Часть 9

Сегодня Выручай-комната ощущалась тяжестью, как и весь оставшийся замок. С особой силой. Казалось, сам воздух пропитался ядовитыми спорами сплетен, и каждый вдох обжигал легкие. Гермиона сидела, сгорбившись, и машинально перебирала край мантии, не в силах остановить дрожь в пальцах. Драко, обычно скрывавший свои чувства за маской холодности, сегодня стоял у камина с такой напряженной спиной, что казалось, он вот-вот треснет, как перетянутая струна. — Мне кажется, я схожу с ума, — вырвалось у Гермионы, и голос ее прозвучал хрипло и надломленно. — Эти шепоты… Они звучат у меня в голове, даже когда вокруг абсолютная тишина. Я не могу… я не могу этого больше выносить. Он повернулся к ней. Не резко, а медленно, будто каждое движение давалось ему с огромным усилием. Его лицо, изможденное и бледное, в отсветах пламени казалось высеченным из мрамора скорби. — Тогда мы уйдем отсюда, — произнес он, и в его низком голосе не было места сомнениям. — Прямо сейчас. — И куда мы денемся, Драко? — в ее голосе прозвучала горькая ирония. — На всеобщее обозрение в Большой Зал ? Или на глаза Рону и Пэнси? — Туда, где нет никого. Кроме нас. — Он сделал шаг вперед, и его пронзительный, серый взгляд приковал ее к месту. — Ты доверяешь мне? Полностью? Этот вопрос был не просто словами. Это был ключ, поворотный момент. Гермиона посмотрела на него — на этого гордого, затравленного, невероятно одинокого юношу, который в темном хаосе ее жизни стал лучиком света. И сердце ее, истерзанное и уставшее, ответило за нее. — Да, — прошептала она, и в этом одном слове был целый мир обретенного доверия. — Да, доверяю. Его губы дрогнули в подобии улыбки, скорее похожей на гримасу облегчения.  — Тогда давай. Дай мне руку. Это будет трансгрессия. За пределами школы. Мы нарушим с дюжину правил. — В длинном списке моих прегрешений это займет самое почетное место, — она с слабой, но искренней улыбкой вложила свою ладонь в его протянутую руку. Его пальцы, длинные и изящные, сомкнулись вокруг ее запястья с такой силой, будто боялись, что она исчезнет. Прикосновение было как вспышка — ослепительной, горячей, пробуждающей. Он произнес заклинание, и мир рухнул в водоворот давящей тьмы и оглушительного гула. Ее сдавило со всех сторон, легкие взбунтовались, не в силах найти воздух. Она инстинктивно вцепилась в его руку, в его мантию, в единственную точку опоры в этом хаосе. И так же внезапно, как начался кошмар, он закончился. Они стояли на мягком снегу, в окружении густого, полностью белого, леса. Воздух, свежий, хвойный, пьянящий, ударил в лицо, смывая всю грязь и тяжесть Хогвартса. Гермиона пошатнулась, и он тут же подхватил ее, его рука прочно легла на ее талию. — Все в порядке? — его голос прозвучал совсем рядом, теплым бархатом в прохладе ночи. — Просто… немного дезориентирует, — выдохнула она, очарованно оглядываясь. — Где мы? Луна, словно отполированное серебро, заливала светом небольшую поляну. И в центре этого волшебства, словно сошедший с иллюстрации к старой сказке, стоял коттедж. Низкий, сложенный из дикого камня, поросший мхом, с причудливо изогнутой соломенной кровлей и крошечными, словно подслеповатыми, окошками. — Это…— начала Гермиона. — Ничейное место, — прервал ее Драко, наконец отпуская ее руку. Его пальцы разжались неохотно, будто ему самому не хотелось терять этот контакт. — Вернее, технически — собственность семьи Малфой. Но мой отец… он ненавидит это место. Считает его слишком простым, недостойным нашего статуса. Здесь не бывал десятки лет. Но домашние эльфы… они продолжают ухаживать. По привычке. По традиции. Он подошел к дубовой, потрескавшейся от времени двери и легко толкнул ее. Та отворилась беззвучно. — А защитное заклинание? — ее профессиональное любопытство взяло верх над восхищением. — Никаких, — ответил он, оборачиваясь к ней. Его лицо в лунном свете было серьезным и прекрасным. — Люциус счел их здесь излишними. Это место не связано с нашей магией. Оно… вне всего. Потому я и привел тебя сюда. Он переступил порог, и Гермиона, затаив дыхание, последовала за ним. Внутри было прохладно, пахло  старыми книгами, сушеными яблоками и воском. Драко провел палочкой, и в подвесной медной люстре одна за другой зажглись неяркие, теплые сферы света. Они выхватывали из полумрака уютный хаос: грубые каменные стены, ломящиеся от книг полки, огромный, сложенный из валунов камин и несколько потертых, но невероятно манящих кресел, затянутых выцветшим ситцем. — Примитивно, — произнес он с вымученной небрежностью, следя за ее реакцией. — Не чета поместью. — Это… это идеально, — прошептала Гермиона, и голос ее дрогнул от нахлынувших чувств. Она подошла к камину, коснулась пальцами шершавого, холодного камня. Здесь не было ни позолоты, ни надменных портретов, ни давящего величия. Только покой. — Это похоже на дом. Настоящий. Он не ответил, но она увидела, как незаметно расслабляются его сжатые плечи. — Ты голодна? — спросил он, отвлекаясь и направляясь в небольшую кухонную нишу. — Боже, да! — воскликнула она с непривычной для себя страстью. — Я готова продать душу за что-нибудь, что не пахнет больничной кашей и лицемерием. Уголок его губ задрожал, пытаясь сдержать улыбку.  — Боюсь, запасы ограничены. Консервы и крупы. Они заглянули в кладовую. На полках ровными рядами стояли банки, мешки и связки трав. — Восхитительно, — с комичным трагизмом констатировал Драко, разглядывая банку с мочеными яблоками. — Пир горой. И тут Гермиону осенило. Ее глаза загорелись азартным, почти детским огоньком. — Драко, а давай… давай приготовим ужин сами! По-маггловски! Ну, почти, — добавила она, видя его ошеломленное лицо. — Приготовим? — он поднял бровь так высоко, что она почти скрылась в белых прядях. — Ты имеешь в виду, на этой… железной штуковине? Без заклинаний? — Ну, магию мы используем для ингредиентов! — она уже лихорадочно искала сковороду, находя тяжелую чугунную. — Мы можем сотворить их! Это сложно, но мы справимся! Дай-ка сюда… Она нацелила палочку на пустую столешницу, вкладывая в заклинание все свои теплые воспоминания о кухне родителей. С легким, бархатным хлопком на столе возникло изобилие: алые, глянцевые помидоры, душистый пучок базилика, золотистые головки чеснока, длинные спагетти, бутылка оливкового масла с плавающими в ней травами и целый кусок пармезана. Драко смотрел на это пиршество с благоговейным ужасом, словно наблюдая за материализацией самого изысканного сокровища. — Впечатляет, — медленно произнес он. — Хотя и абсолютно нерационально. Проще было бы призвать эльфа. — А где же тогда радость процесса? — парировала Гермиона, уже ополаскивая помидоры под струей воды, вызванной легким взмахом палочки. — Вот, — она протянула ему нож и чеснок. — На, чисти. Это искусство, доступное даже аристократу. Он с опаской взял нож, разглядывая чеснок, будто миниатюрную, но коварную бомбу. — И что, просто… снять эту бумажную кожуру? — Именно так, ваша светлость, — она рассмеялась, и этот звук, чистый и звонкий, казалось, разогнал мрак в углах комнаты. — Приобщайся к великому таинству кулинарии. Они погрузились в работу. Гермиона ловко шинковала помидоры, а Драко, с видом алхимика, проводящего тончайший опыт, скрупулезно освобождал зубчики чеснока от шелухи. — Он какой-то… липучий, — с отвращением констатировал он, разглядывая свои пальцы. — Это признак качества! — она снова рассмеялась. — Вот, попробуй. Она протянула ему дольку помидора. Он с недоверием скосил на нее глаза, а затем осторожно откусил. Его глаза расширились от удивления. — Он… сочный. И сладкий. Совсем не такой, как в замке. — Потому что он настоящий! — воскликнула она. — А теперь растолки его в ступке с базиликом и маслом. Будет песто. Он послушно принялся за дело, и постепенно его неуклюжие движения сменились уверенными и даже грациозными. — Занятие… медитативное, — размышлял он вслух, растирая зелень. — Умиротворяет. Почти как варить зелья, только без риска отравиться и с более приятным ароматом. — Вот видишь! — Гермиона тем временем поставила на заколдованную плиту кастрюлю с водой. — Признай, у магглов есть своя магия. — Я бы не стал столь категоричным, — парировал он, но в его тоне не было привычной едкости, лишь легкая, игривая снисходительность. — Но допускаю, их методы… имеют свое очарование. Вскоре кухню наполнил божественный, согревающий душу аромат — чеснока, подрумяненного на оливковом масле, спелых томатов и свежих трав. Они стояли у плиты плечом к плечу, их руки иногда касались, когда они помешивали соус, и каждое такое мимолетное прикосновение заставляло сердца биться чаще. Гермиона показала Драко, как проверить пасту, и он, с важным видом знатока, пробовал одну макаронину за другой. — Нет, еще не аль денте, — авторитетно заявлял он. — Нужно еще минуту. Я чувствую текстуру. Она смотрела на него, на его сосредоточенное лицо, на белую прядь, падавшую на лоб, и ее переполняла волна такой нежности, что перехватывало дыхание. В этот момент он был не наследником Малфоев, не заложником Темного Лорда, а просто молодым человеком, открывающим для себя простую радость совместного труда. Наконец, ужин был готов. Они накрыли на грубый деревянный стол, нашли две простые глиняные тарелки и уселись друг напротив друга. За окном царила глубокая ночь, но в коттедже было светло, уютно и пахло счастьем. — Что ж, — Драко поднял свой стакан с водой. — За… за восстание против устава и за кулинарное просвещение слизеринца. — За тишину, которая не давит, а лечит, — добавила Гермиона, чокаясь с ним. Они принялись за еду. Это было неидеально — соус чуть пригорел, паста немного разварилась, — но для них это был самый изысканный пир. Они ели, смеялись, обсуждали абсурдность школьных правил и делились смешными историями, не связанными с войной или факультетскими распрями. Они были просто Драко и Гермиона. — Знаешь, — сказал Драко, отодвигая пустую тарелку, — я думал, ты первым делом примешься за книги. Или начнешь разрабатывать стратегию по уничтожению Паркинсон. — А знаешь, что я думаю? — она откинулась на спинку стула, чувствуя приятную усталость и сытость. — Я думаю, что сегодня я устала быть Гермионой Грейнджер — всезнайкой, жертвой, символом. Сегодня я просто хочу быть той, кто ест пасту с… с другом. Он замер, и его пронзительные серые глаза стали серьезными. — С другом, — тихо повторил он, будто впервые слышал это слово. — Все еще странно. — А чувствовать? — ее вопрос прозвучал почти неслышно. Он посмотрел на нее, и в его взгляде не осталось ни тени насмешки или защиты. Только голая, беззащитная правда. — Менее странно, чем я думал. Намного менее. Они помыли посуду с помощью магии, превратив процесс в веселый хаос. Драко попытался заставить губку танцевать в воздухе, но она выскользнула из-под контроля и шлепнулась ему на голову. Гермиона хохотала так, что у нее заболел живот, а он, с притворно возмущенным видом, снимал с себя мыльную пену, но не мог скрыть довольную ухмылку. — Потрясающе, Грейнджер, — ворчал он, вытирая лицо. — Я пытался внести изящество в этот примитивный процесс, а ты… — А ты внес незабываемое зрелище! — перебила она, все еще давясь от смеха. Они перебрались в гостиную и утонули в глубоких мягких креслах у камина, который Драко наконец-то растопил. Пламя весело потрескивало, отбрасывая на стены пляшущие тени. Смех постепенно стих, сменившись глубоким, безмятежным молчанием, полным понимания. — Спасибо, — снова сказала Гермиона, глядя на его профиль в огненном свете. — Не только за этот вечер. За все. Он не смотрел на нее, уставившись на огонь. — Не благодари меня, — его голос прозвучал приглушенно. — Я был эгоистом. Твоя боль была для меня отвлечением от моей собственной. — Это неправда, — ее голос был тихим, но твердым, как сталь. — Ты был добр. По-своему. И я это вижу. Я всегда видела. Он медленно повернул голову, и их взгляды встретились. Воздух в комнате сгустился, стал теплым, тягучим, сладким. Он встал. Не спеша, словно движимый неведомой силой, подошел к ее креслу и опустился перед ней на одно колено, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Его лицо было так близко, что она чувствовала его теплое дыхание на своей коже. — Я не добрый, Гермиона, — прошептал он, и его глаза, казалось, впитывали в себя все ее существо. — Во мне нет твоей чистоты. Твоей силы. Я — трус. И лжец. — А мне не нужен святой, Драко, — ее голос дрожал. — Мне нужен… кто-то настоящий. Со всеми его трещинами и страхами. — Мои трещины могут порезать, — он поднял руку, и его пальцы, все еще дрожа, коснулись ее щеки. Прикосновение было таким нежным, таким трепетным, что у нее перехватило дыхание. — Мои страхи… они могут погубить тебя. — Тогда давай просто… будем сейчас, — выдохнула она, ее губы были в сантиметре от его. — Только этот миг. Только мы. Он закрыл глаза, будто произнося про себя молитву, и наклонился. Их губы встретились. Это не было страстью. Это было открытием. Робким, нерешительным, бесконечно нежным прикосновением, в котором смешались все их страх, боль, одиночество и та надежда, которую они боялись в себе признать. Его губы были мягкими и прохладными, а ее — теплыми и податливыми. Это был поцелуй-вопрос, поцелуй-исповедь, поцелуй-обещание, которое нельзя было произнести вслух. Он длился всего мгновение, но в нем поместилась вечность. Они отстранились, и глаза их были широко раскрыты, полные изумления, страха и какого-то нового, сияющего чувства, которое уже нельзя было отрицать. Его рука все еще лежала на ее щеке, большой палец нежно проводил по ее скуле. — Я… — он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. — Не надо, — прошептала она, закрывая глаза и прижимаясь щекой к его ладони. — Не надо слов. Он не ушел. Он остался сидеть на полу у ее ног, прислонившись головой к ее коленям. Она запустила пальцы в его шелковистые белые волосы, мягко расчесывая их. Он издал тихий, сдавленный звук — нечто среднее между стоном и вздохом облегчения, и все его тело, наконец, расслабилось, отдаваясь этому прикосновению. — Я не знаю, что будет завтра, — тихо проговорил он спустя долгое время, глядя в огонь. — Я не знаю, как мы будем смотреть друг другу в глаза в Большом Зале. — А зачем думать о завтра? — ее голос был сонным, умиротворенным. — Сегодня мы здесь. И мы вместе. Разве этого недостаточно? — Для меня — более чем достаточно, — он повернул голову и прижался губами к ее ладони. Этот поцелуй был еще более интимным, чем первый. — Я просто… я боюсь, что этого никогда не будет снова. — Тогда давай ценить каждую секунду, — она медленно сползла с кресла на пол, рядом с ним, и прижалась к его плечу. — Как эта. Они сидели так, прижавшись друг к другу, слушая, как трещит огонь и как их сердца постепенно успокаиваются, находя общий, умиротворенный ритм. Усталость, смешанная с эйфорией, взяла свое. Они перебрались на широкий, мягкий диван, застеленный домотканым пледом. Не говоря ни слова, они устроились в нем, как две половинки одного целого, ее голова на его груди, его рука обнимала ее за плечи. Так, в полной тишине и абсолютном покое, они и уснули. Драко проснулся от того, что сквозь маленькое окошко на него упал первый луч утреннего солнца. Он лежал на спине, и все его тело онемело, но он не смел пошевелиться. Потому что на его груди, прижавшись щекой к его сердцу, спала Гермиона. Ее кудри растрепались и разметались по его мантии, как темное, шелковистое облако. Ее дыхание было ровным и спокойным, губы чуть тронуты улыбкой. И его переполнило. Это была не просто нежность. Это было всепоглощающее, оглушительное чувство, такое острое и яркое, что ему захотелось кричать и плакать одновременно. Он смотрел на нее, на эту умную, яростную, невероятно красивую девушку, доверчиво уснувшую в его объятиях, и его сердце разрывалось на части от счастья и… ужаса. Счастья — потому что он не думал, что способен на такое. Что кто-то способен принять его, Драко Малфоя, не того, кем он должен быть, а того, кем он был — напуганного, сломленного, запутавшегося. Но следом, как ледяная волна, накатил страх. Не за себя. За нее. Он с ужасом осознал, во что он ее втянул. Вернее, что он делал все это время. Он, помеченный Тёмным Лордом, обреченный на гибель или на предательство, держал в своих объятиях Гермиону Грейнджер. Лучшую подругу Гарри Поттера. Магглорожденную. Его связь с ней была для нее смертным приговором, если об этом узнают Пожиратели. Он был ходячей миной замедленного действия, и он привел ее в свое убежище, позволил ей подойти так близко, что теперь одно его присутствие в ее жизни становилось для нее величайшей угрозой. Он не боялся своих чувств. Он боялся за нее. Боялся, что его тень, его проклятие, его неизбежное падение погубят и ее. Что своей эгоистичной жаждой утешения и понимания он подписал ей смертный приговор. Осторожно, стараясь не разбудить ее, он поднес руку к ее волосам, но не коснулся их, а замер в сантиметре, чувствуя исходящее от нее тепло. Его пальцы сжались в кулак. — Прости меня, — беззвучно прошептал он, глядя на ее безмятежное лицо. — Прости за все, что еще случится. Я не должен был… я не имел права… Но даже сквозь леденящий ужас, сквозь гнетущее чувство вины, сквозь осознание надвигающейся катастрофы, он не мог заставить себя отодвинуться. Этот миг, эта украденная у судьбы ночь, была самым настоящим волшебством в его жизни. И он знал, что заплатит за нее любую цену. Даже если этой ценой будет он сам. Он остался лежать неподвижно, глядя, как солнечный луч медленно ползет по ее щеке, освещая веснушки, и слушая ровный стук ее сердца, смешивающийся с громким, тревожным стуком его собственного. Они были вместе, но пропасть между их мирами была шире, чем когда-либо. И Драко впервые понял, что настоящая боль — это не страх за себя, а ужас потерять того, кто стал для тебя всем, и осознание, что ты сам — главная угроза для этого счастья.