Часть 13

Возвращение в Хогвартс было похоже на мучительное пробуждение от самого прекрасного сна в самой ужасной реальности. Каждый шаг по знакомому каменному полу отдавался в душе Гермионы ледяным эхом. Воздух в замке, всегда наполненный ароматами старины, воска, жареных каштанов и магии, теперь казался спертым и тяжелым, словно его отравили испарениями надвигающегося кошмара. Он вязко окутывал легкие, затрудняя дыхание. Тишина в коридорах была неестественной, зловещей, нарушаемой лишь далекими, приглушенными всхлипами или тревожным шепотом, доносящимся из-за закрытых дверей. Даже портреты на стенах молчали, их обитатели сгрудились в своих рамах, с тревогой глядя на двух молодых людей, чьи сердца были разорваны на части. Они замерли на развилке, где их пути расходились — ее, вверх, к гриффиндорской башне, сияющей теплом и относительной безопасностью; его — в Выручай комнату, к тому злополучному шкафу. Факелы, закрепленные на стенах, отбрасывали на их лица тревожные, пляшущие тени, делая Драко еще более бледным и изможденным, а в глазах Гермионы подчеркивая немой вопрос и ужас. Он повернулся к ней, и его движение было медленным, почти затрудненным, будто его конечности были налиты свинцом. Он взял ее лицо в свои ладони — те самые ладони, что всего несколько часов назад с такой нежностью касались ее кожи в лунном свете коттеджа. Теперь они были холодными, почти ледяными. Его большие пальцы, дрожа, провели по ее скулам, по влажным следам невыплаканных слез, будто пытаясь впитать в себя ее образ, запечатлеть его в самой глубине памяти, куда не смогут добраться ни боль, ни страх, ни грядущие ужасы. — Помнишь наш договор? — его голос был низким, горловым, едва слышным шепотом, но каждое слово в этой звенящей тишине звучало с силой колокола. В нем не было просьбы. Это был приказ, выкованный из отчаяния и любви. — Береги себя. — И ты береги себя, — выдохнула она, ее собственный голос сорвался, став хриплым и надтреснутым. Она прижалась к его ладоням, ища в их прохладе последнее утешение, последнюю опору в рушащемся мире. — Обещай мне. Обещай, что вернешься. Вместо ответа, словно не в силах вынести муку этого прощания, он наклонился и поцеловал ее. В нем была вся соль его слез, вся горечь предстоящей разлуки, вся ярость против несправедливости мира и вся безграничная, безумная любовь, которая теперь казалась и проклятием, и благословением. Он вкладывал в этот поцелуй свою душу, словно это была последняя искра жизни, которую он мог передать ей, свое последнее завещание. Он оторвался, его дыхание было прерывистым, губы — влажными и холодными. — Иди в спальню, — приказал он, и в его глазах, помимо ужаса, вспыхнула знакомая, стальная властность. Но теперь она была направлена не на унижение, а на ее защиту. Это был щит, который он пытался воздвигнуть между ней и надвигающимся адом. — Закройся на все замки. И не выходи. До утра. Что бы ты ни услышала. Что бы ни случилось. Что бы... что бы тебе ни показалось. Ты мне обещаешь? Она хотела кричать. Хотела трясти его за плечи, требуя ответов, требуя, чтобы он взял ее с собой, чтобы они бежали вместе, как в той сказке, что они сами для себя придумали. Но, увидев в его глазах тот самый немой страх, все слова застряли у нее в горле. Она лишь кивнула, сжимая его пальцы так, что ее собственные костяшки побелели. — Обещаю. Он отпустил ее руку, и его пальцы медленно, нехотя, соскользнули с ее кожи. Ощущение этой потери было физически болезненным, будто с нее содрали часть плоти. Он развернулся и растворился в глубоких тенях коридора, не оглядываясь. Он не смел. Гермиона осталась стоять одна, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Она чувствовала, как по ее щекам катятся горячие слезы, но не могла пошевелиться, чтобы их вытереть. Она интуитивно, всем своим существом понимала — только что закончилась не просто ночь. Закончилась целая эпоха их хрупкого, украденного счастья. Над Хогвартсом сгущались тучи. Они клубились зловеще и стремительно, как черная нефть. Они плыли неестественно быстро, словно их гнал вперед не ветер, а сама злая, могущественная воля. Магическая защита Хогвартса, обычно ощущаемая как невидимое, теплое одеяло, теперь дрожала и вибрировала, словно испуганное животное. Драко, добравшись до Выручай комнаты, стоял перед Исчезательным шкафом. Его сердце колотилось в груди с такой бешеной силой, что ему казалось, будто оно вот-вот разорвет грудную клетку и выпрыгнет наружу. Во рту пересохло, а в ушах стоял оглушительный звон, в котором лишь изредка прорезался навязчивый, шипящий шепот — голос Темного Лорда, отдающий последние приказания. Он чувствовал жгучую, пульсирующую боль на левом предплечье — Темная Метка пылала под рукавом, как раскаленный уголь, призывая его, требуя действий. Час расплаты настал. Час, когда он должен был стать не мальчиком, не учеником, не влюбленным, а орудием. Он сделал глубокий, прерывистый вдох и распахнул массивную дубовую дверцу шкафа. Из гнетущей, абсолютной темноты, с оглушительным, скрежещущим визгом несмазанных металлических петель, один за другим стали появляться фигуры. Высокие, низкие, худые, коренастые — все облаченные в одинаковые черные мантии, со скрытыми под серебряными масками лицами. Пожиратели. Воздух в маленькой комнате мгновенно наполнился едким коктейлем запахов — пота, крови, дорогой парфюмерии, и неповторимым, сладковато-гнилостным ароматом чистой, беспримесной злобы. Фенрир Сивый, даже в человеческом обличье, двигался с волчьей грацией, его желтые, хищные глаза блестели из-под маски, облизывая взглядом стены, предвкушая хаос и свежее мясо. Беллатриса Лестрейндж нервно теребила свою палочку, ее дикий, нестабильный взгляд скользил по окружающему пространству с жаждой тотального разрушения, ее губы растягивались в голодной, нездоровой ухмылке. — Веди, — прошипел один из них, низкий, хриплый голос не оставлял места для вопросов. Драко лишь кивнул, сжав челюсти так, что они заболели. Он не мог вымолвить ни слова. Горло сжал спазм. Его миссия была выполнена. Он был проводником, тем, кто впустил смерть в стены своего же дома, в свое единственное пристанище. В это самое время на астрономической башне появились две фигуры. Они возникли из ниоткуда, словно порождение самой ночи. Одна — высокая, но неестественно худая и согбенная, опирающаяся на плечо второй. Альбус Дамблдор. Его когда-то роскошные серебряные волосы и борода были всклокочены, лицо землистого оттенка, а пронзительные голубые глаза, обычно сияющие живостью и мудростью, теперь были потухшими и глубоко запавшими. Его правая рука была черной, обугленной, безжизненно вися вдоль. Поддерживавший его Гарри Поттер едва держался на ногах. Его тело ломило от усталости, разум был затуманен. Ступив на знакомые камни, он почувствовал не облегчение, а ледяную дрожь, пробежавшую по спине. Что-то было не так. Воздух был пропитан зловещим ожиданием. — Профессор, — начал он, его голос звучал хрипло и прерывисто, — здесь что-то не то... Но Дамблдор, казалось, и без него все понимал. Он поднял свою неповрежденную левую руку, останавливая его. Движение было слабым, но исполненным неоспоримой власти. — Позови Северуса, Гарри, — голос директора был тихим, едва слышным шепотом, но в нем звучала непоколебимая, стальная решимость. — Только Северуса, больше никого. Дамблдор стоял у парапета, его худую, высокую фигуру освещал бледный свет поднимающейся луны. Он смотрел на приближающиеся, зловещие тучи, и в его позе читалась не просто усталость, а готовность. Принятие. Именно в этот момент дверь, ведущая на площадку Башни, с грохотом распахнулась. — Спрячься, Гарри. — встревоженно приказал Альбус. На площадку вышел он. Драко Малфой. Бледный, как смерть. Его лицо было искажено гримасой страха, ненависти и отчаянной решимости. Его рука с зажатой палочкой была вытянута вперед, и дрожащий кончик ее был направлен прямо в спину Дамблдору. Гарри, притаившийся на верхних ступенях лестницы, застыл, как вкопанный. Его кровь буквально застыла в жилах. Малфой. И он целится в Дамблдора. В его голове взорвалась смесь из неверия, ярости и леденящего душу ужаса. — Добрый вечер, Драко, — голос Дамблдора был на удивление спокоен, ровен и даже мягок. Он медленно, с трудом повернулся, опираясь на парапет. Его голубые глаза, полные нечеловеческой проницательности, устремились на юношу. В них не было ни капли страха, лишь бездонная, всепонимающая печаль, от которой сжималось сердце. Драко сделал неуверенный шаг вперед. Его рука с палочкой дрожала так сильно, что Гарри было удивительно, как он вообще ее удерживает. — С кем вы разговаривали? — дрожащий голос Драко, еле было слышно.  — Драко, позволь помочь тебе. — проигнорировав вопрос, директор питал последнюю жилу надежды, зная, что она обречена.  — Вы не понимаете, — его голос сорвался, став пронзительным, почти детским. В нем слышались слезы, которые он отчаянно пытался сдержать. — Я должен это сделать. Я должен убить вас. И тут в голове Гарри, словно ослепительная молния в кромешной тьме, возник образ Гермионы. Ее сияющие, полные непоколебимой веры и надежды карие глаза, когда она говорила о Драко. Ее тихий, но твердый голос: «Он другой, Гарри, он не такой, ты должен мне поверить!». Ее пальцы, сжимающие его руку в отчаянной попытке донести свою правду. И теперь эта правда обернулась самым чудовищным предательством. Гнев, горький, ядовитый, обжигающий, поднялся в его горле, смешиваясь с тошнотой. Она ДОВЕРИЛАСЬ ему. Она, самая умная и проницательная из них, позволила этому... этому УБИЙЦЕ... втереться в доверие, пока тот строил планы убийства величайшего волшебника современности, их защитника. Он использовал ее. Прятался за ее спиной, за ее добротой, за ее болью, которую сам же, вероятно, и усугублял. Гарри почувствовал, как его буквально тошнит от отвращения к Малфою и от жалости, острой, как нож, к своей лучшей подруге. — Дорогой мальчик, — сказал Дамблдор, и в его голосе прозвучала такая неподдельная, почти отцовская нежность. — Ты не убийца. — Вы не знаете, на что я способен! — закричал Драко, и в его крике уже явственно слышались истерика и надрыв. Он был на грани. — Вы не знаете, что я делал! У меня нет выбора! — Например заколдовал ожерелье и передал его Кэтти Бэлл или отравленная медовуха, что ты готовил  мне на подарок, Драко, присоединяйся к нам. — настаивал Дамблдор, и Гарри, сквозь пелену ярости, с удивлением осознал, что в словах директора не было лжи или манипуляции. Это было искреннее, последнее предложение спасения. Последний протянутый канат над пропастью. — Мы можем спрятать тебя. И твою мать. Сейчас еще не поздно. Не делай этого, Драко. Пожалуйста. Драко стоял, тяжело дыша, его палочка все еще была направлена на старика. Он колебался. В этот момент он был не солдатом Тьмы, не наследником древнего рода, не тем циничным задирой из школьных лет. Он был просто напуганным до смерти мальчишкой, загнанным в угол чудовищным выбором между долгом и жизнью, между приказом и спасительной рукой. В этот момент в башню зашли Пожиратели. Беллатриса своей безумнейшей улыбкой и смехом пронзила все помещение.  — Ну же, Драко, давай…— звонко и шипя произнесла она. И тут дверь на Башню снова открылась, на этот раз беззвучно, словно ее открыла сама тень. На пороге, залитый лунным светом, стоял Северус Снейп. Его черные, как смоль, глаза, холодные и абсолютно невыразительные, быстрым, оценивающим взглядом скользнули по Драко, по группе Пожирателей, замерших в ожидании, и наконец остановились на Дамблдоре. Между ними на мгновение повисло напряженное молчание, полное невысказанных слов. — Северус... Прошу тебя…— прошептал директор, и в этом одном слове, в его взгляде, читалось нечто гораздо большее, чем просьба или приказ. Это было напоминание. Обещание, данное когда-то в прошлом. Печать долга, более страшного, чем сама смерть. Снейп поднял палочку. Его движение было быстрым, точным, выверенным до миллиметра, лишенным малейших признаков сомнения или эмоций. Он был идеальным инструментом. — Авада Кедавра! Ослепительная, ядовито-зеленая вспышка, ярче любой молнии, озарила всю площадку башни, вырвавшись из кончика его палочки и ударив Дамблдора прямо в грудь. Старик был отброшен назад, как тряпичная кукла, его длинные серебряные волосы и борода развевались на ветру. На его лице, мелькнувшем в свете проклятия, не было страха или боли — лишь странное, пронзительное понимание. Его фигура на мгновение застыла в воздухе, перевалившись через зубчатый парапет, а затем исчезла в темноте, падая вниз, к холодным камням мостовой замка. Гарри закричал. Бесшумно. Крик вырвался из самой глубины его души, из каждого уголка его существа. Он онемел. Его разум отказывался воспринимать происходящее. Он видел, но не верил. Снейп. СНЕЙП убил Дамблдора. Его учитель. Предатель. Убийца. Пожиратели, кроме Беллатрисы, которая залилась ликующим, истеричным, почти безумным смехом, замерли на мгновение в странном оцепенении. Даже для них смерть Дамблдора была событием эпохальным. Драко стоял, опустив палочку, и смотрел на то место, где только что стоял Дамблдор. Его лицо было абсолютно пустым, белым, как мел, будто из него не просто вынули душу, а выжгли ее каленым железом. Он был всего лишь свидетелем. Статистом в собственной трагедии. И тогда, высоко в небе, прямо над самым куполом Астрономической башни, из самых черных, самых зловещих туч выползло гигантское, светящееся мертвенным, изумрудно-зеленым светом изображение — Череп с Змеей, выползающей из его пасти, как язык. Темная Метка. Символ смерти, террора и абсолютной власти, пылающий над Хогвартсом, домом, который всегда был для Гарри и его друзей символом безопасности, дома, семьи. Теперь этот символ был осквернен, и его свет озарял падение великого человека. Хаос, начавшийся на Башне, мгновенно, как чума, расползся по всему замку. Пожиратели, спустившись вниз, с дикими криками и хохотом принялись за свое дело — тотальное разрушение. Взрывы, яркие и оглушительные, гремели в коридорах, разнося в пыль древние статуи и вазы. Осколки цветных витражей, столетиями пропускавших в замок солнечный свет, летели на пол с мелодичным, но зловещим звоном. Беллатриса Лестрейндж, словно в трансе, метала заклятья направо и налево, поджигая драгоценные гобелены, изображавшие великие битвы, и снося головы каменным горгульям. Пахло дымом, гарью и страхом. Гарри, в слепой, животной ярости бросился в погоню за Снейпом и Пожирателями, которые, выполнив свою главную задачу, теперь направлялись в Запретный лес. Его разум был затуманен горем, яростью и жаждой мести. Он не думал о последствиях, о том, что он один против десятка опытных темных волшебников. Он видел только спину предателя. — СНЕЙП! — заорал он, вбегая во двор, его голос сорвался от натуги и эмоций. — Он верил тебе!  Северус  обернулся. Его лицо, освещенное мерцающим светом Темной Метки, исказилось гримасой абсолютного, ледяного презрения. Он легко, почти небрежно, парировал заклинание Разрушения, которое Гарри швырнул в него в слепой ярости. Зеленый свет отразился от невидимой защиты и врезался в стену, оставив на камне черный подкопченный шрам. — Сектумсемпра! — выкрикнул Гарри, вспомнив заклинание из учебника Принца-Полукровки. На этот раз Снейп отреагировал быстрее. Его палочка описала в воздухе сложную дугу. Невидимая сила подхватила Гарри за лодыжку и подбросила вверх и откинула на спину. Он видел фигуры Пожирателей. Среди них был и Драко. Его бледное, искаженное ужасом лицо мелькнуло, прежде чем он скрылся в темноте. — Ты пользуешься моими же заклинаниями против меня, Поттер? — голос Снейпа доносился сквозь свист ветра в ушах Гарри. — Да, это я — Принц Полукровка. Он развернулся и, не оглядываясь, последовал за другими. А в это время Гермиона Грейнджер, нарушив свое обещание, стояла, прижавшись спиной к огромному дубу. Она не могла сидеть в спальне, не зная, что происходит. Не зная, что с ним. И теперь она видела все. Все самое ужасное. Она видела, как Пожиратели, словно стая хищных птиц, выплеснулись из замка во двор. Видела Гарри, обезумевшего от горя и ярости, атакующего Снейпа. И она видела его. Драко. Он шел среди Пожирателей, но казался не живым человеком, а призраком, марионеткой. Его плечи были ссутулены под невидимым грузом, голова опущена так низко, что подбородок почти касался груди. Он не принимал участия в разрушении, не смеялся, как истеричная Беллатриса, не рычал, как Сивый. Он просто шел, механически переставляя ноги, будто неся на своих хрупких плечах весь ужас, всю вину, всю тяжесть случившегося. Он был сломлен. Уничтожен. И вид этого разрушения был для Гермионы больнее, чем любые крики или взрывы. И в этот самый момент, словно почувствовав ее взгляд на себе, он поднял голову. Их глаза встретились через  расстояние , заполненного клубами дыма. В его серых, всегда таких ясных и насмешливых глазах, не было ни торжества, ни злорадства, ни даже облегчения. Там был только животный, первобытный ужас. Ужас от того, что она здесь. Что она видит его в этой компании убийц и предателей. Что ее чистое, светлое лицо осквернено этим зрелищем. И самый страшный страх — что кто-то из Пожирателей может заметить ее. И этот страх оказался пророческим. Беллатриса Лестрейндж, чей дикий взгляд метался в поисках новых жертв для своего безумия, заметила застывшую фигуру Драко и проследила направление его взгляда. Ее глаза, горящие лихорадочным огнем, устремились в темный лес. И там, в тени, она увидела ее. Гермиону Грейнджер. Грязнокровку. Умницу. Подругу Гарри Поттера. Истеричный, леденящий душу смех Беллатрисы разорвал воздух, заглушив на мгновение даже отдаленные взрывы. — Смотри-ка, смотри-ка! — она пронзительно вскрикнула, указывая своим костлявым пальцем в сторону Гермионы. — Какая прелестная мышка вышла из своей норки! И кто же на нее так трогательно смотрит? Наш юный Драко? Все замерли. Снейп резко обернулся. Его черные глаза сузились, в них мелькнула не просто тревога, а молниеносная оценка катастрофы. Гарри, все еще лежавший на земле и пытавшийся подняться, застыл с полдороги, его кровь похолодела. Страх, острый и тошнотворный, сковал его. Не за себя. За нее. Но самый ужас был написан на лице Драко. Вся кровь отхлынула от его лица, оставив его мертвенно-белым, почти синеватым в свете Темной Метки. Его глаза, еще секунду назад полные отчаянием, теперь расширились до предела, в них читался чистый, немыслимый ужас. Он стоял, парализованный, глядя на Беллатрису, потом на Гермиону, и снова на Беллатрису. Его челюсть отвисла, но ни единого звука не могло вырваться из пересохшего горла. — Ах, вот оно что! — Беллатриса подошла к Драко вплотную, ее лицо растянулось сладострастной усмешкой. — Так вот какие слухи ходили по замку! Не просто шалости, а настоящая привязанность! Наследник древнейшего рода и... эта. — Она с ненавистью выплюнула последнее слово, снова повернувшись к Гермионе. — Как трогательно. И как глупо с твоей стороны, мальчик. Разве ты не знал, что игрушки всегда ломаются? — Беллатриса, — голос Снейпа прозвучал резко, как удар хлыста. — Мы уходим. Сейчас же. У нас нет времени на... развлечения. — О, у нас как раз есть время на награду! — усмехалась она, не сводя с Гермионы горящего взгляда. — Лорд будет очень доволен, получив такую игрушку. Она столько всего знает о нашем дорогом Гарри... В этот момент Гарри, собрав все силы, вскочил на ноги. — Нет! — закричал он и ринулся вперед, его палочка была направлена на Беллатрису. — Не смей ее трогать! Редукто! Заклинание было слабым, неточным, продиктованным паникой. Беллатриса с презрительной усмешкой откинула его одним легким взмахом. — Ах, сам герой явился! — она засмеялась. — Как мило. Хочешь присоединиться к веселью, Поттер? Пока она была отвлечена, Гарри попытался добежать до Гермионы, чтобы оттащить ее в укрытие, схватить и бежать. Но он не успел и сделать трех шагов. Другой Пожиратель, молчавший до этого, незаметно поднял палочку. — Иммобулюс! Невидимая сила сковала тело Гарри. Он застыл в позе бега, его лицо, искаженное ужасом и яростью, было обращено к Гермионе. Он мог только смотреть. Смотреть, как кошмар становится реальностью. Беллатриса тем временем уже была возле дуба. Гермиона, увидев приближающееся к ней безумие в глазах женщины, инстинктивно отшатнулась, прижимаясь к дереву. Но бежать было некуда. — Не бойся, девочка, — прошипела Беллатриса, и в ее голосе была сладкая, ядовитая угроза. — Мы с тобой очень весело проведем время. Лорд будет в восторге. Она схватила Гермиону за руку так сильно, что та вскрикнула от боли. Ее пальцы, острые и костлявые, впились в ее запястье, как когти. — НЕТ! — это был не крик, а сдавленный, разрывающийся стон, вырвавшийся наконец из груди Драко. Он сделал шаг вперед, но Снейп резко схватил его за плечо, сжимая его с такой силой, что кости хрустнули. — Молчи, — прошипел Снейп ему на ухо, и его голос был тихим, но полным неоспоримой власти и предупреждения. — Или ты присоединишься к ней. Твой выбор сделан. Иди. Драко стоял, дрожа всем телом, его глаза, полные слез и немой агонии, были прикованы к Гермионе. Он видел, как ее, бледную, дрожащую, с лицом, залитым слезами, Беллатриса грубо тащит к группе Пожирателей. Он видел, как ее глаза, полкие предательства и ужаса, ищут его в последний раз. — Прости, — беззвучно прошептали его губы. Но было уже поздно. — До скорой встречи, Поттер! — бросила Беллатриса через плечо Гарри, все еще замороженному заклятьем. — Передавай привет своей мертвой семейке!  И в одно мгновение она трансгрессировала вместе с Гермионой. И затем, один за другим, Пожиратели стали исчезать. Заклятье, сковывавшее Гарри, рассеялось. Он рухнул на колени, его тело била дрожь. Он смотрел на пустое место, где только что стояла Гермиона. Его лучшая подруга. Похищенная. Унесенная в самое логово тьмы. И он ничего не смог сделать. Драко, все еще сжатый железной хваткой Снейпа, стоял, не двигаясь. Он смотрел в ту же точку. Его мир, и без того рухнувший, теперь был растоптан, уничтожен, обращен в прах. Он видел, как уводят его душу. И он позволил этому случиться. Последнее, что он увидел, прежде чем Снейп силой поволок его — это лицо Гарри Поттера, обращенное к нему. И в нем не было ненависти. Был лишь один вопрос: «Что ты наделал?» Но ответа не было. Была только ночь, Темная Метка над головой и пустота, более страшная, чем любая смерть. И Драко со Снейпом использовали заклинание трансгрессии.  Во дворе воцарилась звенящая, мертвая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием далеких пожаров и сдавленными рыданиями самого Гарри. Он сидел на холодной траве, сжимая в белых костяшках свою палочку, и смотрел в пустоту. Дамблдор мертв. Гермиона похищена. Малфой и Снейп, виновники всего этого, бежали. А над всем этим, словно насмехаясь, все так же зловеще пылала в небе Метка — символ их общего поражения, символ конца той жизни, которую они знали. И Гарри понимал он остался сражаться в одиночестве.