она отвела взгляд, не в силах выдержать его вопрошающий взгляд. И тут Джинни, не убирая руки с плеча подруги, мягко, но твердо сказала: — По замку поползли слухи, Гарри. Мерзкие слухи. О Гермионе и... Драко Малфое. Гарри замер. Слова не укладывались в голове. Он медленно опустился в кресло напротив них, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Слухи? Какие слухи? — он посмотрел на Гермиону. — Что они говорят? — Говорят разное, — тихо ответила она, снова уставившись в книгу. — В основном... что мы тайно встречаемся. Что мы... больше, чем друзья. — Друзья? — Гарри не понял. Это слово прозвучало так же нелепо, как если бы она сказала «дружу с василиском». — Ты... ты с ним дружишь? С Малфоем? С каких пор? Почему... почему я ничего не знал? Его голос звучал не зло, а обиженно и потерянно. Он чувствовал себя последним идиотом, единственным, кого оставили в неведении. Джинни сжала плечо Гермионы чуть сильнее. — Она рассказала мне, Гарри. Еще до каникул. Ей было очень тяжело после всего, что случилось с Роном, а Драко... он оказался рядом. Гарри смотрел на Джинни, и в его груди клубком сжалась горькая обида. Они всегда делились всем. А теперь оказалось, что его две самые близкие подруги хранили от него такую огромную тайну. — Я... я не знаю, что сказать, — прошептал он, смотря то на одну, то на другую. — Ты дружишь с ним. И ты, — он посмотрел на Джинни, — знала и... хранила ее секрет. От меня. — Это не было против тебя, Гарри! — Гермиона наконец выдохнула, и в ее глазах блеснули слезы. — Он... он помог мне. Когда мне казалось, что я совсем одна, когда я не могла дышать от этой боли... он просто был там. Он слушал. Он не пытался меня жалеть или исправлять. Он просто... видел меня. И ему было так же плохо, как и мне. Мы просто... поддерживали друг друга. Гарри слушал, и его сердце разрывалось на части. Он видел искренность в ее глазах, видел ту глубокую рану, которую оставил в ней Рон. И часть его понимала — отчаянно хотела понять. Но мысль о Малфое... его заклятом враге... человеке, служащем Тому, кто убил его родителей... — По-человечески? — его собственный голос прозвучал чужим и усталым. — Ты действительно веришь, что в нем есть что-то человеческое, Гермиона? После всего? После всех этих лет? — Я верю тому, что вижу, Гарри! — она смахнула слезу. — Он другой, когда никто не видит. Он запутавшийся, напуганный... Я не оправдываю его прошлое! Но сейчас... сейчас он не мой враг. Гарри медленно покачал головой. Он встал, чувствуя невероятную тяжесть во всем теле. Он был сбит с толку. Обижен. Глубоко разочарован. Не столько в Гермионе, сколько в ситуации, которая оказалась слишком сложной для его черно-белого мира. — Мне... мне нужно подумать, — тихо сказал он. — Я не злюсь. Я просто... я не могу это сейчас принять. Он повернулся и медленно, будто против воли, вышел из гостиной. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. Гермиона снова сгорбилась, и на этот раз ее плечи затряслись от беззвучных рыданий. Джинни притянула ее к себе, позволяя ей плакать.