Часть 14

Воздух застыл, тяжелый и спертый. Он впивался в легкие ледяными иглами, с каждой секундой становясь все гуще, невыносимее. Гермиона едва успела понять, что трансгрессия закончилась, как ее тело, все еще сведенное судорогой, грубо толкнули вперед. Она не упала, а скорее рухнула на колени, и холод каменного пола мгновенно просочился сквозь тонкую ткань мантии. Перед ней возвышался трон. Не кресло, не седалище, а именно трон, высеченный из цельной глыбы черного, поглощающего свет обсидиана. И на нем — Он. Лорд Волдеморт. Его змееобразное лицо было неподвижно, лишь красные, лишенные век глаза медленно скользнули по ней, и под этим взглядом кровь в ее жилах обратилась в лед. Он не просто смотрел. Он изучал. Оценивал. И в его взгляде не было ни гнева, ни ненависти — лишь холодное, безразличное любопытство, как у ученого, разглядывающего редкий, но бесполезный экспонат. И тогда ее взгляд упал на другую фигуру. На Драко. Он стоял на коленях у подножия трона, сгорбленный, прижавшийся лбом к полу. На его лице виднелась свежая кровь. Но не это заставило ее сердце сжаться в комок ледяного ужаса. Когда ее втолкнули в зал, он поднял голову. Их взгляды встретились. В его серых, всегда таких ясных и насмешливых глазах, не было ни злорадства, ни торжества. Там был только всепоглощающий ужас. Ужас от того, что она здесь. Что она видит его таким — униженным, окровавленным. И в глубине этого ужаса — крошечная, отчаянная искра стыда. Стыда за себя, за свою слабость, за то, что он втянул ее в это. — Встань, Драко, — голос Волдеморта прозвучал не громко, но заполнил собой все пространство зала. Это был не звук, а шипение, ползущее по коже, впивающееся в самое нутро. Драко поднялся. Его движения были медленными, затрудненными, будто каждое из них давалось ему невероятным усилием. Он не смотрел ни на кого, уставившись в пол. — Ты предоставил нам доступ в Хогвартс, — продолжил Темный Лорд, растягивая слова, будто смакуя их. — Но твоя преданность... запятнана. Осквернена. — Его палочка, тонкая и бледная, как кость, медленно поднялась и указала на Гермиону. — Этим. Грязнокровным сором. Ты позволил отравить твою волю. Ослабить твой дух. Гермиона попыталась встать, поднять голову, но невидимая сила, тяжелая и неумолимая, прижала ее к полу. Она могла только дышать. Тяжело, прерывисто. И смотреть. — Но из всякой слабости можно выковать орудие, — голос Темного Лорда внезапно стал почти ласковым, и от этого стало еще страшнее. Его красные глаза перешли с Драко на Гермиону и обратно. — Ты хочешь, чтобы она жила, Драко? Хочешь, чтобы этот вздох не стал для нее последним? Драко сглотнул. Его горло содрогнулось. Он молча кивнул, сжав кулаки так, что костяшки побелели. — Тогда докажи. Докажи, что твоя привязанность — не язва, разъедающая тебя изнутри, а сталь. Сталь, которую я могу направить на врагов. По едва заметному жесту Темного Лорда из тени вышла Беллатриса Лестрейндж. Ее черные глаза горели лихорадочным, ненормальным блеском, а на губах играла безумная ухмылка. В ее руках лежал кинжал. Небольшой, с изогнутым лезвием и рукоятью, выточенной в виде извивающейся змеи. Он был черным, матовым, словно поглощавшим свет. — В мире есть вещи куда страшнее физической кончины, мисс Грейнджер, — прошипел Волдеморт, и его взгляд снова приковался к ней. — Я не стану тратить время на пытки, чтобы выведать у тебя секреты Поттера. Он посмотрел на Драко. — Возьми кинжал. Драко замер. Казалось, он даже перестал дышать. Затем, двигаясь как автомат, с деревянной медлительностью, он сделал шаг и взял кинжал из протянутых рук Беллатрисы. Лезвие было холодным, и его пальцы едва не выронили его. — Этот клинок называют «Раздиратель Душ», — голос  Томс снова стал сладким и убедительным, как шепот искусителя. — Он не оставит на ее плоти ни единой царапины. Но он оставит шрам на самой ее сути. Каждое прикосновение этого лезвия будет стирать часть ее воспоминаний. Сначала — самые яркие. Самые дорогие. Счастье. Дружбу. Любовь. Все, что делает ее... ею. Ледяная волна прокатилась по всему телу Гермионы. Это было хуже, чем любое описание пыток, которые она могла себе представить. Смерть? Она была готова к смерти. Но это... это было хуже. Это было уничтожением. Стиранием. Она перестала бы быть Гермионой Грейнджер. Стала бы пустой оболочкой, не помнящей ни Гарри, ни Хогвартс, ни... ни его. Ни того, как он смотрел на нее в Выручай-комнате, ни шепота в коттедже, ни тепла его рук. — Ты хочешь ее спасти, Драко? — повторил Волдеморт, и в его голосе зазвучала нетерпеливая нотка. — Тогда сделай это. Сотри ее. Сотри память о Поттере. Об Уизли. О Хогвартсе. О... тебе самом. Если ты сделаешь это, она будет жить. Как напоминание. Как трофей. Как пустое место. Тишина в зале стала абсолютной, звенящей. Даже Беллатриса замерла, затаив дыхание, ее взгляд жадно перебегал с Драко на Гермиону и обратно. Драко стоял, сжимая рукоять кинжала. Его лицо было бледным, как полотно, испещренным каплями пота. Он смотрел на Гермиону, и в его глазах бушевала настоящая буря — агония, ужас, отчаяние и та самая, знакомая ей по последним неделям, беззащитная нежность, которую он так отчаянно пытался скрыть. — Нет... — выдохнула Гермиона, и ее голос прозвучал хрипло и тихо, как скрип ржавой петли. — Драко, прошу... не... Она молила не о жизни. Она молила о том, чтобы остаться собой. Умереть, но помнить. — Время истекло, Драко, — голос Волан-де-Морта упал до смертельно опасного шепота. — Или ты докажешь свою преданность, или я позволю Беллатрисе позабавиться с ней. Уверяю, ее методы куда менее... милосердны. Слеза, горячая и соленая, скатилась по грязной щеке Драко и упала на черное лезвие кинжала. Он сделал шаг вперед. Его рука с зажатым клинком дрожала так, что, казалось, он вот-вот уронит его. — Прости, — беззвучно прошептали его губы. И он занес руку для удара. Гермиона зажмурилась, готовясь к худшему. К тому, что будет больнее любой физической пытки — к ощущению, как тает ее собственная личность. Но удар не пришел. Вместо этого она услышала сдавленный, хриплый крик. Звук, полный такой нечеловеческой боли и отчаяния, что у нее перехватило дыхание. И глухой стук тела о каменный пол. Она открыла глаза. Драко лежал, скрючившись, на полу. Из его плеча, чуть выше Метки, торчала рукоять кинжала. Он вонзил его в себя. — Я... не могу... — он хрипел, корчась от боли, его пальцы впились в холодный камень. — Я не могу ее уничтожить... Убей... Лучше убей меня... Ярость, исходившая от Волдеморта, была почти осязаемой. Воздух в зале сгустился, пламя в чашах померкло, сменившись холодным сиянием, исходившим от самого Темного Лорда. — Как трогательно, — прошипел он, и в его голосе впервые прозвучало нечто иное, чем холодная расчетливость — леденящее душу раздражение. — И как глупо. Ты выбрал путь мученика. Что ж. Я исполню твое желание. Но просто смерть — это милость. А милость нужно заслужить. Его взгляд, тяжелый и неумолимый, снова упал на Гермиону. — Ты видишь, на что он готов ради тебя? Он готов принять самую мучительную смерть. Но я дам тебе шанс спасти его. Он сделал паузу, давая ей осознать тяжесть своих слов. — Существует заклинание. Древнее. Забытое. «Анима Венкула» — Узы Души. Оно навечно свяжет ваши души. Боль одного станет болью другого. Смерть одного станет смертью другого. Но есть в нем и иная сторона... Сила одного может стать опорой для другого. Он смотрел на нее, и в его красных глазах плясали отблески колдовского огня. — Согласись принять это заклинание. Свяжи свою жизнь с его жизнью. Стань его порукой. Его якорем. И я пощажу его. Но помни, мисс Грейнджер... с этого мгновения каждый его промах, каждое проявление слабости будет караться твоей болью. Его жизнь будет в твоих руках. А твоя — в его. Вы станете двумя половинками одного целого, обреченными делить друг с другом не только страдания, но и вину. Это была адская ловушка. Связать себя с Драко Малфоем? Стать заложницей его судьбы, его страхов, его предательства? Но она смотрела на него. На его искаженное болью лицо. На кровь, сочившуюся из раны. На его глаза, в которых, сквозь боль, читалась немое отчаяние и... надежда. Слабая, умирающая, но надежда на то, что она спасет его. Он покачал головой, его губы беззвучно шептали: «Нет». Но она видела и другое. Глубинный, животный страх перед смертью. Перед болью. Перед тем, что его ждало. И она поняла. Ее выбор был сделан давно. В ту ночь, когда он, отбросив все маски, показал ей свою израненную душу. Она любила его. Этого запутавшегося, слабого, жестокого мальчика. И она не могла позволить ему умереть. — Я... — ее голос сорвался, но она заставила себя выдохнуть: — Я согласна. Улыбка, появившаяся на лице Волдеморта, была подобна трещине на высохшей земле. — Прекрасно. Он поднял палочку. Воздух вокруг них сгустился, закружился вихрем из черных и багровых огней. Гермиона почувствовала, как что-то холодное и неумолимое, словно щупальца изо льда, впивается в ее грудь, проникает в самую глубь ее сознания, ее души. Она закричала — не от физической боли, а от чувства чудовищного вторжения, от потери себя, от осознания, что отныне она никогда не будет принадлежать только себе. На ее собственном плече проступило кровавое пятно, и она почувствовала тупую, разрывающую боль. Рядом с ней кричал и Драко.  Когда свет погас, она лежала на полу, тяжело дыша. Мир плыл перед глазами. Но сквозь туман она чувствовала... его. Его боль была эхом в ее собственном теле. Его страх — холодным камнем в ее груди. Его отчаяние — черной дырой, затягивающей и ее. Волдеморт смотрел на них с видом удовлетворенного творца. — Отведите мисс Грейнджер в ее новые апартаменты. Рядом с комнатой Драко. Пусть привыкают к своей новой... близости. Пожиратели грубо подняли ее и потащили прочь. Последнее, что она увидела, прежде чем дверь захлопнулась, был взгляд Драко. В нем не было благодарности. Не было облегчения. Лишь тяжесть нового, еще более страшного бремени и бездонный ужас. Тишина в комнате Гермионы была обманчивой. Внутри нее бушевала буря — не ее собственная, а его. Через проклятые Узы она чувствовала, как Драко мечется в своей комнате, как ярость и отчаяние разрывают его изнутри. Но сквозь этот хаос пробивалась та самая, знакомая ей нить — тонкая, но неразрывная. Нить, полная его боли, его стыда, и... его любви к ней. Она не могла больше этого выносить. Она подошла к стене и прижалась к ней ладонью. «Драко...» — мысль, не слово, полетела по связи, наполненная не упреком, а безграничной усталостью и болью. «Хватит... Пожалуйста, хватит». С той стороны стены все замерло. Его яростная буря стихла, сменившись изумлением, а затем — сокрушительной волной стыда. «Гермиона...» — его мысленный голос прозвучал в ее сознании сломанно и хрипло. «Прости... Я... Я не знал, что это будет так... Я не хотел...» «Я знаю», — послала она обратно, и в этих двух словах было все понимание и прощение, на которое она была способна. «Я чувствую. Я все чувствую. И твою боль, и твой страх... и твою…». По Узам ударила волна такого интенсивного, жгучего чувства, что у нее перехватило дыхание. Это была не просто благодарность. Это была та самая любовь, о которой они боялись говорить вслух. Любовь, которая сейчас была их единственным якорем в аду. Внезапно дверь в ее комнату тихо открылась. В проеме стояла Нарцисса Малфой. Ее лицо было бледным и истощенным, но в глазах горела решимость. — Он успокоился, — тихо сказала она, глядя на Гермиону, все еще прижатую к стене. — Впервые за несколько дней. Это вы. Гермиона не стала отрицать. Она просто кивнула, отходя от стены. — Он любит вас, — заявила Нарцисса, и в ее голосе не было ни осуждения, ни злобы. Была лишь горькая констатация факта. — И вы... вы отвечаете ему тем же. Иначе вы бы не согласились на эти Узы. — Что вы хотите? — спросила Гермиона, ее голос дрогнул. — Я хочу, чтобы мой сын жил, — ответила Нарцисса, подходя ближе. Ее шепот стал страстным и срочным. — И я вижу, что его жизнь теперь неразрывно связана с вашей. Он не выживет здесь один. И вы — тоже. Темный Лорд сломает вас обоих, играя на ваших чувствах. Она оглянулась на дверь и еще понизила голос. — Вы должны бежать. Вместе. — Это невозможно, — прошептала Гермиона, но в ее глазах вспыхнула искра надежды. — Нет! — резко сказала Нарцисса. — Это единственный выход. Я буду вашим глазами и ушами. Я знаю распорядок этого дома. Я знаю, когда Беллатриса погружена в свои безумства, а Снейп отлучается по вызову Темного Лорда. Но план... план должны придумать вы. Двое. Используйте эту связь! — она указала пальцем на Гермиону, на ее плечо, где был синяк — отголосок раны Драко. — Говорите друг с другом без слов. Чувствуйте друг друга. Станьте одним целым. Только так вы сможете выбраться отсюда. С этими словами Нарцисса развернулась и вышла, оставив Гермиону одну с бушующим сердцем. Она снова прильнула к стене, на этот тот раз посылая не тишину, а образ. Яркий, четкий. Они с Драко, их руки сцеплены, они бегут по темному лесу, вдали огни какого-то безопасного места. И тут же пришел ответ. Сначала — волна страха, такой силы, что у нее потемнело в глазах. Но затем... затем сквозь страх пробилась сталь. Решимость. И его собственная мысль, ясная и четкая: «Вместе». Это было не просто слово. Это было обещание. Клятва. Признание. В его комнате что-то упало. Стул? Потом она услышала — нет, почувствовала — как он подошел к своей стороне стены. Он прикоснулся к тому же месту, что и она. Через камень, через магию, через боль и страх, их ладони встретились. И в этот момент, в самом сердце логова Тьмы, они заключили новый договор. Не с Волдемортом, а друг с другом. Договор о том, чтобы выжить. Любой ценой. Потому что они больше не могли представить жизни друг без друга. Их любовь, рожденная в огне войны и отчаяния, стала их самым мощным оружием. И они были готовы использовать его.