Арка 3. Путь

Холодный, пронизывающий ветер выл среди острых скал Мглистых гор. Тропа, по которой карабкалась Пауэр, была не тропой, а лишь намёком на неё — узкой, скользкой щелью в почти вертикальной скале, где нужно было цепляться пальцами босых ног и рук за мокрые выступы. И тут начался дождь. Не уютный шепот Шира, а ледяной, хлёсткий ливень, который за считанные секунды превратил камень в опасный каток. Вода заливала ей лицо, лезла за воротник, слепила её и без того напряжённые, высматривающие путь глаза. Каждый её мускул был напряжён до предела. Она прижималась к мокрой скале, чувствуя, как дрожь от холода и напряжения пытается сковать её тело. Она стиснула зубы так, что челюсти свело судорогой. В её голове не было мыслей о возвращении. Не было страха перед пропастью, зиявшей в паре дюймов от её пятки. Была лишь одна, простая, как удар сердца, мысль: «Вперёд». Она вспоминала не тепло Ривенделла. Она вспоминала ледяную воду в колодце Шира. Вспоминала голод, гнавший её по грязным улицам Бри. Вспоминала насмешливые лица хоббитов и безразличные — людей. Эти воспоминания были её кнутом. Они жгли её изнутри, придавая сил, когда пальцы уже немели и соскальзывали с камня. Она двигалась с упрямой, слепой яростью загнанного зверя, для которого отступление было хуже смерти. Дождь хлестал её по лицу, грани скал впивались в ладони, оставляя кровавые ссадины, но она не останавливалась. Каждый сантиметр, отвоёванный у горы, был маленькой победой над всем миром, что сказал ей «нет». Она докажет им. Всем. Докажет, пройдя там, где, возможно, не пройдут и гномы с их картами и проводниками. Она была одна против стихии, против гор, против собственного изнеможения. И в этом одиночестве, в этом кромешном аду мокрого камня и воющего ветра, она чувствовала себя… живой. По-настоящему. Это был её путь. Её испытание. И она пройдёт его, даже если ей придётся вгрызаться в скалу зубами. Внезапно грохот, в тысячу раз более громкий, чем раскаты грома, потряс сами основы мира. Казалось, что небо и земля сошли с ума. Скалы вокруг неё, которые она считала вечными и незыблемыми, пришли в движение. Это были не просто камнепады. Это были они. Каменные великаны. Древние, безумные духи горы, воплощённые в граните и базальте. Они поднимались, как живые пики, их гигантские конечности, сложенные из целых утёсов, сходились в яростной схватке. Они швыряли друг в друга валуны размером с дом, и грохот от этих ударов был оглушительным, болезненным даже для её ушей. Тропа под её ногами превратилась в смертельную ловушку. Камень дрожал и крошился. Осколки скал, отлетающие от титанической драки, свистели в воздухе, как ядра. Инстинкт, отточенный в тысячах переделок, сработал быстрее мысли. Она не думала, не оценивала. Она увидела в боковой скале тёмную щель — вход в пещеру — и рванула к ней, не чувствуя под собой ног. В тот миг, когда её тело влетело в прохладную, влажную темноту, снаружи, на том месте, где она только что стояла, обрушился целый склон, сметённый ударом каменного кулака. Грохот был таким, что у неё заложило уши, а по пещере прокатилась ударная волна, окутавшая её облаком пыли. Она лежала на холодном камне, тяжело дыша, сердце колотилось где-то в горле. Снаружи продолжался апокалипсис. Грохот, скрежет, рёв стихии. Но здесь, в этой случайной каменной утробе, было относительно тихо и безопасно. Она прижалась спиной к дальней стене, обхватив колени, и смотрела на освещённый вспышками молний вход. Её ярость и решимость куда-то испарились, сменившись леденящим, первобытным страхом. Она была ничтожна. Пылинка в игре титанов. Её планы, её амбиции — всё это рассыпалось в прах перед лицом этой слепой, всесокрушающей мощи. Она сидела в темноте, слушая, как бьются горы, и впервые за долгое время почувствовала себя не сильной, а маленькой и очень одинокой. Мир был не просто враждебен. Он был безразличен. И в его безразличии таилась куда большая опасность, чем в любом гневе хоббитов или эльфов. Взяв себя в руки, Пауэр с трудом разожгла небольшой костёр из сухих веточек, что нашла в глубине пещеры, и достала свои скудные припасы. Пламя отбрасывало на стены её одинокую, сгорбленную тень. Она уже собиралась откусить кусок вяленого мяса, как вдруг сквозь оглушительный рёв бури и грохот великанов до неё донеслись отчаянные крики. И тут же в пещеру, как горох из рога изобилия, посыпались гномы. Они валились друг на друга, спотыкаясь, плюхаясь в лужи и отряхиваясь, как мокрые псы. За ними, с визгом, вкатился и знакомый пузатый силуэт хоббита. Пауэр вскочила на ноги, как ужаленная. Её мгновенно сменившийся страх перерос в яростное, территориальное бешенство. — Проваливайте! — прошипела она, её голос прозвучал резко и громко в тесном пространстве. — Это моя пещера! Убирайтесь к своим камнебросам! Гномы, едва придя в себя от ужаса снаружи, уставились на неё в полном недоумении. Они ожидали увидеть пустоту, орка, гоблина — что угодно, но не эту худющую, дикую девчонку с горящими в полумраке глазами. — Твоя пещера? — фыркнул один из них, толстобородый, с разбитым носом. — Горы, что ли, тебе её подарили? — А ты что здесь забыла, девчонка? — добавил другой, озираясь с подозрением. — Не иначе, шпионка орков! — Может, призрак? — пробормотал третий, суеверно крестясь. Бильбо Бэггинс, всё ещё дрожа от пережитого ужаса, смотрел на неё с широко раскрытыми глазами. Он видел не шпионку и не призрака. Он видел что-то… знакомое. Ту же самую дикую, загнанную энергию, что он когда-то видел в её глазах в Шире, но теперь смешанную с чем-то ещё более опасным. Пауэр стояла, сжимая в руке своё вяленое мясо, как дубину, её поза говорила о готовности к бою. Её убежище было нарушено. Её одиночество — разрушено. И эти непрошеные гости, эти гномы и этот хоббит, были последними, кого она хотела бы видеть. Особенно сейчас, когда она была так близка к своей цели. В ответ на их подозрительные взгляды и готовность к бою, Пауэр не стала ждать. Воздух перед ней сгустился, и в её руке materialized длинный, изогнутый клинок из тёмной, почти чёрной крови. Он не сверкал, как сталь, а поглощал свет, и от него веяло ледяным холодом смерти. Гномы, как один, схватились за свои топоры и алебарды, их бородатые лица исказились боевой яростью. — Спокойно! — властно прозвучал голос Торина Дубощита. Он шагнул вперёд, оттесняя своих более горячих сородичей. Его взгляд, тяжёлый и проницательный, изучал Пауэр без страха, но и без агрессии. — Мы не ищем вражды, девушка. Мы ищем укрытия от бури, как и ты. Но Пауэр уже не слушала оправданий. Её дикий, практичный ум уже оценил ситуацию и нашёл выгоду. Её острый взгляд скользнул по их туго набитым котомкам и мешкам. Они были сыты. У них была еда. — Хорошо, — проскрипела она, не опуская меча. — Можете остаться. Она сделала паузу, давая своим словам просочиться в их сознание, а затем указала клинком на их припасы. — Но вы поделитесь со мной едой. Всей, что у вас есть. А я… — она усмехнулась, оскалив зубы, — я закрою глаза на то, что вы тут есть. И сохраню свои запасы. Это был не торг. Это был ультиматум, выдвинутый с позиции силы. Она не просила милостыню, как в Ривенделле. Она требовала дань, как победитель. Они платят за её молчаливое согласие на их присутствие в её пещере. Так она убивала двух зайцев — пополняла запасы и экономила свои. Гномы зароптали. Отдавать свои припасы какой-то дикарке? — Это грабёж! — проворчал кто-то сзади. Но Торин, не сводя с Пауэр взгляда, медленно кивнул. Он видел в её гладах не просто жадность. Он видел расчёт. И признавал его. — Балин, — бросил он через плечо. — Дай ей пайку. Старый гном, сжалившись или поняв неизбежное, с неохотой протянул Пауэр большой кусок солонины и лепёшку. Она быстрым движением подхватила их, не опуская меча, и отступила в свой угол, словно хищник с добычей. Она не доверяла им. Но теперь у неё была их еда. И пока они были здесь, под её пристальным, враждебным взглядом, она чувствовала себя не жертвой, а хозяйкой положения. Пусть и очень злой и недоброжелательной хозяйкой. В пещере воцарилась тяжёлая, натянутая тишина, нарушаемая лишь треском костра и завыванием бури снаружи. Гномы, отойдя в дальний угол, перешёптывались, бросая на Пауэр недоумённые и настороженные взгляды. — Откуда здесь человек? Да ещё такая? — Видал её глаза? Как у голодного варга… — И это оружие… из чего оно? Из тьмы что ли? Их шёпот был полон непонимания. Они видели перед собой загадку, обёрнутую в лохмотья и вооружённую кошмаром. Но самый пронзительный взгляд принадлежал Бильбо Бэггинсу. Он сидел, поджав ноги, и не мог оторвать глаз от худой, сгорбленной фигуры, прижимавшей к груди их еду, как дракон — сокровище. И в его добром хоббичьем сердце скреблась не просто жалость. Это было что-то острее. Он помнил её другой. Нет, не доброй — никогда доброй. Но… весёлой. Дерзкой. Наглой до мозга костей. Он вспоминал, как она хохотала, убегая с пирогом, как дразнила их с деревьев, как её дикий, каркающий смех эхом носился по Ширу. Это был хаос, да. Но это был живой хаос, полный озорства и какого-то своего, дикого права на существование. А то, что он видел сейчас… Это был зверь. Загнанный, озлобленный, видящий в каждом живом существе угрозу или добычу. В её гладах не осталось и искры того веселья. Только холодная, подозрительная пустота и готовность к violence. И это зрелище открывало в его душе старую, плохо зажившую рану. Разу от осознания того, во что может превратиться живая душа под гнётом жестокости мира. Он сам прошёл через страх и отчаяние в этом походе, но он всегда находил в себе силы оставаться собой. А она… она, казалось, полностью стерла себя, оставив лишь инстинкты. Он смотрел на неё, и ему хотелось не кричать от страха, как гномам, а… заплакать. Заплакать о той дикой, неукротимой девчонке, которая когда-то заставляла весь Шир бегать за ней с метлами, и которая теперь сидела в пещере, готовая убить из-за куска солонины. Это была трагедия, разворачивающаяся прямо на его глазах, и он был бессилен что-либо изменить. *** Сон Бильбо был тревожным и ярким. Ему снова снился Шир, но не солнечный и уютный, а погружённый в зловещие сумерки. Он стоял у края колодца, того самого, в который когда-то угодила Пауэр. Из тёмной глубины доносились не крики ярости, а тихие, захлёбывающиеся всхлипы. Он заглянул внутрь и увидел её. Но не ту, сжатую комок ярости, которую они вытащили. Она была моложе, казалась ещё более хрупкой, и её худенькие руки бессильно скользили по скользким, покрытым мхом стенам. Ледяная вода поднималась всё выше, обволакивая её по грудь, потом по шею. Её растрёпанные волосы плавали вокруг бледного лица, как водоросли. Во сне она не боролась. Она просто смотрела вверх, и в её широких янтарных глазах не было злобы. Там был безмолвный вселенский ужас и вопрос, на который, казалось, не было ответа. Она тонула не только в воде. Она тонула в одиночестве, в отверженности, в ледяном безразличии мира. Бильбо во сне пытался крикнуть, протянуть руку, но был парализован. Он мог только смотреть, как вода смыкается над её головой, как последний пузырь воздуха вырывается на поверхность и как воцаряется тишина. Он проснулся с внезапным резким вздохом, сердце его колотилось, как птица в клетке. В слабом свете тлеющих углей он увидел её. Она не спала. Сидела, прислонившись к стене, и смотрела в пустоту, её профиль был резким и скорбным в полумраке. И в этот миг он понял. Её ярость, её агрессия, это оружие из крови — всё это было лишь гигантским, отчаянным усилием не утонуть. Не в колодце с водой, а в том океане отчаяния, что он увидел в её глазах во сне. Она всё ещё боролась, чтобы держать голову над поверхностью. И его жалость сменилась чем-то иным — горьким, щемящим пониманием. *** Пол пещеры с оглушительным треском провалился, и вся компания, включая Пауэр, с криками и руганью полетела вниз, в зловонную, тёмную пропасть. Они рухнули в грубую сеть из гнилых верёвок, где их моментально окружили и обезоружили десятки тощих, уродливых гоблинов. Их поволокли по бесконечным грохочущим мосткам и туннелям, пока не притащили в огромную пещеру, где на самодельном троне из костей и хлама восседал невероятно жирный, сопящий гоблин-вожак. — А-а-а! — проревел он, его маленькие глазки-щёлочки блестели от восторга. — Какая удача! Какая редкостная удача! Он тыкал толстым пальцем в сторону Торина, которого гоблины вытолкнули вперёд. — Гляньте-ка, кто у нас тут! Король под Горой! Сам Торин Дубощит! Азог мой любезно наградит меня за такую диковинную подачку! Пока гоблины ликовали, а гномы пытались вырваться, Пауэр действовала. Она мгновенно оценила ситуацию. Силы были слишком неравны. Открытый бой был самоубийством. И тогда она сделала то, что умела лучше всего — исчезла. Она не стала создавать оружие. Наоборот, она вжалась в толпу пленников, съёжилась, опустила голову и притворилась абсолютно безоружной, испуганной и ничтожной девчонкой. Её руки были пусты, поза выражала полную покорность. Гоблины, видя, что она не воин и не гном, проигнорировали её, сконцентрировав всё внимание на Торине и его свите. Они не знали, что самое опасное оружие в зале было не в их руках, а спрятано в крови этой «беззащитной» дикарки. Пока жирный гоблин театрально скалился и строил из себя грозного владыку, Пауэр незаметно скользила взглядом по пещере, ища слабые места, зацепки, пути к отступлению. Она была готова в любой миг взорваться насилием, но ждала своего часа. В этой суматохе никто не заметил, как ещё одна маленькая фигурка — Бильбо Бэггинс — отползла в тень, споткнулась о что-то круглое и металлическое и, не издав ни звука, свалилась в боковую расщелину, исчезнув из виду. Его хоббичья незаметность, над которой так часто посмеивались, в очередной раз спасла ему жизнь, подарив несколько драгоценных секунд, которые изменят ход всей истории. Но пока об этом не знал никто. В самый отчаянный момент, когда жирный гоблин уже потирал руки в предвкушении награды, а гномы сжимали кулаки в бессильной ярости, в пещере раздался громовой голос: — Ни с места! Все, включая гоблинов, вздрогнули и обернулись. На возвышении у входа в пещеру стоял Гэндальф. Его посох был поднят высоко, и от его наконечника исходил ослепительно белый свет, словно в пещеру упала крошечная звезда. Гоблины, чьи глаза привыкли к вечному мраку, завопили от боли, закрываясь лапами. — К оружию! — прогремел маг. — Берите то, что можете, и за мной! Воспользовавшись паникой и смятением, гномы подхватили свои отобранные мечи и топоры и ринулись за Гэндальфом, который уже бежал по шаткому навесному мосту, перекинутому через тёмную пропасть. Пауэр, которая всё это время притворялась мышкой, мгновенно преобразилась. Она не кинулась вперёд и не осталась сзади. С присущей ей хитрой расчётливостью она метнулась в самый центр бегущей шеренги гномов, втиснувшись между Торином и Балином. Бежать в середине было самой безопасной тактикой. Спереди Гэндальф расчищал путь магией и посохом, сзади гномы прикрывали тыл, отбиваясь от опомнившихся гоблинов. По бокам её защищали тела более крепких и лучше вооружённых спутников. Она бежала, пригнув голову, её босые ноги легко и бесшумно ступали по дребезжащим доскам, а по сторонам свистели неуклюже запущенные гоблинами копья и стрелы, которые впивались в щиты и доспехи гномов. Она не сражалась. Она использовала их как живой щит, с холодной практичной наглостью, сохраняя свои силы и свою главную тайну — кровавое оружие — про запас. Её цель была не помочь им, а выжить самой и продолжить свой путь к Одинокой Горе. А эти гномы и маг были на данный момент её лучшим билетом из этого подземного ада. Бегство по гоблинскому городу было сущим адом. Мосты качались и проваливались под ногами, с балок и из тёмных отверстий сыпались новые орды вредителей. Гномы, пыхтя и ругаясь на своём языке, отбивались, образуя вокруг мага и самих себя подвижное кольцо обороны. Пауэр, затесавшаяся в самую гущу, не тратила сил. Её глаза, привыкшие к полумраку, выискивали не противников, а путь. Она замечала шаткие опоры мостов и, проскакивая, успевала пнуть по ним ногой, обрушивая конструкцию на преследователей. Она сбрасывала в пропасть тяжёлые бочки, которые катились навстречу, используя хаос как своё оружие. Однажды гоблин, пронырнув сквозь строй гномов, бросился на неё с кривым ножом. Она даже не стала materialize своё оружие. Резким, отработанным в Ривенделле движением она увернулась от удара, поймала его руку и, используя его же инерцию, швырнула его через перила в чёрную бездну. Всё это заняло меньше двух секунд. Рядом стоявший гном только ахнул, но ей было уже не до него. Наконец, впереди показался просвет — узкая расщелина в скале, ведущая на поверхность. Гэндальф, освещая путь посохом, крикнул: «Вперёд! На выход!» Одни за другим гномы стали прыгать в расщелину, скрываясь в слабом утреннем свете. Пауэр, пропустив вперёд нескольких, чтобы не быть последней и не получить стрелу в спину, метнулась следом. Она выскочила на склон горы, залитый холодным солнцем, и сделала несколько шагов в сторону, отдаляясь от гномов, которые, запыхавшиеся и израненные, падали на траву. Она стояла, грудь её вздымалась, но не от усталости, а от адреналина. Она огляделась. Они были на свободе. Гоблины остались позади. Она повернулась к компании. Её взгляд был холодным и оценивающим. Они были ей больше не нужны. Но они знали путь. И у них всё ещё была еда. — Ну что, — проскрипела она, снова становясь той самой колючей, дикой тварью. — Куда дальше, бородачи? Когда последний гном выбрался из расщелины и все, тяжело дыша, начали приходить в себя, Торин с тревогой начал пересчитывать своих. Его лицо омрачилось. — Бэггинса нет, — мрачно произнёс он. — Он или погиб, или сбежал. В этот самый момент из-за камня, словно из-под земли, вынырнул Бильбо. Он был грязный, испуганный, но целый. Все ахнули от удивления и облегчения. Лишь зоркий взгляд Гэндальфа заметил быстрый, почти невидимый жест хоббита — как он сунул что-то маленькое и блестящее в карман своих жилетных штанов. — Бэггинс! — рявкнул Торин, и в его голосе звучали и злость, и странное облегчение. — Я же сказал тебе убираться домой! Почему ты вернулся? Бильбо, всё ещё бледный, выпрямился во весь свой небольшой рост. — Я… я подумал, — сказал он, и голос его дрожал, но был твёрдым. — У вас… у вас нет дома. А у меня есть. И я… я хочу помочь вам его вернуть. Эта простая, искренняя речь повисла в воздухе. Даже самые угрюмые гномы смотрели на хоббита с новым уважением. И тут тишину разорвало презрительное фырканье. Все головы повернулись к Пауэр. Она стояла в стороне, скрестив руки на груди, и её губы были искривлены в самой ядовитой усмешке. — Дом, — проскрипела она, и это слово прозвучало как ругательство. — Какая трогательная история. А пока вы все будете обниматься и плакать от умиления, за нами уже пол-города гоблинов идёт. Но её слова уже не имели значения. Впервые все: и гномы, и Гэндальф — действительно разглядели её. Не как мимолётную попутчицу, а как отдельную, крайне опасную загадку. Особенно внимателен был Гэндальф. Его проницательный взгляд скользнул по её лицу, по её позе, по тому, как она держалась — с грацией хищника и высокомерием изгоя. Он видел в ней не просто дикарку. Он видел бурю, примкнувшую к их и без того опасному походу. И в его мудрых глазах вспыхнул огонь одновременно тревоги и острого, неподдельного интереса. Вой варгов, леденящий душу, прокатился по склонам, и вскоре за ним послышался тяжёлый топот и злобные крики. Из-за поворота выскочил отряд орков-всадников на огромных волкоподобных тварях. И во главе их, на массивном белом варге, восседал сам Азог Осквернитель. Его лицо исказила торжествующая ухмылка при виде Торина. — Дубощит! — проревел он. — Наконец-то мы встретились! Гэндальф, отчаянно озираясь, указал на высокую сосну, росшую на краю скалистого выступа. — На дерево! Все на дерево! — скомандовал он. Гномы и хоббит, не раздумывая, бросились карабкаться по стволу, отчаянно цепляясь за сучья. Пауэр метнулась за ними, её ловкость позволяла ей взобраться одной из первых. Вскоре вся компания, включая мага, оказалась на раскачивающихся, хрупких ветвях, а внизу, у подножия, собралась стая варгов с всадниками. Азог, не слезая со своего зверя, с насмешкой смотрел на них. — Слезай, королёк! — рычал он. — Умри с честью! И вот, в этот момент напряжённой тишины, разорвавшейся лишь рычанием зверей, раздался чёткий, скрипучий голос Пауэр. — Эй! Урод! Все, включая Азога, невольно повернулись к ней. Она стояла на толстой ветке, отдельно от всех, и с холодным деловым выражением смотрела на предводителя орков. — Я не с ними, — заявила она, указывая пальцем на гномов. — Случайно тут оказалась. Отпустите меня, а сами деритесь сколько влезет. Мне до вашей драки дела нет. В воздухе повисло ошеломлённое молчание. Гномы смотрели на неё с таким изумлением и отвращением, будто она только что плюнула им в лица. Бильбо аж подпрыгнул от неожиданности. Даже Гэндальф, видавший виды, поднял брови. Это была не трусость. Это был чистый, беспринципный эгоизм, высказанный с такой наглой откровенностью, что она на мгновение парализовала всех. В мире эпических битв и благородных жертв её слова прозвучали как диссонанс абсолютно иной, дикой и практичной, реальности. Азог на секунду опешил, а затем разразился хриплым, издевательским смехом. — Слышали, бородачи? Ваша попутчица вас сдала! Пауэр же, не обращая внимания на их шок, стояла и ждала ответа, как делец на рынке, торгующийся за свою жизнь. Ей было плевать на их честь, их клятвы и их войну. Её интересовало только одно — её собственная шкура. Хриплый смех Азога оборвался так же внезапно, как и начался. Его свиноподобные глаза с холодной жестокостью обвели худую фигурку на дереве. — Хорошо, — прохрипел он. — Отпустим. Прямо в желудки моих воинов. Они голодны, а ты, девчонка, выглядишь… костлявой, но сочной закуской. Взрыв ярости в глазах Пауэр был почти физически ощутим. Её губы поднялись в беззвучном рыке, обнажив острые зубы. Переговоры провалились. Её попытались использовать как разменную монету, и теперь её жизнь снова стала ставкой. Но на этот раз ставкой в её собственной игре. — Ну попробуй, мразь! — выдохнула она, и в её голосе зазвенела знакомая по Ширу дерзость, но теперь смешанная со смертельной холодностью. Её руки метнулись вперёд. Не было никакого свечения, никакого хруста крови. Просто из воздуха перед её ладонями materialized два коротких тяжёлых дротика из чёрного матового вещества. Они появились и тут же с резким свистом устремились вниз. Раздались два глухих звука, похожих на удар топора по тыкве. Первый дротик вонзился прямо в горло орку, что сидел ближе всех к дереву. Второй — в глаз его варгу. Всадник и зверь рухнули на землю в предсмертных конвульсиях, не успев издать звука. Наступила секунда ошеломлённой тишины. Орки, только что готовые рваться в бой, застыли. Даже гномы на дереве перестали дышать. Они знали, что она опасна, но не представляли, насколько. Пауэр уже создавала следующую пару дротиков, её глаза метались, выбирая новые цели. Её лицо было искажено не страхом, а холодной расчётливой яростью. Она больше не была попутчицей, пытающейся сбежать. Она снова стала охотником. И стая у подножия дерева была её добычей. — Видишь? — проскрипела она, глядя на Азога. — Не такая уж я и лёгкая добыча. Хочешь ещё? Эффект неожиданности длился недолго. Вой варгов сменился яростным рёвом, и орки ринулись к дереву, вонзая когти и копья в ствол, пытаясь вскарабкаться или просто повалить его. Пауэр превратила своё укрытие в крепость. Она не стояла на месте. Перемещаясь по ветвям с кошачьей ловкостью, она осыпала нападающих градом смертоносных снарядов. Её оружие меняло форму с пугающей скоростью: вот это — острый шип, вонзающийся в щель между доспехами; вот — более тяжёлое копьё, сшибающее орка с седла; а вот — нечто вроде серпа на длинной цепи из того же чёрного вещества, которое она, раскрутив, забрасывала на варга, перерезая ему горло или лапы. Она работала молча, с сосредоточенной эффективностью паука, плетущего смертоносную паутину. Каждый бросок был точен. Каждый выстрел находил цель. Она не тратила силы на броски «в белое», предпочитая гарантированно выводить из строя одного врага, чем ранить троих. Гномы, оправившись от шока, тоже вступили в бой, сбрасывая вниз ветки и отбиваясь своими топорами. Но их взгляды всё чаще обращались к той худой фигурке, что метала смерть с верхних ветвей. В её движениях не было ни паники, ни гнева — лишь холодный, безошибочный расчёт. Азог, наблюдая, как его воины падают один за другим, зарычал от бешенства. Его план захватить Торина живым осложнился из-за этого непредвиденного фактора — дикой девчонки, превратившей дерево в смертоносный редут. — Сожгите их! — проревел он. — Сожгите дерево! Орки начали подносить к стволу смолистые факелы. Положение стало отчаянным. Пламя и дым поднимались вверх, заставляя всех откашливаться и отползать на самые тонкие, ненадёжные ветки. Пауэр, почувствовав жар, на мгновение прекратила обстрел. Её взгляд встретился с взглядом Гэндальфа. Маг что-то кричал, но в грохоте битвы его слова были неразборчивы. Она поняла одно: игра изменилась. Защищаться на дереве больше было нельзя. Нужно было либо сгореть, либо прыгать вниз, на копья и клыки. Оскалившись, она создала в каждой руке по короткому, похожему на тесак, лезвию. Её план был прост: когда дерево рухнет, она проложит себе путь через строй орков. О гномах и маге она больше не думала. Выжить любой ценой — вот её единственная цель. В тот миг, когда пламя уже лизало нижние ветви, а ствол с громким треском начал крениться в сторону пропасти, в небе раздался пронзительный, гордый клич. Гигантские тени накрыли их. С неба, словно живые грозовые тучи, спикировали Великие Орлы. Их мощные когти впились в ветви и тела падающих, выхватывая их из огня и из-под обломков рухнувшего дерева. Пауэр, уже готовая к отчаянному прыжку, ощутила, как её сдавили могучие когти, и её резко рвануло вверх. Воздух свистел у ушей, а внизу, стремительно удаляясь, пылало их недавнее укрытие и метались разъярённые орки. Орлы, не снижая скорости, понесли их над горами. Пауэр, придя в себя от шока, злобно оглядела своих «спасителей». Её первым импульсом было вырваться, но трезвый расчёт подсказывал, что падение с этой высоты будет последним. Она сидела, зажатая в орлиных лапах, и смотрела на проносящиеся внизу пики. Её лицо было мрачным. Её план снова рухнул. Она не пробилась сквозь орков, не сбежала. Её спасло какое-то пернатое чудо, о котором она даже не подозревала. Когда орлы стали плавно снижаться, чтобы высадить их на безопасный карниз, вожак стаи, гигантский орёл по имени Гваихир, обернул свою гордую голову и его пронзительный взгляд упал на Пауэр. — Храбро сражалась, Дитя Ветра, — прозвучал его голос прямо в её сознании, глубокий и полный одобрения. — Мало кто из Двуходящих способен так метать копья гнева. Пауэр, привыкшая к насмешкам, подозрению или страху, опешила. Похвала? От такого существа? Это было настолько неожиданно, что она не нашлась, что ответить. Она лишь сжала губы и отвернулась, но в её глазах на мгновение мелькнуло не привычное высокомерие, а что-то похожее на смущение. Орлы бережно опустили их на каменный выступ. Пауэр выскользнула из когтей и сразу же отскочила в сторону, занимая оборонительную позицию. Её снова окружали гномы, маг и хоббит. Но теперь они смотрели на неё иначе. Они видели, как она сражалась. Слышали слова орла. Она была для них уже не просто дикой попутчицей. Она была бойцом. Опасным, непредсказуемым, но бойцом. И в этом новом статусе таились как новые угрозы, так и новые возможности. На каменном выступе, залитом последними лучами заходящего солнца, воцарилась тяжёлая пауза. Гномы, отряхиваясь и перевязывая раны, украдкой поглядывали на Пауэр. Воздух буквально трещал от невысказанных вопросов. — Откуда у тебя это оружие? — первым не выдержал Глоин, указывая на её руки, на которых не было ни царапины. — Оно просто… появлялось из ничего! — И куда ты собралась одна в этих горах? — добавил Балин, его старый, мудрый взгляд изучал её с нескрываемым подозрением. — Не в ту же «деревушку», надеюсь? Пауэр лишь пожимала плечами, её лицо было каменной маской. — Мои дела — мои дела. А вы мне за спасение ещё должны, — буркнула она, но её обычная наглость звучала приглушённо. Похвала орла, кажется, всё же сбила её с толку. И тут Кили, обладавший самым острым зрением, воскликнул, указывая на восток: — Смотрите! Все обернулись. Вдали, за бескрайними хребтами, в лучах заката сияла одинокая, величественная вершина. Одинокая Гора. Эребор. По рядам гномов пронёсся сдержанный, благоговейный ропот. Они смотрели на свою утраченную родину с болью, надеждой и тоской. Но Гэндальф и Торин смотрели не на Гору. Их взгляды были прикованы к Пауэр. В тот миг, когда её глаза упали на сияющую вершину, в них вспыхнул такой огонь, такой жадный, безудержный блеск, что его невозможно было спутать ни с простым любопытством, ни даже с восхищением. Это был блеск одержимости. Блеск охотника, нашедшего свою добычу. Торин медленно повернулся к ней, его лицо стало суровым, как гранит. — Что тебе нужно у моей Горы, девушка? — его голос прозвучал тихо, но в нём слышалась сталь. — Ты смотрела на неё не как путник. Ты смотрела на неё как на свою цель. Гэндальф, прислонившись к посоху, внимательно наблюдал за ней. Он складывал в уме обрывки информации: её внезапное появление в горах, её невероятные способности, её яростное желание добраться до Востока, и теперь — этот голодный блеск в глазах при виде Эребора. — Да, — задумчиво произнёс маг. — Я начинаю понимать. Ты не просто бежишь от чего-то. Ты бежишь к чему-то. И это «что-то» скрыто в тех залах, не так ли? Пауэр встретила их взгляды, но на сей раз её обычная дерзость сменилась холодной, настороженной закрытостью. Её тайна была раскрыта. Игра стала опаснее. Теперь за ней следили не только враги, но и те, кого она считала временными попутчиками. Дорога к Аркенстону внезапно стала куда более тесной. Под пристальными, подозрительными взглядами Торина и Гэндальфа Пауэр поняла, что просто так от неё не отстанут. Её ум, всегда искавший самый простой и выгодный путь, мгновенно сработал. Она опустила глаза, сделав вид, что смущена, и пожала худыми плечами. — Ну… да, — пробормотала она, в её голосе появились нотки подобранной наспех, жадной наивности. — Вы же говорите, там золота… целые залы. Я подумала… почему бы не унести немного? Чтобы больше никогда не голодать. Чтобы жить… как королева. В своём доме. С едой. Она сказала это с такой подобранной жадностью, с таким расчётом на то, что они поверят в самый примитивный мотив, что это почти прозвучало убедительно. Она изобразила не алчного искателя приключений, а воришку-одиночку, ослеплённого блеском драгоценностей. Гномы, услышав это, фыркнули. Некоторые даже рассмеялись — нервно, с облегчением. — Золота? — хмыкнул Глоин. — Дракон там, девчонка! Смауг! Сожжёт тебя в пепел, прежде чем ты монетку поднимешь! — Глупая затея, — покачал головой Балин. — Лучше уж честным трудом зарабатывать. Их подозрения немного поутихли. Желание украсть золото у дракона казалось им безумным, но понятным. Это вписывалось в их картину мира — наивная, жадная и обречённая на провал авантюра. Но Гэндальф не сводил с неё своего проницательного взора. Его брови были нахмурены. Её объяснение было слишком… удобным. Слишком простым для существа, только что продемонстрировавшего такую смертоносную дисциплину и стратегическое мышление в бою. Воровать золото у дракона — это поступок отчаяния или глупости. А Пауэр в бою не выглядела ни глупой, ни отчаявшейся. Она выглядела… целеустремлённой. Торин тоже не выглядел полностью убеждённым. Он молча изучал её, его взгляд был тяжёлым. — Смотри, чтобы твоя жадность не погубила нас всех, — предупредил он сухо. — Дракон — не гоблины. От его огня тебя твои… фокусы не спасут. Пауэр лишь пожала плечами, делая вид, что не обратила внимания на его тон. Она отвела взгляд, глядя на удаляющуюся Гору. Ложь сработала. Она купила ей время. Они видели в ней теперь не загадочную угрозу, а глупую, алчную девчонку, что лезет на верную смерть. И это было именно то, что ей было нужно. Пока они считали её безрассудной воришкой, они не искали бы в её действиях другого, куда более опасного умысла. Она снова была в тени. И её цель — сияющий камень, что лежал в самом сердце той Горы, — была теперь как никогда близка. Не дожидаясь дальнейших расспросов или попыток остановить её, Пауэр резко развернулась. Её прощание было столь же грубым и небрежным, как и всё её поведение. — Ладно, болтать тут с вами целый день, — бросила она через плечо, даже не глядя на них. — Удачи с вашим драконом. Не помрите все. И, не добавив больше ни слова, она рванула с места. Её худое тело растворилось среди скал и насыпей с такой скоростью, что казалось, будто её и не было. Она не побежала по тропе, что вилась вниз, а выбрала самый прямой, опасный и безлюдный маршрут — прямо на восток, к тёмной, зловещей полосе на горизонте. К Лихолесью. Гномы смотрели ей вслед в полном недоумении. — И поди же ты… — пробормотал Оин. — Совсем крыша поехала у этой человеческой девчонки. — Одной в Лихолесье? — покачал головой Двалин. — Это верная смерть. Там твари и пострашнее гоблинов водятся. Но Гэндальф и Торин молчали. Маг смотрел на исчезающую вдали точку с глубокой задумчивостью, а потом перевёл взгляд на Торина. — Глупая воришка, говоришь? — тихо произнёс он. — Глупая воришка не выбрала бы самый короткий и опасный путь. Она бежит к Горе, Торин. И бежит так, будто знает, что мы идём следом, и хочет опередить нас. Торин хмуро кивнул, его лицо было мрачным. — Что бы она ни искала, это не просто золото. Будем настороже. А Пауэр, уже добежав до первых, корявых и покрытых мхом деревьев Лихолесья, замедлила шаг. Воздух здесь был тяжёлым, пах гнилью и старой магией. Но она не чувствовала страха. Только знакомое, колючее возбуждение охотника. Она была на своей территории — в дикости, в опасности, в тени. Она обогнала их. И теперь у неё была фора. Ей нужно было лишь пройти через этот лес и первой найти потайную дверь. Всё остальное было делом техники. И кровавой решимости. Пока компания Торина, спасаясь от орков, натыкалась на таинственный дом Беорна-оборотня и проходила через его испытания, Пауэр уже глубоко пробиралась в чащу Лихолесья. Она шла по той же тропе, что и они позже, но её одиночество делало путь иным — более тихим, более зловещим. Сначала она двигалась с привычной скоростью и осторожностью, её чувства были насторожены, как у дикого зверя. Но чем дальше она углублялась в лес, тем сильнее становилось странное, давящее ощущение. Воздух был не просто спёртым — он был тяжёлым. Деревья, покрытые странными бледными грибами, словно наблюдали за ней, их переплетённые ветви образовывали плотный полог, почти не пропускавший солнечного света. Сначала это было лёгкое покалывание в висках. Потом — нарастающая тупая головная боль. Вскоре к ней добавилось головокружение. Земля под ногами казалась зыбкой, стволы деревьев начинали плыть перед глазами. Она споткнулась о корень, чего с ней не случалось уже много лет. Пауэр остановилась, прислонившись к склизкому стволу, и попыталась отдышаться. Её сердце колотилось неровно, во рту был противный, металлический привкус. Это было не похоже на усталость или голод. Это было отравление. Отравление самой атмосферой этого проклятого места. Она с силой тряхнула головой, пытаясь стряхнуть наваждение. Её взгляд упал на бледные грибы, обильно покрывавшие всё вокруг. Они источали едва уловимый, сладковатый и тошнотворный запах. Они, поняла она. Это они отравляют воздух. Но тропа была единственным ориентиром в этом зелёном лабиринте. Свернуть с неё означало заблудиться наверняка. Стиснув зубы, она попыталась идти дальше, но её ноги стали ватными, а сознание заволакивал густой, липкий туман. Лес, всегда бывший для неё союзником, теперь превращался в гигантскую, враждебную ловушку, которая медленно, но верно душила её своей ядовитой магией. Она была сильной, быстрой, смертоносной. Но против незримого яда, что витал в самом воздухе, её кровавые клинки были бессильны. Сознание вернулось к Пауэр обрывками. Первым ощущением была духота. Невыносимая, плотная духота, будто её лицо закутали в толстый, липкий войлок. Она попыталась дёрнуться, но её тело было сковано тугими, упругими нитями, сдавливающими каждую мышцу. Она открыла глаза и увидела лишь мутную белизну. Медленно её зрение сфокусировалось. Она была завёрнута. Завёрнута в толстый, грубый кокон из липкой паутины, свисающий с низкой ветки исполинского дерева. Сквозь полупрозрачные слои она смутно различала окружающий лес — тот самый, что отравил её. Ярость, всегда дремавшая где-то близко, вспыхнула с новой силой, отгоняя остатки головокружения. Её поймали. Как какого-то беспомощного мотылька! Унижение было острее страха. Она попыталась пошевелить руками, чтобы materialize лезвие, но нити сковывали её намертво, прижимая руки к бокам. Она извивалась, как червь, её рычание глухо отдавалось в тесном коконе. Это не работало. Тогда она стала прислушиваться. Сквозь шум в собственной голове она уловила знакомые звуки. Приглушённые ругательства, бормотание, попытки борьбы. Неподалёку висели другие коконы. И из них доносились голоса гномов. Значит, эти болваны тоже угодили в ловушку. Мысль, что они видят её в таком беспомощном состоянии, злила её ещё сильнее. И тут она их услышала. Тихие, шелестящие шаги множества ног по сухим листьям. Щёлкающие, булькающие звуки, похожие на речь, но исходящие не из человеческих глоток. И запах — старый, пыльный, отвратительный. Пауки. Они приближались. Она чувствовала, как её кокон слегка качнулся от прикосновения чего-то мохнатого и отвратительного. Её сердце заколотилось, но не от страха, а от чистой, неразбавленной ненависти. Она не была добычей. Она была хищником, попавшим в капкан. Она замерла, экономя кислород, её ум лихорадочно работал. Она не могла создать большое оружие. Но что, если… что-то маленькое? Острое. Прямо в ладони. Закрыв глаза, она сосредоточилась. Иголка. Просто иголка. Острая, как бритва. Она почувствовала знакомое шевеление в крови, сконцентрированное в центре её правой ладони. Маленькая, почти невесомая точка давления. Это было ничто. Но это было начало. Это был её шанс. И она была готова ухватиться за него, даже если ей придётся разорвать себе ладонь, чтобы выбраться из этого липкого гроба. С хриплым рыком, больше похожим на звук, который издаёт рвущаяся ткань, Пауэр вырвалась из кокона. Она не разрезала паутину — она разорвала её изнутри, оставив на липких нитях клочья своей рубахи и капли тёмной крови из порезанной ладони, где moments ago materialized заточенный осколок её воли. Она вывалилась на землю, едва удержав равновесие, её грудь вздымалась, а в глазах бушевала буря ярости и отвращения. — Эй! Девчонка! Помоги нам! — просил один из гномов, безнадёжно дёргаясь в своём коконе. — Выручай! — кричал другой. Пауэр лишь бросила на них один уничтожающий взгляд, полный презрения. — Вырывайтесь сами, увальни, — прошипела она и, не оглядываясь, рванула в чащу, оставляя их на произвол судьбы и приближающихся пауков. Она бежала, не разбирая дороги, её единственной мыслью было убраться подальше от этого места, от этого леса, от этих неудачников. Она не была их спасителем. Она была выживальщиком. И она выжила. А они… с ними разберётся тот самый незаметный хоббит. Она слышала, как позади началась возня, крики, звон оружия — Бильбо, используя своё кольцо и Кинжал-Жало, принялся вызволять гномов и отвлекать чудовищ. Пауэр уже почти почувствовала вкус свободы, когда лес вокруг внезапно ожил по-новому. С ветвей бесшумно спустились десятки высоких, светловолосых воинов в зелёных и коричневых одеждах. Эльфы Лихолесья. Их луки были натянуты, а копья направлены на кучку гномов, которую Бильбо едва успел освободить. Пауэр замерла в тени огромного корня, её тело снова напряглось, как пружина. Она наблюдала, как эльфы с холодной, отточенной эффективностью окружают и обезоруживают гномов. Торин, что-то яростно крича, был скручен первым. Она была свободна. Она могла просто уйти. Но… эльфы. Они были другой породой, нежели те, что в Ривенделле. Более дикие, более суровые. И они контролировали этот лес. Они знали его тропы. Идея пробиваться через Лихолесье одной, с каждым шагом рискуя снова поддаться ядовитому наваждению или угодить в новую засаду, внезапно показалась ей глупой. Эти эльфы же шли куда-то. У них была крепость. Укрытие. Еда. Старый, как мир, инстинкт выживания перевесил её гордость. Она не стала нападать. Она не стала убегать. Она сделала шаг из тени, подняв пустые руки в жесте, который должен был означать «я не воюю». Её лицо было каменной маской. — Эй, — коротко бросила она предводителю эльфов. — Возьмите и меня. Я с ними. — Она кивнула в сторону гномов. Это была ложь, но самая практичная ложь из всех возможных. Попасть в их чертоги пленником было сейчас лучше, чем остаться на свободе в этом зелёном аду. Зал короля Трандуила в пещерах Лихолесья был прекрасен, как сон, и так же холоден. Свет, исходивший от самих стен, отбрасывал длинные тени и подчёркивал надменные, отрешённые лица эльфов-стражей. В центре, на троне из живых корней, восседал сам владыка. Его взгляд, полный холодного любопытства, скользнул по связанным гномам и остановился на Торине. — Итак, «король под Горой», — начал Трандуил, и его голос, мелодичный и острый, как лезвие, звенел в тишине. — Что привело тебя и твою… разношёрстную компанию в мои владения? Искать приключений? Или, быть может, наживы? Он вёл себя с Торином с такой снисходительной презрительностью, что гномы рычали от бессильной ярости, а сам Торин, сжав кулаки, отвечал односложно и сдержанно, скрывая истинную цель своего похода. И тут взгляд Трандуила упал на Пауэр, которая стояла чуть в стороне, её поза выражала скорее скуку, чем страх. — А это что за диковинка? — произнёс он. — Не гном, не человек… в лохмотьях, пахнет лесом и… кровью. Ты с ними? Пауэр пожала плечами. — Случайно. В этот момент гномы не выдержали. Вся их накопленная злость на неё вырвалась наружу. — Случайно! — передразнил её Глоин, багровея. — Она нас с пауками оставила! Выручила бы — может, и не попались бы мы твоим стрелкам! — Кинула нас, как ненужный хлам! — поддержал Дори. — А теперь ещё и примазалась! — Ни капли чести! — выдохнул Балин, смотря на неё с горьким разочарованием. Их слова висели в воздухе, обвинительные и полные обиды. Они видели, как она сражалась с орками. Они знали, на что она способна. И её отступление в самый критический момент они восприняли не как прагматизм, а как самое низкое предательство. Пауэр выслушала их, не меняясь в лице. Их «честь» и «долг» были для неё пустым звуком. Она выжила. Они — нет. В её мире это был единственный критерий. — Я вас не просила меня спасать, — холодно бросила она в ответ на их упрёки. — И вам не обещала. Трандуил наблюдал за этой перепалкой с лёгкой, насмешливой улыбкой. Ему было интересно. Перед ним был не просто отряд гномов. Перед ним была миниатюра всего мира за стенами его леса — мир предательства, гнева и дикого, безжалостного эгоизма. И Пауэр, это существо без племени и чести, была, пожалуй, самым честным из них всех. Она даже не пыталась скрыть свою сущность. Когда перепалка между гномами утихла, и Трандуил снова обратил на неё свой проницательный взгляд, Пауэр поняла, что пора действовать. Сидеть в эльфийских подземельях в компании обиженных гномов не входило в её планы. Она сделала шаг вперёд, её поза была всё такой же напряжённой, но голос прозвучал нарочито прямо. — Мне тут делать нечего, — заявила она, глядя на короля эльфов. — Отпусти меня. Я держу путь в Дейл. Она снова солгала. Но на этот раз ложь была куда более изощрённой и правдоподобной. Дейл — город людей у подножия Одинокой Горы. Кому, как не безродной бродяге, искать удачи в восстанавливающемся городе? Это звучало логично. Это объясняло её присутствие в этих краях и её одиночество. Трандуил склонил голову набок, его длинные пальцы постукивали по подлокотнику трона. — В Дейл? — переспросил он, и в его глазах мелькнула тень скептицизма. — Город лишь начинает подниматься из руин. Чем может заняться там такая… яркая особа, как ты? — Найду чем, — отрезала Пауэр, не вдаваясь в подробности. — Я сильная. Быстрая. Мне везде найдется работа. Охрана, охота… воровство, — она добавила последнее с такой откровенной наглостью, что это прозвучало почти как шутка, но эльфы не улыбнулись. Её прямота, как всегда, сработала как дымовая завеса. Притворяясь простой искательницей приключений с сомнительной репутацией, она скрывала свою истинную, куда более опасную цель. Кто будет подозревать, что эта грубая девчонка метит не в город у подножия Горы, а в самое её сердце? Трандуил изучал её несколько долгих секунд. Он видел силу в её глазах, дикость в позе. Её история была правдоподобна, но… неполна. — Возможно, — сказал он наконец, его голос не выдавал никаких эмоций. — Но Лихолесье — не место для одиноких путников. Даже для таких… способных. Ты останешься нашим гостем. Пока мы не решим, что делать с тобой и твоими… попутчиками. Он сделал жест, и несколько стражей приблизились к ней. Пауэр замерла, оценивая шансы. Их было слишком много. Атаковать означало снова оказаться в камере, но на этот раз под куда более строгим присмотром. Стиснув зубы, она позволила эльфам окружить себя. Её план с треском провалился. Она снова была в ловушке. Но теперь — в самой роскошной и неприступной тюрьме из всех, что она видела. И её единственным утешением было то, что гномы, эти болтливые бородачи, были заперты вместе с ней. А значит, если им удастся сбежать, у неё будет готовый план побега. Оставалось только ждать и не дать эльфам разгадать её настоящую тайну. Эльфы проводили Пауэр не в сырую камеру, а в небольшие, но удивительно elegant покои. Комната была вырезана в самой скале, но светилась мягким светом, исходящим от стен, а вместо окон в потолке были проделаны узкие шахты, впускавшие свежий ночной воздух. Здесь была низкая кровать с мягкими покрывалами, кувшин с водой и даже фрукты на серебряном блюде. Но прежде чем оставить её, двое стражей провели обыск. Их движения были быстрыми и профессиональными. Они ощупали её лохмотья, проверили, не спрятано ли что-то в волосах, заставили разжать кулаки. Они искали оружие. Ножи, клинки, отравленные иглы — всё, что можно было пронести с собой. Их поиски, разумеется, ничего не дали. Они отступили, их невозмутимые лица выражали лёгкое недоумение. Она была чиста. И тут Пауэр не выдержала. Уголок её рта дёрнулся, а затем она рассмеялась. Это был не её обычный каркающий хохот, а тихий, едкий, полный глубочайшего презрения смешок. Она смотрела на эльфов, этих прекрасных, бессмертных существ с их сияющими мечами и луками, и смеялась над их наивностью. Стражи обменялись краткими взглядами. В их глазах читалось то самое недоумение, которого она и добивалась. — Над чем смеётся дитя людей? — спросил один из них, его голос был вежливым, но холодным. Пауэр перевела взгляд на него, её смех стих, но ядовитая улыбка осталась. — Ищете ножики? — проскрипела она. — Милые. Вы вообще не понимаете, как я выжила в вашем лесу. Без ваших луков. Без ваших клинков. Без ничего. Она подняла свою руку, повертела перед ними своими тонкими, покрытыми царапинами и синяками пальцами. — Вот моё оружие. И оно всегда со мной. Его нельзя отнять. Его нельзя найти. Его можно только… пережить. С этими словами она развернулась и уселась на кровать, демонстративно отвернувшись от них. Эльфы ещё мгновение постояли в молчании, а затем бесшумно вышли, заперев дверь. Они не нашли у неё оружия. Но они ушли с неприятным осадком. Они были бессмертны, сильны и мудры, но эта дикая, худая девчонка, запертая в их же чертогах, только что дала им понять, что они имеют дело с чем-то, что не укладывается в их древние, упорядоченные представления о мире. Она выжила не несмотря на отсутствие оружия. Она выжила потому, что её оружие было частью её самой. И эта мысль была одновременно отталкивающей и пугающе fascinating. *** Трандуил, Владыка Лихолесья, сидел в своих покоях, погружённый в размышления. Отчёт стражей об их новой пленнице занимал его мысли. Они описали её дикость, её наглость, её странное, внутреннее оружие, которое невозможно было отнять. И этот её смех. Он не был оскорблён. Он был… заинтригован. За тысячелетия своей жизни он видел множество людей — храбрых, жадных, мудрых, глупых. Но это создание было иным. В ней не было ни благородства, ни показной низости. Было лишь голое, нефильтрованное стремление к существованию, обёрнутое в колючую проволоку выстраданного недоверия. Он поднялся и бесшумно направился к её покоям. Дверь была заперта, но для него это не было преградой. Он просто… вошёл, его появление было столь же тихим, как падение листа. Пауэр сидела на кровати, скрестив ноги, и доедала яблоко с подноса. Увидев его, она не вздрогнула. Лишь замедлила движение и уставилась на него своими янтарными кошачьими глазами, полными готовности к обороне. — Трандуил, — произнесла она, не как титул, а как констатацию факта. Её голос был ровным, без тени подобострастия. — Дитя Ветра, — ответил он, используя то же имя, что дал ей Гваихир. Его взгляд скользнул по её лицу, по позе, по царапинам на руках. — Ты — загадка. Шторм, запертый в бутылке моих чертогов. — Отпусти бутылку, и шторм уйдёт, — парировала она, откусывая ещё кусок яблока. — Возможно, — он сделал несколько шагов по комнате, его длинные пальцы скользнули по прохладной поверхности каменной стены. — Но куда? В Дейл? — Он повернулся к ней, и в его глазах вспыхнул острый, проникающий свет. — Я не верю в эту ложь. Так же, как не верю, что гномы пришли сюда просто погулять. Пауэр перестала жевать. Она молча смотрела на него, оценивая. — Ты ищешь что-то, — продолжал Трандуил, его голос стал тише, но от этого только весомее. — Что-то, что, по твоему мнению, даст тебе силу. Безопасность. Но сокровища Одинокой Горы несут лишь раздор и смерть. Даже дракон — лишь часть проклятия, что лежит на них. Он подошёл ближе и остановился в двух шагах от неё. Он не пытался запугать. Он просто констатировал. — Твой путь ведёт в никуда, дитя. Ты бежишь от прошлого, но выбираешь будущее, которое уничтожит тебя. Пауэр отложила недоеденное яблоко. Её лицо было каменным, но в глубине глаз что-то шевельнулось. Страх? Гнев? Признание? — Мне нечего терять, — наконец выдохнула она. — А у вас… у всех у вас… есть что-то. Дом. Народ. Честь. У меня ничего этого нет. Только этот путь. Трандуил смотрел на неё, и в его бессмертном сердце, привыкшем к вечным кругам истории, шевельнулась тень печали. Он видел не врага. Он видел заблудшую душу, которую её же собственная ярость ведёт к самоуничтожению. — Тогда оставайся, — сказал он мягко. — Останься и посмотри, к чему приведёт твой путь гномов. Узнай цену сокровищам, за которые они так рвутся. Возможно, тогда ты поймёшь. Он развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился, оставив её одну с недоеденным яблоком и тяжёлыми мыслями. Он не стал её запирать сильнее. Он предложил ей выбор — остаться и увидеть крах её мечты своими глазами. И это было куда более надёжной тюрьмой, чем любые засовы. Дверь закрылась за Трандуилом, и в комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь её собственным дыханием. Пауэр сидела неподвижно, уставившись в пустоту. Слова эльфийского короля висели в воздухе, тяжёлые и неудобные, как чужая одежда. И тут в её сознании, обычно занятом лишь планами, инстинктами и яростью, возник единственный, пронзительный вопрос, который она сама от себя не ожидала: Зачем? Зачем ему всё это? Зачем приходить? Зачем говорить всё это ей? Она была для него ничем. Пылью. Случайной дикаркой, попавшей в его сети вместе с гномами. Он мог бы просто запереть её и забыть, как она сама поступила бы на его месте. Но он пришёл. Он назвал её «Дитя Ветра». Он видел сквозь её ложь о Дейле. Он говорил о её пути, о её прошлом, о… самоуничтожении. Это не было допросом. Не было угрозой. Это было… предупреждение. Искреннее, отстранённое, как предупреждение о надвигающейся буре. Зачем ему меня предупреждать? Она не понимала этой логики. В её мире сила использовалась для того, чтобы брать, подчинять, уничтожать. Или игнорировать. А он… он тратил свою силу, свою мудрость, своё время на то, чтобы попытаться… что? Спасти её? От неё же самой? Это было абсурдно. Это не укладывалось ни в одну из известных ей схем поведения. Она сжала кулаки, чувствуя, как знакомое раздражение поднимается в ней, смывая зарождающиеся сомнения. Он, со своим бессмертием и своими чертогами, ничего не понимал. Он не знал, каково это — быть никем. Не знать, откуда ты родом. Просыпаться от холода и голода. Драться за каждый кусок. Его «предупреждение» было роскошью, которую она не могла себе позволить. Ей нужен был Аркенстон. Ей нужна была сила, чтобы больше никогда не быть уязвимой. И всё же… этот вопрос, как заноза, засел в её мозгу. Зачем? Он преследовал её, пока она сидела в своей красивой клетке, глядя на сияющие стены, которые были одновременно и укрытием, и тюрьмой. Впервые её ярость столкнулась не с прямой угрозой, а с чем-то, что она не могла ни понять, ни проигнорировать — с бескорыстной, странной… заботой. И это злило её больше всего. Три дня Пауэр провела в своих покоях, как хищник в клетке. Она не прикасалась к еде, лишь пила воду. Её мысли были тяжёлым, беспокойным вихрем, в центре которого стоял один и тот же вопрос: «Зачем?». Он не давал ей покоя, подтачивая её уверенность, как вода камень. На рассвете четвёртого дня она встала. Её лицо было бледным от бессонницы, но в глазах горел знакомый огонь — не ярости, а решимости. Она подошла к двери и, не пытаясь её открыть, просто сказала стражнику за ней: — Отведи меня к нему. К Трандуилу. Её привели в тот же зал, где он восседал на своём троне из корней. Он смотрел на неё, не выражая ни удивления, ни нетерпения. Пауэр остановилась перед ним, её худая фигурка казалась ещё меньше в этом огромном зале. — Я всё обдумала, — заявила она, её голос был хриплым, но твёрдым. — Ты предлагал мне остаться и посмотреть. Я не хочу смотреть. Я хочу идти. Она сделала паузу, глотая воздух, и выдохнула то, что далось ей труднее всего: — Ты был прав. Насчёт… многого. Но это мой путь. И моя судьба. Я её выбираю. Отпусти меня. Она не просила. Она констатировала. Она приняла его предупреждение, услышала его, но отвергла. Она выбрала риск, боль и возможную гибель, но на своих условиях. Она больше не была жертвой обстоятельств, которую гонят голод и страх. Теперь у неё был выбор. И она выбрала Гору. Трандуил смотрел на неё долгим, проницательным взглядом. Он видел не просто упрямство. Он видел осознанный шаг. Она прошла через сомнения и вышла из них с новой, пусть и опасной, определённостью. — Хорошо, — наконец произнёс он. Его голос был лишён осуждения. — Ты сделала свой выбор. Я не стану тебя удерживать. Он сделал едва заметный жест рукой. — Её вещи. И проведите её к границе леса, — приказал он страже. Пауэр кивнула, коротко и резко. Ни слова благодарности. Ни сомнений. Она развернулась и пошла за стражей, не оглядываясь. Трандуил смотрел ей вслед, и в его глазах была та самая, древняя печаль. Он дал ей шанс. Она его отвергла. Теперь он отпускал бурю в мир, зная, что она несёт с собой собственное разрушение. Но в этот раз буря уходила не слепой, а смутно осознающей свою мощь и свою трагедию. И в этом был крошечный, горький плод его усилий.