Часть 10

Сознание возвращалось к Гермионе медленно, как сквозь толщу теплого молока. Первым, что она ощутила, был не запах старого дерева и не свет из окна, а стук. Ровный, настойчивый, успокаивающий стук сердца под ее щекой. Она лежала, прижавшись ухом к груди Драко, и его сердцебиение было самым прекрасным звуком, который она слышала за долгие месяцы. Она не открывала глаза, боясь спугнуть этот хрупкий миг. Ее губы сами растянулись в блаженной, сонной улыбке. Она уткнулась носом в складки его мантии, впитывая его запах — морозную свежесть, дорогое мыло и что-то неуловимо свое, только его. Ей хотелось, чтобы этот момент длился вечно, чтобы солнце остановилось и они так и остались в этом заброшенном коттедже, запертые от всего мира. Она пошевелилась, стараясь прижаться еще ближе, и над ее головой раздался тихий, придушенный смех. — Если ты планируешь провести так остаток дня, Грейнджер, — его голос был хриплым от сна, но в нем звучала неприкрытая нежность, — то мне придется ампутировать руку. Она уже прошла все стадии онемения и перешла к стадии «призрачной конечности». Гермиона наконец подняла на него глаза. Он смотрел на нее, и в его серых глазах не было ни капли привычного льда. Они были теплыми, мягкими, и в их глубине плескалось то же самое изумленное счастье, что переполняло и ее. — Жалуешься? — прошептала она, ее пальцы бессознательно начали распрямлять складки на его мантии. — Ни за что на свете, — он наклонился и коснулся ее лба губами. Это было простое, быстрое прикосновение, но от него по всему телу Гермионы пробежали мурашки. — Но, боюсь, реальность в лице Хогвартса уже стучится в дверь.  Мысль о возвращении в замок, к шепотам и косым взглядам, на мгновение омрачила ее счастье. Она увидела это по его глазам — в них мелькнула та же тень. — Мне не хочется возвращаться, — призналась она, пряча лицо у него на груди. — Я знаю, — его рука крепче сжала ее плечо. — Но мы должны. Наше отсутствие уже наверняка заметили. Они поднялись с дивана, их движения были медленными, неохотными. Они молчали, каждый погруженный в свои мысли. Прощальный взгляд  на уютный коттедж был полон грусти. Это место стало их личным святилищем, и покидать его было больно. Обратная трансгрессия прошла так же быстро, и вот они уже стояли в холодном, безлюдном коридоре на седьмом этаже Хогвартса, прямо у входа в гриффиндорскую гостиную. Рассвет только поднимался, в замке царила тишина. Они замерли друг напротив друга, не в силах заставить себя сделать последний шаг врозь. Драко взял ее руки в свои, его пальцы переплелись с ее пальцами, крепко, почти до боли. — Сегодня в Хогсмиде, — тихо сказал он, не отпуская ее рук. — После обеда. У «Трех метел». Я буду ждать. — Я приду, — так же тихо пообещала она, поднимая на него взгляд. Они стояли так еще несколько мгновений, их лбы почти соприкасались, дыхание смешивалось в маленьком облачке на холодном воздухе. Они просто смотрели друг другу в глаза, пытаясь запомнить это чувство, эту тихую уверенность, перед тем как снова надеть маски. И в этот момент из тени ниши, вышел высокий, худой силуэт. Профессор Снейп. Его черные, как смоль, глаза, холодные и проницательные, скользнули по их сцепленным рукам, по их близко стоящим фигурам, по их лицам, на которых было написано все, что они так старались скрыть. Он не сказал ни слова. Не сделал ни одного замечания. Он просто стоял и смотрел, а под его тяжелым, анализирующим взглядом воздух, казалось, застыл. Гермиона инстинктивно попыталась отдернуть руку, но Драко, к ее удивлению, сжал ее еще сильнее, не позволяя ей отстраниться. Его взгляд на Снейпа был не вызовом, а скорее молчаливым признанием. Снейп медленно, не сводя с них глаз, прошел мимо, его мантия развевалась за ним, как крылья хищной птицы. Он скрылся за поворотом, оставив их в коридоре с тяжелым, давящим чувством предчувствия. — Иди, — наконец прошептал Драко, разжимая пальцы. Его лицо снова стало замкнутым и отстраненным. — До встречи. Она кивнула, не в силах вымолвить слово, и проскользнула в гриффиндорскую гостиную, чувствуя его взгляд у себя в спине. --- — И что, и что потом? — Джинни, распахнув глаза, сжимала кружку с горячим сливочным пивом так, будто это был источник жизни. Они сидели в «Трех метлах», в уютном углу у окна. За стеклом кипела жизнь, но для Гермионы весь мир сузился до этого столика и до подруги, которой она, захлебываясь и краснея, рассказывала о прошедшей ночи. Она опустила детали с заданием Драко, но обо всем остальном — о коттедже, о готовке, о смехе, о сне в обнимку и о том, как они прощались утром, — рассказала без утайки. — Потом… потом я просто лежала и слушала, как бьется его сердце, — закончила Гермиона, и ее щеки пылали. — И я поняла, Джинни… Я поняла, что я… что он… — Ты влюбилась в него, — спокойно констатировала Джинни, отпивая из кружки. Ее взгляд был не осуждающим, а серьезным и внимательным. Гермиона закрыла глаза и кивнула, с облегчением выдыхая это признание, которое она наконец-то сделала вслух. — Да. Боже помоги, да. Я влюбилась в Драко Малфоя. — Ну, с учетом того, как ты выглядишь сейчас — вся сияющая, будто проглотила феликс филицис, — это не стало для меня большим сюрпризом, — Джинни улыбнулась, но ее улыбка была немного грустной. — Слушай, Гермиона… Я рада за тебя. Правда. После всего, что с тобой сделал Рон, видеть тебя такой… живой… это просто чудо. Но ты должна быть осторожна. Это не просто сложно. Это… минное поле. — Я знаю, — прошептала Гермиона. — Но я не могу это контролировать. Эти чувства… они сильнее меня. — И с Гарри тебе нужно поговорить, — добавила Джинни мягко. — Он все еще дуется, но он не злой. Он просто не понимает. И ему больно, что его оставили в неведении. — Я попробую, — пообещала Гермиона, смотря в окно и бессознательно выискивая в толпе знакомую фигуру. Их уединение нарушил резкий, знакомый голос. — Ну, посмотрите, кто у нас тут — гриффиндорская шлюха и ее верная собака-подельница. Пэнси Паркинсон стояла в нескольких шагах, ее бледное лицо искажено злобной усмешкой. Рядом с ней, мрачный и насупленный, был Рон. — А ты, Паркинсон, как всегда, образец остроумия и изящества, — парировала Джинни, даже не поворачиваясь к ней полностью. — Что, не нашла, к кому еще прицепиться, как не к тем, кто в тысячу раз лучше тебя? — Лучше? — фыркнула Пэнси. — Твоя подружонка уже перепробовала всех в Слизерине или только на одном Малфое остановилась? Интересно, он платит ей или она ему? Рон стоял молча, его кулаки были сжаты, но он смотрел не на Пэнси, а на Гермиону. И в его взгляде была не только злоба, но и какая-то странная, мучительная растерянность. — Хватит, Пэнси, — неожиданно для всех, пробурчал он. Пэнси взглянула на него с изумлением, но он не смотрел на нее. — Гермиона, — его голос прозвучал хрипло. — Можно поговорить? Наедине? Гермиона с недоверием посмотрела на него, потом на ядовитую ухмылку Пэнси. — После всего, что ты только что позволил ей сказать? Нет, Рон. Нельзя. — Пожалуйста, — в его голосе прозвучала отчаянная, неподдельная мольба, которая заставила ее замереть. — Всего на минуту. Джинни скептически подняла бровь, но кивнула Гермионе, мол, решай сама. Гермиона, с тяжелым вздохом, поднялась и отошла с ним в более тихий угол паба. — Ну? — скрестив руки на груди, спросила она. Рон нервно провел рукой по волосам. — Я… я писал маме. Она… она устроила мне такую взбучку, что, кажется, мой мозг наконец встал на место. — Он говорил быстро, сбивчиво, не глядя на нее. — Она сказала… она сказала, что я вел себя как последнее чудовище. И она права. Гермиона, я… я не знаю, что на меня нашло. Ревность, злость, чувство, что я теряю контроль… Это не оправдание. Никаких оправданий нет. Он наконец поднял на нее глаза, и в них она не увидела ни  искренности, ни  раскаяния. Лишь очередные манипуляции, который Уизли практиковал на ней с особой постоянностью. Только теперь, здравый ум Гермионы мог их различить от реальности.  — Я ужасно с тобой поступил. Ужасно. И я прошу у тебя прощения. Я понимаю, если ты никогда не сможешь меня простить, но… я хочу, чтобы ты знала. Я хочу, чтобы мы… чтобы мы могли хотя бы нормально общаться. Как раньше. Гермиона слушала его, и ее сердце сжималось от странной смеси жалости и недоверия. — Ты говоришь это сейчас, Рон, — тихо сказала она, — но буквально пять минут назад ты стоял рядом с Пэнси Паркинсон и слушал, как она оскорбляет меня. Ты не сказал ей ни слова. Ты просишь прощения, но твои действия кричат об обратном.  Я вижу. Вижу по твоему взгляду, слышу по твоему голосу. Рон, ты лжешь… Его лицо исказилось . — Я знаю. Я все испортил. Но я исправлюсь. Я… В этот момент взгляд Гермионы скользнул за его плечо, и она замерла. В дверях «Трех метел» стоял Драко. Он не двигался, его лицо было бледной, бесстрастной маской. Но его глаза… его глаза были ледяными вулканами, в которых бушевала ярость. Он смотрел на них, на ее разговор с Роном, и его взгляд был настолько интенсивным, что, казалось, прожигал воздух. Их взгляды встретились на секунду. Всего на секунду. Но в ней было все — боль, ревность, разочарование. Затем, не меняя выражения, Драко резко развернулся и растворился в толпе на улице. — Мне нужно идти, — резко прервала Гермиона Не слушая его лепета, она проложила себе путь через паб, кивнула Джинни и выскочила на холодную улицу. Ее сердце бешено колотилось. Она увидела его впереди, он шел прочь от деревни, к озеру. — Драко! — крикнула она, подбегая к нему. Он остановился, но не обернулся. — Что, Грейнджер? — его голос был плоским, безжизненным. — Не отвлекаю от важных переговоров? — Это не то, о чем ты подумал! Он вновь взялся за старое! Пытался якобы извиниться, — она схватила его за руку, заставив повернуться. И тогда она увидела. Это была не просто холодность. Это была боль. Глубокая, животная, иррациональная боль, искажающая его черты. — Мне все равно, — прошипел он, и его пальцы с такой силой впились в ее предплечья, что ей стало больно. — Я не хочу видеть, как он рядом с тобой дышит. После того, что он сделал с тобой. — Драко, ты не понимаешь… — Я понимаю все! — его голос сорвался, и в нем зазвенела та самая, тщательно скрываемая хрупкость. — Я понимаю, что каждый раз, когда ты смотришь на него, ты видишь часть своей старой жизни. Часть, в которой мне нет места! Я ревную. Да, ревную, как последний дурак! К его прошлому с тобой, к его дружбе с Поттером, к тому, что он может подойти к тебе при всех, а я вынужден прятаться в тени! Он говорил все это быстро, страстно, не обращая внимания на прохожих, которые начинали оборачиваться. — Ты не понимаешь, что ты для меня значишь? — он притянул ее так близко, что их лбы соприкоснулись. Его дыхание было горячим и прерывистым. — Ты не просто девушка. Ты… ты воздух, который я вдыхаю. Ты единственный свет в моем личном аду. Ты моя душа, Гермиона. Мое проклятое, несчастное сердце. И я не позволю никому, НИКОМУ, отнять тебя у меня. Ни Уизли, ни Поттеру, ни всей этой гребаной войне! За тебя я готов сжечь дотла весь этот мир и умереть в его пепле! И прежде чем она успела что-то ответить, прежде чем она успела осознать весь ужас и всю красоту его слов, он наклонился и поцеловал ее. Это был не поцелуй из коттеджа — нежный и робкий. Это был поцелуй-шторм, поцелуй-заявление, поцелуй-битва. В нем была вся его ярость, вся его боль, вся его отчаянная, всепоглощающая любовь и страх ее потерять. Он целовал ее так, будто хотел вдохнуть ее в себя, стереть с ее губ любое воспоминание о другом, пометить ее как свою перед лицом всего мира. Гермиона ответила ему с той же страстью, забыв о толпе, о сплетнях, о последствиях. В этот миг существовали только они двое и это пламя, пылавшее между ними. Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, мир вокруг взорвался шепотом, смешками и возгласами удивления. Они стояли, тяжело дыша, не отпуская друг друга, их глаза говорили все, что нельзя было выразить словами. И именно в этот момент из толпы, бесшумно, как тень, вышел Северус Снейп. Он подошел к ним, его черные глаза безмятежно скользнули по их разгоряченным лицам, по их сцепленным рукам. — Мисс Грейнджер, — его голос был тихим и ровным, без тени эмоций. — Удостойте меня чести видеть вас в своем кабинете. Через семь минут. Не опаздывайте. Он не посмотрел на Драко, не сделал никакого замечания о только что произошедшем. Он просто развернулся и ушел, оставив их стоять в центре всеобщего внимания, с тяжелым камнем на душе и с предчувствием неминуемой бури, которая была куда страшнее школьных сплетен. Поцелуй стал точкой невозврата, точкой отсчета и теперь Снейп, хранитель самых мрачных секретов, собирался приоткрыть завесу над одним из них.