Арка 4. Мечта

Выйдя из зловещей тени Лихолесья, Пауэр вдохнула полной грудью. Воздух здесь был другим – холодным, влажным, пахшим рыбой, дымом и людьми. Перед ней, на берегу Долгого Озера, раскинулся Озёрный Город – Эсгарот. Он был не похож ни на что виденное ею прежде. Ни уютные норы Шира, ни каменные громады Бри или Ривенделла, ни дикие чащи Лихолесья. Город стоял на сваях, его деревянные постройки теснились друг к другу, соединённые шаткими мостками. Вода плескалась под дощатыми настилами, а в воздухе стоял гомон голосов, скрип удочек и запах жареной рыбы. Пауэр замерла на краю причала, её дикая натура насторожилась. Здесь было слишком много людей. Слишком шумно. Слишком тесно. Каждый взгляд, брошенный в её сторону, заставлял её внутренне сжиматься. Она была чужая. Грязная, в лохмотьях, с диким взглядом. На неё показывали пальцами, шёпотом переговаривались. Но под маской отчуждения её ум уже работал. Она видела рынок, где торговали рыбой и товарами. Видела кабаки, откуда доносился хриплый смех. Видела стражу, лениво прохаживающуюся по набережной. Еда. Кров. Информация. Её план был прост. Она не собиралась задерживаться здесь надолго. Озёрный Город был лишь ступенькой, последним плацдармом перед решающим броском к Одинокой Горе. Ей нужно было восстановить силы, раздобыть припасов и, самое главное, узнать всё, что можно, о Горе, о драконе и о тех самых гномах, которые, должно быть, уже где-то рядом. Она шла по скрипящим доскам мостков, её босые ноги бесшумно ступали по влажному дереву. Её глаза, привыкшие выискивать опасность и возможности, сканировали округу. Она искала слабое место. Одинокого рыбака, с которым можно «договориться». Пожилого торговца, который знает старые истории. Тёмный, никому не нужный угол на чердаке, где можно переночевать. Она снова была в своей стихии – в серой зоне между законом и выживанием. Озёрный Город был новым уровнем в её игре, и она была готова к нему. Её цель сияла на горизонте, и ничто: ни люди, ни дракон, ни даже предупреждение эльфийского короля – не могло её остановить. Пауэр не стала искушать судьбу в людных тавернах. Её инстинкты вели её к окраинам, к забытым богами и мэром уголкам города, где запах гниющих рыбных отходов смешивался с запахом бедности и отчаяния. Она нашла то, что искала – полуразвалившийся сарай на самых задних сваях, частично затопленный водой. Дыра в крыше служила окном, а груда старых сетей – подобием кровати. Это было её новое логово. Еда добывалась старыми проверенными методами. Ночью она, как тень, пробиралась к рыбным лавкам и бесшумно выуживала пару самых жирных рыб, оставленных на ночь. Днём она могла стащить лепёшку с прилавка невнимательного пекаря, пока тот отворачивался. Она ела быстро, жадно, всегда настороже, прячась в своём убежище. Но главной её добычей была не еда. Её добычей были слухи. Она научилась растворяться в толпе у рынка, прижимаясь к стенам кабаков, притворяясь невидимой. И она слушала. Сначала люди говорили лишь о своих делах – об улове, о ценах, о погоде. Но потом, по мере того как слухи о компании гномов, прошедших через Лихолесье, достигли города, темы разговоров изменились. «…слышал, старый Бард того и гляди швырнёт их в озеро, если они появятся…» «…говорят, они к Горе пробираются, к дракону… безумцы!» «…а Мастер города уж точно не обрадуется, если они начнут будить змея… наши-то торговые пути что будут?» Имя «Бард» повторялось часто, и всегда с оттенком уважения и страха. Лучник. Потомок Жиронда. Человек, что не боится говорить праву в глаза Мастеру. Пауэр так же узнала и о самом Мастере – жадном, трусливом правителе, чьи интересы ограничивались его собственным брюхом и кошельком. Она складывала информацию, как пазл. Город был разделён. Бард и его сторонники видели в гномах угрозу. Мастер, возможно, видел в них возможность наживы, но слишком боялся гнева дракона. И самое главное – все здесь боялись. Боялись дракона. Боялись, что его сон будет потревожен. Для Пауэр это было ценной информацией. Страх – это слабость. А слабостью можно пользоваться. Однажды вечером, крадучись по тёмным мосткам, она увидела его. Высокого, угрюмого человека с луком за спиной, который в одиночестве смотрел на тёмный силуэт Одинокой Горы. Бард. Он стоял, словно сам был частью этой мрачной легенды, живым напоминанием о прошлой битве и грядущей угрозе. Пауэр затаилась в тени, наблюдая. Он был не таким, как все. В нём не было суеты или страха. Была лишь тяжёлая, как свинец, решимость. Она улыбнулась про себя, оскалив зубы. Игра становилась интереснее. В городе был кто-то, кто мог стать либо серьёзным препятствием, либо… неожиданным союзником. Пока она не решила, что выгоднее. Но время для выбора приближалось. Чёрный след дыма, поднимающийся с Горы, видели все. Гномы были уже близко. Значит, и её час пробил. Встреча была назначена в самом заброшенном уголке порта, где сквозь прогнившие доски свистел ветер, а единственным светом были отблески луны на чёрной воде. Бард пришёл по её таинственному зову, его рука лежала на рукояти ножа. Он ожидал засады, шпиона Мастера, чего угодно, но не того, что увидел. Из тени вышла худая, дикая девчонка в лохмотьях. Но её глаза горели в темноте не страхом, а холодным расчётом. – Ты Бард, – заявила она, не как вопрос. – А ты кто? – его голос был низким и настороженным. В ответ Пауэр не стала тратить слова. Она подняла руку, и на её ладони, будто из ничего, materialized короткое, отточенное копьё из тёмного, почти невидимого в ночи вещества. Оно не сверкало, а, казалось, поглощало свет. Она метнула его в старую, сгнившую мачту неподалёку. Дротик вонзился в дерево с глухим стуком и тут же рассыпался, оставив после себя лишь небольшую дыру и запах озона. – Не важно, как меня зовут, – проскрипела она. – Я та, кто убьёт дракона. Бард, человек, видавший многое, отступил на шаг. Его глаза расширились от изумления. – Что это за колдовство?.. – Не колдовство. Оружие, – отрезала она. – Я проберусь в Гору. И когда дракон поднимется, я выколю ему глаз. Она подошла ближе, её взгляд был тяжёлым и неумолимым. – Но если мне не повезёт… если он вырвется… ты должен быть готов. Твоя чёрная стрела. На той башне, с баллистой. Ты должен застрелить его. Это – твоя работа. Она сделала паузу, давая ему осознать масштаб её безумия и её требований. – А когда у нас получится… когда я стану новой королевой под Горой… – её губы растянулись в ухмылке, лишённой веселья, – я приму твой народ. Дам вам кров, еду и защиту. Вы больше не будете ютиться на этих хлипких сваях. Бард смотрел на неё, пытаясь понять, безумна ли она, или это самый хладнокровный стратег, которого он встречал. Она предлагала ему сделку с дьяволом. Она брала на себя самый большой риск – проникнуть в логово дракона. А он должен был стать её подстраховкой. И наградой за успех было бы спасение его города. – Почему я должен тебе верить? – спросил он, его голос был хриплым. – Потому что у тебя нет выбора, – парировала Пауэр. – Твой Мастер – трус. Твой город обречён, рано или поздно дракон проснётся. Я – единственный шанс, который у тебя есть. Шанс на победу. Или на достойную смерть. Она развернулась, чтобы уйти, но бросила через плечо: – Думай быстро, лучник. Скоро гномы начнут стучать в дверь. И тогда игра начнётся. И она исчезла во тьме, оставив Барда одного с тяжёлым выбором и с видением будущего, где власть над Горой принадлежала не гномам и не дракону, а этой загадочной, смертоносной дикарке. Бард стоял неподвижно, глядя в ту сторону, где исчезла худая фигурка. В ушах у него ещё звенел её скрипучий голос, а перед глазами стояло видение тёмного копья, materialized из ничего. Колдовство или нет, но это была сила. Реальная, осязаемая сила, в отличие от пустых обещаний Мастера и растущего отчаяния его народа. Его взгляд скользнул по силуэту Озёрного Города. Он видел не просто дома на сваях. Он видел прогнившие балки, которые вот-вот рухнут. Видел страх в глазах рыбаков, которые боялись выходить на озеро в непогоду. Видел, как его дети растут в тени вечной угрозы с Горы. У него не было выбора. Она была права. Мастер никогда не рискнёт. Город медленно умирал, и пробуждение Смауга стало бы лишь финальным аккордом этой затянувшейся агонии. Эта дикарка, с её безумным планом и нечеловеческой силой, была единственным лучом в кромешной тьме. Её предложение было дерзкой авантюрой, но оно было действием. А Бард уже давно устал от бездействия. Он медленно кивнул самому себе, его челюсть напряглась. Решение было принято. Он будет её подстраховкой. Он подготовит баллисту и свою родовую Чёрную Стрелу. Он будет ждать её сигнала – или рева выползшего из Горы дракона. А Пауэр, тем временем, уже покинула хлипкие мостки Эсгарота. Она шла по безлюдному берегу, её босые ноги оставляли следы на влажном песке. Ветер трепал её выгоревшие волосы, а в груди бушевала знакомая смесь ярости и anticipation. Она сделала свой ход. Теперь на кону была не только её жизнь, но и судьба целого города. Эта мысль не пугала её. Наоборот, она придавала её цели новый, грандиозный масштаб. Она шла не просто украсть камень. Она шла, чтобы свергнуть дракона и стать королевой. И первый шаг к трону был сделан. Сделка с лучником была не просьбой о помощи. Это был первый указ будущей правительницы. Она не оглядывалась на огни города. Её взгляд был устремлён вперёд, на тёмный величественный конус Одинокой Горы. В её сердце, лишённом страха и сомнений, горел лишь один огонь – огонь предвкушения решающей битвы. Когда потрёпанная, но не сломленная компания Торина предстала перед воротами Озёрного Города, их встретили не с распростёртыми объятиями, а с натянутыми луками и подозрительными взглядами. Весть об их побеге из чертогов Трандуила и стычке с орками уже облетела окрестности. Гномы, пытаясь заручиться поддержкой, наперебой расхваливали Барду будущие блага, которые обрушатся на Эсгарот, когда Эребор будет отвоёван. Они говорили о реках золота, о восстановлении былой славы Дейла, о союзе и процветании. Но Бард стоял непоколебимо. Его лицо было суровым. – Ваши обещания – лишь ветер, – холодно парировал он. – Я видел, к чему приводят сокровища Горы. К драконьему огню и руинам. Мой город не станет разменной монетой в вашей авантюре. Гномы были в ярости и недоумении. Почему этот человек отказывается от такого щедрого предложения? Это противоречило всякой логике. Торин, стоявший немного поодаль, хмурился, его проницательный взгляд изучал Барда. Он видел не просто упрямство. Он видел… уверенность. Какую-то скрытую осведомлённость. Отказ Барда был не страхом труса, а расчётом. Но какого рода расчёт? С чего бы ему отказываться? – этот вопрос вертелся в голове у Торина. Что этот лучник знает такого, чего не знают они? У него была своя причина не верить их обещаниям. Но какая? Торин не знал о ночной встрече Барда с Пауэр. Он не видел, как лучник наблюдал за их подходом к городу, скользя взглядом не по гномам, а по окружающим холмам, будто выискивая кого-то ещё. Он не видел, как Бард подсознательно оценивал их шансы против дракона, сравнивая их с образом худой дикарки и её кровавого оружия. Для Барда гномы были старой, ненадёжной картой, которую уже много раз разыгрывали и которая всегда вела к катастрофе. Пауэр же была дикой картой, джокером, чья сила была неизвестна и потому пугающе перспективна. Он сделал свою ставку. И теперь наблюдал, как разыгрывается первая партия, держа наготове свою Чёрную Стрелу и тайную надежду на то, что этот новый игрок окажется сильнее старого. Вынужденные обходить Озёрный Город стороной, гномы потеряли драгоценное время и силы. Вместо того чтобы пополнить запасы и отдохнуть под хоть какой-то крышей, они тащились по холодным, открытым всем ветрам предгорьям. Их продвижение замедлилось, а моральный дух, и без того невысокий после побега из Лихолесья, упал ещё ниже. Торин шёл впереди, его плечи были напряжены, а лицо омрачено тяжёлой думой. Он снова и снова прокручивал в голове странный, нелогичный отказ Барда. Это не укладывалось в картину мира. Любой разумный правитель, даже самый жадный и трусливый, попытался бы извлечь выгоду из их похода. А этот лучник… он просто оттолкнул их. Словно знал что-то, что делало их предложение не просто рискованным, а заведомо проигрышным. Они могли не успеть. Эта мысль терзала его больше всего. Сезон менялся. Первые предвестники зимы уже витали в воздухе. Если они не найдут потайную дверь до того, как горные перевалы завалит снегом, их миссия будет обречена. Они проведут зиму под открытым небом, а к весне… к весне слух об их цели разойдётся повсюду. Орки, люди, эльфы – все устремились бы к Горе. И всё из-за этого упрямого человека у озера! Что он знал? Может, Трандуил предупредил его? Или… мысль Торина, против его воли, вернулась к той дикой девчонке, что сбежала от них в Лихолесье. Она ведь говорила, что направляется в Дейл. Могла ли она добраться сюда раньше них? И могла ли она… нет, это было абсурдно. Какое влияние могла иметь одна-единственная дикарка на решение правителя города? Но семя сомнения было посеяно. Торин шёл, чувствуя на спине не только холодный ветер, но и невидимый взгляд чьей-то чужой, хорошо продуманной игры, в которой он и его компания были всего лишь пешками, опаздывающими к решающему ходу. Пауэр стояла у подножия Одинокой Горы. Гигантская, гладкая каменная стена вздымалась перед ней, уходя в низкие свинцовые тучи. Главные ворота, огромные и давно заваленные обвалом, были неприступны. Она запрокинула голову, оценивая крутизну. Взбираться туда, где когда-то находились балконы и террасы Дейла, было безумием. Скала была почти вертикальной, мокрой и обледенелой. Мысль ждать гномов с их ключом и картой вызвала у неё волну ярости. Ждать? Полагаться на этих неуклюжих бородачей и их тайны? Нет. Она всегда полагалась только на себя. Стиснув зубы так, что челюсти свело судорогой, она вытянула руки. На её ладонях, с лёгким шипением, materialized два инструмента. Это были не изящные лезвия или копья. Это были короткие, мощные кирки с грубыми, зазубренными наконечниками из того же тёмного, кристаллизованного вещества. Они выглядели уродливо, функционально, созданные для одного – вгрызаться в камень. Она взмахнула первой киркой. Зубья с сухим скрежетом впились в едва заметную трещину. Проверив опору, она подтянулась и вонзила вторую кирку выше. Её босые ноги нашли микроскопические выступы, цепляясь за них пальцами. И она начала подъём. Медленно, мучительно, сантиметр за сантиметром. Ледяной ветер рвал её лохмотья, пытаясь сорвать вниз. Ледяная крошка слепила глаза. Но она не останавливалась. Каждый удар кирки, каждый рывок вверх был вызовом – Горе, дракону, гномам, всему миру. Она не искала лёгких путей. Она создавала их сама. Пока гномы с их картами и ключами бродили внизу, она, как упрямый, одержимый молоток, долбила свою дорогу к вершине. К своей цели. К Аркенстону. Добравшись до разрушенной башни на склоне Горы, Пауэр рухнула на каменные плиты, её грудь вздымалась, выбивая из лёгких ледяной воздух. Каждая мышца в её теле горела огнём, а руки, сведённые судорогой, едва разжимались. Она лежала, глядя в серое небо, и слушала, как её сердце колотится в ушах. Затем её взгляд упал вниз, на подножие Горы. И она увидела их. Маленькую, медленно движущуюся точку – компанию гномов. Они были уже близко. Слишком близко. Пятнадцать минут. Ровно пятнадцать минут она позволила себе просто лежать и дышать, отсчитывая секунды в голове, как заключённый, отмеряющий срок. Потом с тихим хриплым рыком заставила себя подняться. Ноги подкашивались, тело протестовало каждой клеткой. Но мысль о том, что эти бородачи могут опередить её, была сильнее физической боли. Они с их ключом и картой могли найти потайную дверь и проникнуть внутрь, пока она будет приходить в себя. Нет. Этого не может случиться. Она выпрямилась, её лицо исказила гримаса решимости, смешанной с болью. Её план был прост и безжалостен: Сначала найти и спрятать камень. Аркенстон был её главной целью. Всё остальное: дракон, гномы, даже собственная безопасность – было второстепенно. Ей нужно было найти легендарный самоцвет, укрыть его в надёжном месте, и только потом… …потом убить дракона. Убийство чудовища было не благородным подвигом, а необходимостью. Спрятав камень, она должна была устранить главную угрозу, чтобы беспрепятственно забрать свою добычу и уйти. Возможно, даже обрушить пещеры, чтобы никто больше не смог до него добраться. Она снова двинулась в путь, её походка была неуверенной, но неуклонной. Она не шла – она ковыляла, опираясь на стены, но не останавливаясь. Каждый шаг вперёд был шагом к власти, к признанию, к тому, чтобы навсегда стереть с себя клеймо голодной и грязной дикарки. Она не позволит им отнять это у неё. Никогда. Пауэр стояла на краю пропасти, но эта пропасть была выложена не камнем, а золотом. Сокровищница Эребора простиралась дальше, чем хватало глаз. Целые холмы из монет, реки самоцветов, груды драгоценных украшений и слитков. Всё это слепило её глаза, привыкшие к полумраку и теням. Воздух был тяжёлым от запаха металла, пыли и древнего богатства. И на фоне этого ослепительного, оглушительного изобилия её цель – один-единственный камень – казалась насмешкой. Как? Вопрос повис в её сознании, холодный и обескураживающий. Она представляла себе Аркенстон большим, может, размером с её кулак. Но здесь были тысячи, десятки тысяч камней, которые могли подойти под это описание. Белые, сияющие, переливающиеся. Как найти один-единственный среди этого моря? Она спустилась вниз, по колено утопая в звенящих монетах. Её первоначальный план – быстро найти камень и скрыться – рассыпался в прах. Здесь нужно было не искать иголку в стоге сена. Здесь нужно было искать одну-единственную, особенную песчинку на бескрайнем пляже. Ярость, её верная спутница, начала закипать в ней с новой силой. Она прошла через столько, чтобы оказаться здесь, в самом сердце своей мечты, и теперь эта мечта сама стала её тюрьмой. Она зажмурилась, пытаясь вспомнить всё, что слышала. «Сердце Горы». «Сияет собственным светом». Но вокруг всё сияло, отражая тусклый свет, пробивавшийся откуда-то сверху. Внезапно её взгляд упал на центр зала. Там, на вершине самого высокого холма из сокровищ, лежало нечто. Не просто груда золота, а некое подобие ложа. И оно было… пустым. Но форма его была странной, как будто что-то огромное и длинное недавно покинуло его. Логово дракона. И тут её осенило. Смауг. Дракон. Такое тщеславное, жадное существо не просто хранило бы свой самый ценный камень среди прочей груды. Нет. Он лежал бы на нём. Спал бы на нём. Любовался бы им. Её глаза загорелись новым огнём. Она не стала рыться в грудах. Она начала пробираться к тому самому ложу, сканируя пространство вокруг него. Камень должен быть здесь. Где-то рядом. Там, где дракон мог видеть его, едва открыв глаз. Она снова была охотником. И у неё появился запах. Теперь всё, что ей нужно было сделать, – это найти свою добычу, пока дракон не вернулся и пока гномы не вломились в его дом. Тишина в сокровищнице была абсолютной, гнетущей, как гробовая плита. Воздух, напоённый запахом древнего золота и пыли, казалось, не шевелился веками. Пауэр двигалась с кошачьей осторожностью, но каждая её нога тонула в зыбком море монет по щиколотку. Она делала шаг, другой, и её ухо уловило едва слышный, предостерегающий шелест – сухой, словно шуршание чешуи о чешую. Она замерла. Но было уже поздно. Прямо перед ней, из-под, казалось бы, бесформенной груды золота, что-то начало шевелиться. Не просто шевелиться – подниматься. Монеты и самоцветы с грохотом покатились вниз, обнажая сначала гигантскую, покрытую золотыми бликами чешую, потом коготь размером с неё саму. И затем… глаз. Огромный, вертикальный зрачок, горящий как расплавленное золото в полумраке, медленно открылся и уставился прямо на неё. В нём не было ни сна, ни ярости. Было лишь древнее, безразличное и всевидящее любопытство. С грохотом, от которого содрогнулись стены зала, Смауг поднялся во весь свой исполинский рост. Его тень накрыла Пауэр, как сама ночь. Он был не просто большим. Он был воплощением самой Горы, ожившей и смотрящей на букашку, посмевшую потревожить её покой. Пауэр отпрянула, её спина ударилась о склон из золотых слитков. Её руки были пусты. Никакого оружия. Никакого плана. Только она и чудовище, чьё дыхание пахло серой и горячим металлом. Дракон склонил свою огромную голову, и его голос пророкотал, наполняя зал, каждый звук был подобен перекатыванию каменных глыб. – Что это?.. – прошипел он, и в его тоне сквозило невероятное, почти ленивое изумление. – Муха… Или вошь?.. Пришла в мой дом… в моё логово… Его горящий глаз прищурился, изучая её жалкую фигурку. – Неужели… за моим сокровищем?.. Вопрос повис в воздухе, полный насмешливого, смертельного недоумения. Казалось, сама вселенная затаила дыхание, ожидая ответа ничтожного существа, осмелившегося потревожить дракона. Слова его, полные презрительного веселья, ещё висели в воздухе, а Пауэр уже действовала. Она не стала оправдываться, не попыталась солгать или умолять. Она поняла, что перед лицом такой древней силы любая ложь будет смехотворна. Оставался только вызов. – Спор, – выдохнула она, и её голос, обычно скрипучий, прозвучал на удивление чётко в оглушительной тишине зала. – Если я смогу удивить тебя… ты отдашь мне камень. Смауг замер. Затем из его глотки вырвался грохочущий, подобный обвалу, смех. Золотые горы вздрогнули. – Удивить? Меня? – проревел он. – Знаешь ли ты, сколько зим я видел, червячка? Сколько королевств пало в прах, пока я спал на своём золоте? Ничто не может удивить Смауга! Но скука – вечный спутник бессмертия – и врождённое драконье любопытство взяли верх. Огненный зрачок сузился. – Хорошо, букашка. Покажи своё жалкое представление. Позволь мне посмеяться, прежде чем я испарю тебя. Пауэр закрыла глаза. Она отбросила все мысли об оружии, о защите, о бегстве. Она сосредоточилась на одном – на памяти. На памяти о том, как выглядели драгоценности, что она видела мельком в Ривенделле, на блеске эльфийских украшений. Она думала не о смерти, а о красоте. О чём-то, что могло бы тронуть жадную душу дракона. Она медленно подняла руку, ладонью вверх. Сначала ничего не происходило. Затем над её кожей выступила капля тёмной, почти чёрной крови. Она не упала. Она зависла, пульсируя, и начала растягиваться, меняя форму. Она сгущалась, становилась прозрачной, и сквозь неё начал пробиваться внутренний свет – глубокий, кроваво-красный. За несколько секунд на её ладони лежал идеально огранённый рубин. Он был размером с голубиное яйцо, и его грани переливались, отражая тусклый свет зала, но большая часть сияния исходила изнутри, как от крошечного, пойманного в ловушку сердца. Она не создала оружие. Она создала драгоценность. Из самой себя. Смех Смауга оборвался так же внезапно, как и начался. Его огромная голова, уже готовившаяся изрыгать пламя, застыла в наклоне. Огненный глаз прилип к крошечному камню. В нём отражалось не просто удивление. В нём было нечто большее – пробуждение древнего, ненасытного инстинкта. – ...Что?.. – это был уже не громовый рёв, а приглушённый, почти шёпот, полный чего-то, чего Пауэр никогда бы не ожидала услышать от дракона – чистого, неподдельного изумления. Тишина в зале стала ещё более оглушительной, чем предыдущий грохот. Смауг, воплощение жадности и разрушения, смотрел на крошечное творение из крови и воли, и в его древних глазах бушевала настоящая буря. – Создавать... сокровища... из ничего? – его голос был похож на отдалённый скрежет камней. Он медленно, с невероятной для его размеров осторожностью, приблизил свою морду к её ладони. Жаркое дыхание опалило её кожу. – Эта... эта магия... Я не знаю её. В его тоне сквозило не просто удивление. Сквозило уважение к незнакомой силе. И, разумеется, жадность. Ненасытная, всепоглощающая. – Ты... не вор, – прошипел он, и его огромный глаз снова поднялся к её лицу, изучая её с новой, пронзительной интенсивностью. – Ты... фабрика. Живой рудник. Идея ошеломила его. Бесконечное сокровище, которое нельзя украсть, которое всегда при себе. Которое можно создавать снова и снова. – Ты выиграла спор, букашка, – признал Смауг, и в его голосе появилась новая, опасная нота – не ярость, а расчётливый, хищный интерес. – Аркенстон? Зачем тебе этот холодный камень, когда ты можешь создавать свои? Он сделал паузу, давая ей осознать масштаб своего предложения. – Останься. Создавай для меня. Твори эти... диковины. И я позволю тебе жить. Более того – ты будешь лежать на самом мягком золоте, какое только сможешь представить. Это было предложение дьявола. Не смерть, а рабство. Вечное служение его ненасытной жадности в обмен на жизнь. Пауэр стояла, сжимая в потной ладони тёплый рубин. Её ум лихорадочно работал. Она выиграла спор, но проиграла битву. Её сила, которую она считала своим козырем, превратилась в её же клетку. Смауг не хотел убивать фабрику. Он хотел её присвоить. И она понимала, что одно неверное слово – и предложение превратится в приказ, а её воля будет сломлена драконьей магией или простой угрозой мучительной смерти. Она была в ловушке, и стены этой ловушки были выложены не камнем, а её собственным даром. Пауэр не стала сразу отказываться. Её взгляд, всё ещё полный вызова, скользнул по бескрайнему морю драгоценностей, а затем вернулся к горящему глазу Смауга. – Хорошо, – сказала она, и в её голосе снова появилась знакомая дерзкая нотка. – А кормить чем будешь? Золотом? – Она пнула ногой ближайшую горку монет. – Или, может, этими блёстками? Я есть хочу. Мясо. Хлеб. Фрукты. В этой каменной пустоши ничего этого нет. Она сделала паузу, давая ему осознать простую, физиологическую проблему. – Я не дракон, чтобы спать на золоте и питаться собственным тщеславием. Я сдохну тут через неделю. И твоя «живая фабрика» сдохнет вместе со мной. Это был гениальный ход. Она апеллировала не к его жадности, а к его прагматизму. Дракон, тысячелетиями не знавший голода, столкнулся с элементарной проблемой содержания своего «актива». Смауг замер. Его разум, привыкший к глобальным категориям – владение, уничтожение, богатство – на мгновение споткнулся о бытовую, приземлённую реальность. Он никогда не задумывался о таких вещах. Еда? Для этого ничтожества? В его глазах мелькнуло раздражение, смешанное с ленивым любопытством. Эта букашка снова оказалась права. Условия его логова были непригодны для жизни смертных. – Маленькие... потребности... для такой большой силы, – проворчал он, и в его тоне сквозил явный раздрай. – Хорошо. Я... обеспечу. – Слово «обеспечу» прозвучало на удивление неуклюже, будто он впервые его использовал. – Мои слуги... принесут. Он, конечно, имел в виду орков или других тварей, что иногда рыскали у подножия Горы. Пауэр внутренне ухмыльнулась. Она выиграла себе передышку и, что важнее, продемонстрировала, что с ней нужно договариваться, а не просто приказывать. Она поставила условие и заставила дракона его принять. Теперь у неё было время. Время, чтобы найти Аркенстон, пока Смауг размышлял, где достать свежего мяса для своей новой, капризной «фабрики». Её положение всё ещё было отчаянным, но теперь в нём появилась трещина. И она была намерена разорвать эту трещину в бездну, чтобы сбежать. Пауэр выпрямилась во весь свой невысокий рост, её глаза, горящие в полумраке, встретились с исполинским взглядом дракона. Дерзость вернулась к ней, подпитанная этой маленькой победой. – Я выиграла спор, – заявила она твёрдо, не как просьбу, а как констатацию факта. – Ты сказал. Я удивила тебя. Теперь Аркенстон – мой. Она не стала отрицать его предложение. Вместо этого она повернула его против него же. – Ты прав. Я жадная. – Она усмехнулась, оскалив зубы. – Но я жадная не так, как ты. Ты копишь. А я… я создаю. И я хочу создавать для того, кто оценит это по достоинству. Кто даст мне то, чего я хочу. Она сделала широкий жест рукой, указывая на окружающее их несметное богатство. – Ты думаешь, этот холодный камень что-то для меня значит? Он – просто символ. Доказательство. А настоящая сила… – она снова раскрыла ладонь, и на ней, словно из воздуха, materialized ещё один, чуть меньший рубин, – вот она. Она позволила новому камню упасть и затеряться в зыбком золоте под ногами, как будто это была простая галька. – Ты хочешь, чтобы я осталась? Хорошо. Я останусь. – Её голос звучал почти что вызывающе. – Но я останусь не пленницей. Я останусь как… партнёр. Лояльная фабрика, как ты сказал. А лояльная и жадная фабрика будет работать куда лучше, чем запуганная и голодная. Смауг наблюдал за ней, и в его древнем, циничном разуме что-то щёлкнуло. Он видел не раба. Он видел… соратника по жадности. Существо, чья алчность была не слабостью, а двигателем, и этот двигатель можно было направить в нужное русло. Его. Что ж, – пронеслось в его сознании, и в нём зажглась искра незнакомого ему азарта. – Пусть сидит. Пусть творит свои безделушки. Куда она денется? Мысль о том, что эта дерзкая букашка сможет обмануть его, Смауга, в его же логове, была настолько абсурдна, что он её даже не рассматривал. Он был горой. Она – пылинкой. Но пылинкой, которая умела создавать драгоценности. – Хорошо, – пророкотал он, и в его тоне снова появилось то же самое, опасное веселье, что было в начале. – Оставайся, фабрика. Твори. А камень… Он медленно кивнул своей огромной головой в сторону центра зала. – …ищи. Если сможешь найти его среди всего этого. Это будет твоей первой… и последней… зарплатой. Он снова улёгся, утопая в золоте, его горящий глаз прикрылся, но Пауэр знала – он следит. Он позволял ей играть в её игру, уверенный, что в любой момент может её закончить. Но она тоже была уверена в своём. У неё появилось то, чего не было раньше – время и иллюзия свободы действий в самом сердце вражеской крепости. А для неё этого было достаточно, чтобы начать настоящую охоту. Смауг приоткрыл один глаз, следя за Пауэр с ленивым, хищным amusement. Она была похожа на муравья, взобравшегося на гору из сахара – суетливого, целеустремлённого и смехотворно маленького. Он наблюдал, как она карабкается на самые высокие груды золота, её худая фигурка терялась среди сияющих склонов. Она пыхтела, поскальзывалась, монеты звенящим потоком катились из-под её босых ног, но она снова и снова поднималась, её глаза лихорадочно сканировали окрестности. Она искала. Искала с той самой жадной одержимостью, которую он в ней сразу признал. Особенно его забавляло, когда она, достигнув вершины очередного «холма», вставала во весь рост и вглядывалась вдаль, затеняя глаза рукой, словно мореплаватель, ищущий землю. А вокруг неё простиралось лишь бесконечное, однообразное море сокровищ. Смешная букашка, – ворчал он про себя, и дымок вырвался из его ноздрей. – Ищет иголку в стоге сена, даже не зная, как выглядит иголка. Он не мешал ей. Напротив, это зрелище доставляло ему perverse удовольствие. Его собственная жадность находила отклик в её frantic поисках. Это было… мило. Как наблюдать за котятами, играющими с клубком. До тех пор, пока они не надоедали. Он был абсолютно уверен в своей власти. Пусть бегает. Пусть тратит силы. Рано или поздно она поймёт тщетность своих усилий. И тогда… тогда она полностью перейдёт в его власть. Обессиленная, отчаявшаяся, она будет готова на всё ради его милости. И будет творить свои кровавые драгоценности уже не в надежде на побег, а в обмен на кусок мяса и свою жалкую жизнь. А пока… пока он наслаждался представлением. Это было новое развлечение в его вечном, сонном существовании. И он был намерен растянуть его подольше. *** Бильбо Бэггинс, невидимый благодаря силе своего кольца, затаив дыхание, наблюдал с одного из каменных выступов. Его сердце бешено колотилось, а взгляд был прикован к одинокой фигурке, сновавшей среди сокровищ. Это была она. Та самая дикая девчонка, что бросила их в паутине и сбежала в Лихолесье. И теперь она была здесь, в логове дракона! Она вела себя странно. Не как вор, крадущийся в поисках добычи, а как… как одержимая. Она карабкалась на самые высокие груды золота, её движения были резкими, почти отчаянными. Она что-то искала. Что-то конкретное. И тут в голову Бильбо пришла леденящая душу мысль: А где же дракон? Он опасливо оглядел гигантский зал. Ничего. Ни малейшего признака исполинского змея. Тишина была абсолютной, нарушаемой лишь звяканьем монет под ногами Пауэр. Может… может он умер? – робко подумал хоббит, и в его груди вспыхнула слабая, но ослепительная надежда. Если дракон мёртв, то сокровище свободно! Их цель достигнута! Эта надежда заставила его отбросить осторожность. Он стал следить за Пауэр ещё пристальнее. Куда она смотрит? Что переворачивает? Может, она знает что-то, чего не знают они? Может, она ищет тот самый Аркенстон, о котором Торин говорил с таким благоговением? Он видел, как она, достигнув вершины очередной груды, замерла и уставилась в одну точку. Её поза выражала такую концентрацию, что Бильбо невольно повернул голову, пытаясь разглядеть, что же привлекло её внимание. Он не видел огромного, похожего на галеон, брюха Смауга, скрытого под неглубоким слоем золота прямо под ней. Не видел, как приоткрылся один-единственный, горящий как расплавленное золото глаз, следящий и за Пауэр, и за ним, невидимым воришкой. Дракон не умер. Он притворялся. Он наблюдал за обеими букашками, что посмели вторгнуться в его святилище, и в его древней, хитрой душе зрел новый, коварный план. А Бильбо, окрылённый ложной надеждой, и не подозревал, что стал участником смертоносной игры, правила в которой устанавливал не он. После бесконечных часов лазания по зыбким, ослепляющим склонам, её взгляд упал на него. Он лежал не на виду, а в своеобразной нише, образованной опрокинутым золотым троном и грудой алмазов. И он не просто сиял. Он излучал свет. Тёплый, живой, pulsating свет, словно внутри него билось настоящее сердце. Аркенстон. Победа, острая и сладкая, ударила ей в голову. Она сделала это! Она нашла его! Не в силах сдержаться, Пауэр вскрикнула – коротко, резко, как кричит хищная птица, нашедшая добычу. Это был звук чистейшего, ничем не разбавленного триумфа. И в этот самый миг из ничего, прямо перед ней, materialized фигура хоббита. Бильбо Бэггинс, бледный как полотно, с широко раскрытыми от ужаса и изумления глазами, сдёрнул с пальца кольцо. – Зачем… зачем он тебе? – выдохнул он, его голос дрожал. Он смотрел то на сияющий камень в её руках, то на её ликующий, почти безумный оскал. Победа на лице Пауэр сменилась мгновенной, дикой яростью. Она прижала камень к груди, её пальцы сомкнулись вокруг него так, что костяшки побелели. – Не твоё дело, дурной хоббит! – прошипела она, её голос был низким и опасным. – Убирайся! Это моя добыча! В её глазах не было и тени того недолгого подобия camaraderie, что было в Ривенделле. Сейчас она смотрела на него как на конкурента. Как на угрозу. – Но… но это Сердце Горы! – попытался возразить Бильбо, всё ещё не веря в происходящее. – Это наследие гномов! Торин… – Торину и его бородатой братве я ничего не должна! – перебила она его, делая шаг вперёд. В её свободной руке уже начинало materialized короткое, шипастое лезвие. – Я нашла его. Он мой. А теперь проваливай, пока я не сделала из тебя решето! Она стояла над ним, вся олицетворяющая собой напряжение и готовая к violence дикости, с сияющим сокровищем в одной руке и оружием – в другой. Бильбо отступил, понимая, что никакие слова здесь не помогут. Он столкнулся не с вором, а с одержимой, для которой Аркенстон был не реликвией, а навязчивой идеей. И он был всего лишь помехой на её пути. Грохочущий, подобный обвалу, смех Смауга потряс самые основы сокровищницы. Золотые горы заходили ходуном, а монеты зазвенели, как ливень из меди. Из-под тонкого слоя сокровищ, прямо между Пауэр и ошеломлённым Бильбо, поднялась гигантская, покрытая чешуей голова дракона. Он не спал. Он лишь притворился, чтобы посмотреть, как разворачивается этот дурацкий спектакль. – А-ха-ха-ха! – гремел он, его горящие глаза сияли pure amusement. – Вот это представление! Две букашки... ссорятся из-за блестящего камушка! Прямо у меня под носом! Его взгляд скользнул с перепуганного, невидимого до недавнего времени Бильбо на разъярённую Пауэр, сжимающую в руках Аркенстон. – И какая же из вас хитрая, а? – он шипел, обращаясь к Бильбо. – Прятался всё это время... Думал, старый Смауг ничего не заметил? Потом он перевёл взгляд на Пауэр. – А ты... моя "фабрика"... нашла-таки свою игрушку. И какая же ты жадная, когда добиваешься своего! Он был не в ярости. Он был развлечён. Этот конфликт двух ничтожных существ из-за его же сокровища был для него лучшим зрелищем за последние столетия. Он чувствовал себя богом, наблюдающим за дракой муравьёв у своих ног. – Ну что, букашки? – прошипел он, и в его голосе звенела насмешка. – Продолжайте! Драться! Может, та, что победит, получит честь... быть съеденной последней! Он улёгся поудобнее, его огромная голова всё ещё возвышалась над ними, как скала, а горящие глаза с интересом наблюдали за развитием событий. Угроза была очевидна, но сейчас ею была пропитана сама атмосфера. Он дал им понять, что они всего лишь игрушки в его лапах. И теперь наблюдал, как они будут метаться, зная, что их конец предрешён. Для вечно скучающего дракона это был превосходный способ скоротать время. Вместо того чтобы поддаться панике или броситься в атаку, Пауэр действовала с ледяной расчётливостью. Она встретила взгляд Смауга и медленно, демонстративно, раскрыла свою свободную руку. На ладони, одна за другой, materialized два крупных рубина, их кровавый блеск затмевал даже сияние окружающего золота. Она не сказала ни слова. Её поступок говорил сам за себя: «Я – фабрика. Я – ценность. А он – никто. Преследуй его». Этот безмолвный аргумент сработал безотказно. Бильбо, увидев это, окончательно понял всю безнадёжность своего положения. Один против дракона и этой одержимой дикарки? Безумие! В его глазах мелькнул ужас, и он, не раздумывая, снова натянул на палец кольцо, исчезнув из виду, и бросился наутек, перепрыгивая через груды сокровищ. Смауг на мгновение опешил. Одна букашка исчезла прямо у него под носом! Его amusement мгновенно сменился яростью оскорблённого владыки. – Куда?! – проревел он, его голос выл от бешенства. Он больше не видел невидимого хоббита, но видел следы – зыбкие волны на золотом море, звенящие монеты, подскакивающие в воздухе. Огромная голова дракона рванулась в сторону, откуда доносился шум. Он забыл про Пауэр и её рубины. Его жадность уступила место гневу. Он начал метаться по залу, его хвост сметал целые груды сокровищ, а пасть изрыгала короткие, яростные струи пламени, выжигая участки золота докрасна и оплавляя самоцветы. – Покажись, воришка! – гремел он, плеская огнём в пустоту, где, как он предполагал, мог прятаться невидимый враг. – Я почую тебя! Я сожгу тебя дотла! Пока дракон в ярости рыскал по залу, Пауэр, прижимая к груди Аркенстон, бесшумно отступала в тень, к тому самому ложу, с которого начинала поиски. У неё был камень. У неё была отсрочка. И теперь, пока Смауг был отвлечён охотой на хоббита, у неё появился шанс найти способ не просто спрятать свою добычу, но и выбраться из этого ада живой. Когда громовые шаги Смауга, преследующего невидимого вора, стали удаляться вглубь горы, Пауэр выскользнула из своего укрытия. Её лицо было сосредоточенной маской, в одной руке она сжимала сияющий Аркенстон, в другой – уже materialized короткий, отточенный до бритвенной остроты кинжал из чёрной крови. Она бесшумно последовала за рёвом дракона, как тень, скользя по краю главного зала и прячась за колоннами. Впереди доносились крики гномов, звон металла и всё нарастающий, яростный рёв Смауга. Они заманили его в узкие каменные залы, где его размеры должны были стать ему помехой. Пауэр нашла укрытие в арке, ведущей в один из таких залов. Отсюда ей был виден кусок гигантского тела дракона, мечущегося в тесноте, и слышны отчаянные выкрики гномов. Она прижалась к холодному камню и стала ждать. Её план был простым, диким и безжалостным. Пусть убьёт их. Пусть эти болтливые бородачи отвлекут его, измотают, заставят раскрыться. А потом… потом она нанесёт свой удар. Она не собиралась сражаться с ним лицом к лицу. Её цель была – глаз. Тот самый горящий, всевидящий глаз. Один точный бросок её кинжала, вонзившегося прямо в зрачок… а там, если понадобится, она materializes что-то длиннее и тоньше, и доберётся до мозга через глазницу. Она сжимала Аркенстон так, что он чуть не впивался в её ладонь. Этот камень был не просто сокровищем. Он был её пропуском в новую жизнь. И она не позволит ни дракону, ни гномам, никому помешать ей. Она пережила голод, холод, предательство и погони. Она не собиралась умирать здесь, в пыльной темноте, ради чьей-то чужой войны. Она была хищником, выжидающим момента для решающего прыжка. И её добычей был не просто дракон. Её добычей было её собственное будущее. И ради этого она была готова на всё. Даже использовать смерть своих временных попутчиков как прикрытие для своего убийства. Когда волна расплавленного золота обрушилась на Смауга, на мгновение воцарилась оглушительная тишина. Гномы, запыхавшиеся и покрытые копотью, смотрели на неподвижную, покрытую сияющим панцирем тушу дракона. В воздухе повисло напряжённое ожидание. Мёртв ли он? И тут золотая скорлупа с грохотом треснула. Из неё, словно феникс из пепла, вырвался Смауг. Его чешуя дымилась, в некоторых местах она оплавилась и сплавилась с золотом, придавая ему вид ещё более чудовищный и неестественный. Он был ранен, унижен, но жив. Он взревел, и в его голосе была не просто ярость, а леденящая душу клятва мести. – Я... СМАУГ! – проревел он, его голос сотрясал своды. – Вы думали, что сможете уничтожить меня?! Вы лишь разозлили меня! Я сожгу ваш жалкий город дотла! Я превращу его в пепел! И это... это будет на вашей совести, воришки! Он расправил свои могучие крылья, сбрасывая с них остатки золота, и с грохотом ринулся к выходу из зала, к тому самому проёму, что вёл наружу. И в этот самый миг, пока все глаза были прикованы к взлетающему чудовищу, Пауэр сделала свой ход. Она не побежала. Она прыгнула. Как тень, она спикировала с верхнего яруса зала и вцепилась в спину взлетающему дракону. Её пальцы впились в промежутки между чешуйками, её ноги нашли опору на складках кожи у основания крыла. Ветер, рождённый взмахом исполинских крыльев, едва не сорвал её, но она впилась, как клещ, прижавшись всем телом к его горячей чешуе. Смауг, ослеплённый яростью и болью, даже не почувствовал её. Его мысли были о мести, об огне, о разрушении. Он вырвался из Горы и взмыл в ночное небо, неся на своей спине незваную пассажирку, чья единственная цель была – добраться до его уязвимой головы и вонзить в его глаз стальное жало мести и собственной, дикой жажды власти. Бильбо Бэггинс, бледный, дрожащий и едва переводящий дух, ворвался в зал, где гномы, ещё не оправившиеся от схватки, пытались прийти в себя. Его появление было встречено вздохами облегчения, но его слова обрушились на них, как удар обуха. – Она здесь! – выдохнул он, тыча пальцем в сторону, где скрылся дракон. – Пауэр! Она… она нашла Аркенстон! Я видел! Она держала его в руках! Слова повисли в оглушительной тишине. Все гномы замерли, их лица вытянулись от неверия, которое быстро сменилось яростью. – Что?! – рявкнул Двалин, сжимая свой топор. – Эта… эта тварь! – закричал Глоин. – Она украла его! Но самый страшный гнев был на лице Торина Дубощита. Его черты окаменели, а глаза загорелись тёмным, холодным огнём. Он медленно подошёл к Бильбо, и его голос, когда он заговорил, был тихим, но от этого ещё более ужасающим. – Она… что? – прошипел он, и каждый слог был отточен, как лезвие. – Она нашла камень, – повторил Бильбо, съёживаясь. – Она радовалась, как… как одержимая. А потом дракон… Но Торин уже не слушал. Он повернулся и с такой силой ударил кулаком в золотой слиток, что тот звонко отозвался по всему залу. – Эта змея! Эта бесчестная, дикая тварь! – его голос сорвался на рёв. – Она втёрлась в доверие, бросила нас в беде, а теперь… теперь крадёт моё наследие! Наследие моего рода! Он обвёл взглядом своих родичей, и в его глазах горела неугасимая ярость. – Клянусь бородой моего отца! – прогремел он. – Я найду её. Я сам своими руками задушу эту воровку и верну Сердце Горы! Она не уйдёт отсюда живой! Никогда! Его клятва эхом прокатилась по залу, наполненному не только золотом, но и внезапно вспыхнувшей ненавистью. Война с драконом ещё не закончилась, но для Торина началась новая – личная война с дикаркой, посмевшей посягнуть на самое святое. И в этой войне он не собирался давать пощады. *** Ночное небо над Озёрным Городом было разорвано появлением крылатой тени. Смауг, огромный и ужасающий, на мгновение застыл в воздухе, его горящие глаза выискивали цели. Внизу, среди деревянных построек, началась паника. В этот момент Пауэр, цепляясь за скользкую чешую, как скалолаз за уступы, добралась до основания его шеи. Ветер рвал её с драконьей спины, но она впивалась пальцами в малейшие неровности, продвигаясь всё ближе к голове. И тут её взгляд упал на одинокую, высокую башню. И на ней – знакомую фигуру с огромным луком. Бард. Их взгляды встретились на мгновение, несмотря на расстояние и хаос. И тогда лучник сделал быстрый, отчётливый жест. Он указал пальцем себе в грудь, а потом – на дракона, в то место, где, по легенде, у его предка не хватало чешуи. А затем он посмотрел прямо на неё и сделал резкий, призывающий к действию кивок. Он не мог сделать точный выстрел, пока дракон носился в небе, как бешеная птица. Ему нужна была секунда. Всего одна секунда неподвижности. Пауэр всё поняла. Её ум, всегда работавший на выживание, мгновенно просчитал варианты. Она не могла убить дракона сама – не с её оружием. Но она могла задержать его. Смауг, выбрав цель, рванул вниз, его пасть распахнулась, готовясь изрыгать поток огня на беззащитный город. И в этот миг Пауэр, добравшись до его загривка, materialized в руках не кинжал, а два коротких, но невероятно прочных и острых шипа. И со всей силы вогнала их дракону в основание черепа, туда, где позвоночник соединялся с головой. Это не было смертельной раной для такого гиганта. Но это была – боль. Резкая, пронзительная, неожиданная боль, заставившая его инстинктивно дёрнуть головой и на мгновение прервать атаку. Его рывок вниз замедлился, тело на миг застыло в воздухе, сотрясаемое спазмом. Этой секунды хватило. С башни, словно воплощение самой судьбы, сорвалась Чёрная Стрела. Она просвистела в ночи и с глухим, сочным звуком вонзилась точно в незащищённый участок на груди чудовища. Раздался оглушительный, предсмертный рёв Смауга. Он взмыл вверх, извиваясь в агонии, а затем, повалившись на бок, с оглушительным грохотом рухнул на остатки города, похоронив под своими обломками и свою ярость, и свою жадность. Пауэр, едва успев оттолкнуться от падающего тела, кубарем полетела вниз, в холодные воды озера. Её миссия была выполнена. Дракон мёртв. И теперь, где-то на дне, лежал и Аркенстон, который она так и не выпустила из рук. Ледяная вода озера обожгла её кожу, но Пауэр почти не чувствовала холода. Адреналин и ярость гнали её вперёд. Она вынырнула, откашлялась и тут же снова нырнула в мутную, заваленную обломками воду. Её руки, цепкие и быстрые, рылись в грудах щепок, камней и… чего-то огромного, тёплого и инертного – останков дракона. Где-то здесь был Аркенстон. Она чувствовала его. Она не могла его потерять. Не сейчас, когда она была так близка. На поверхности царил хаос, смешанный с ликованием. Со всех сторон доносились крики: «Бард! Бард убил дракона!» Его имя гремело над руинами, его поднимали на руки, ему слали благословения. Он был героем, спасителем. А она была никем. Мокрой, дрожащей, невидимой тенью, роющейся в грязи и пепле, пока другие пожинали плоды её победы. Это злило её, но не отвлекало. Слава была ничто. Камень – всё. Но времени было в обрез. Она знала. Гномы из Эребора уже не были скованы страхом перед драконом. Они знали, что камень где-то здесь. И они придут. Скорее всего, они уже были в пути. Её пальцы наткнулись на что-то твёрдое и гладкое, застрявшее между рёбер мёртвого чудовища. Сердце её ёкнуло. Она схватила предмет и вынырнула, чтобы разглядеть его при тусклом свете горящего города. Это был не Аркенстон. Это был просто большой, обгоревший алмаз. С рычанием разочарования она швырнула его обратно в воду и снова нырнула. Ей нужно было торопиться. Каждая секунда на счету. Она должна найти камень и исчезнуть до того, как гномы появятся на берегу со своими топорами и требованиями. Её война ещё не закончилась. Она просто перешла в новую фазу – фазу охоты и бегства. И на этот раз её добычей было её собственное, выстраданное будущее. Полдня прошло в лихорадочных, отчаянных поисках. Руки Пауэр были исцарапаны до крови о щепки и острые края обломков, одежда промокла насквозь и покрылась ледяной коркой. Она дрожала всем телом, от холода и истощения, но не останавливалась. Бард, руководивший эвакуацией уцелевших жителей, несколько раз бросал на неё недоуменные взгляды. Он видел, как она, словно одержимая, рыщет среди обломков, игнорируя всё вокруг. Он предложил ей помощь, одеяло, еду – она не реагировала. Её мир сузился до мутной воды и груды развалин. И вот, когда солнце уже клонилось к горизонту, её пальцы наткнулись на него. Не на холодный камень, а на что-то, что излучало собственное, теплое, пульсирующее сияние даже под слоем ила. Она схватила его и, спотыкаясь, вылезла на берег. Вся в грязи, дрожа как осиновый лист, она подняла Аркенстон над своей головой. Камень сиял в её руке, как пойманная звезда, озаряя её измученное, дикое лицо. – Я… – её голос сорвался, он был хриплым и срывающимся. – Я сделала это… Королева… – это было не торжество, а хриплый, выстраданный выдох. Выдох того, кто дошёл до края и чудом удержался. И в этот самый миг из-за поворота горы донёсся яростный, знакомый крик. Крик Торина Дубощита. И следом – грозный ропот его родичей. Они шли. И они были уже близко. Вся её ярость, вся её решимость, казалось, вытекли из неё вместе с ледяной водой. Она была пуста. Выжата, как лимон. Мышцы горели, кости ломило, а в глазах стояла туманная пелена усталости. Она не раздумывая метнулась к единственному, кто стоял между ней и надвигающейся яростью гномов – к Барду. Она спряталась за его спиной, как испуганный ребёнок, прижимая к груди сияющий камень. Её спина была сгорблена, а плечи тряслись. Она больше не могла бороться. Не сейчас. Она нашла своё сокровище, но чтобы его удержать, ей нужна была защита. И она нашла её в лице человека, с которым когда-то заключила сделку. Теперь он был её щитом. Последней преградой между ней и теми, кто хотел отнять у неё всё, ради чего она жила все эти долгие, голодные годы. Торин Дубощит стоял, как воплощение гнева самой Горы. Его лицо было искажено яростью, а глаза горели мрачным огнем одержимости. Он не видел спасённого города, не видел людей, потерявших кров. Он видел только одну thing – Пауэр, прячущуюся за спиной Барда, и сияющий в её руках Аркенстон. – Выдай её, лучник! – его голос гремел, не уступая былому рёву дракона. – Выдай воровку, и мы уйдём с миром. Откажешься… – он выхватил свой меч, и сталь зловеще блеснула в закатном свете, – …и я убью каждого, кто встанет у меня на пути! Моё право на этот камень важнее ваших жизней! Бард смотрел на него, и в его сердце леденело не от страха, а от осознания. Он видел в глазах Торина ту же слепую, всепоглощающую жадность, что когда-то ослепила и дракона. Для этого гнома его люди, его город, его дети – всё это было лишь пылью на весах против сияющего камня. И в этот миг Бард понял, что должен сделать. Он защищал не просто дикарку с украденным сокровищем. Он защищал будущее. Будущее, в котором правитель не бросает свой народ ради блестящей безделушки. Будущее, где ценность жизни была выше ценности золота. Он сделал шаг вперёд, навстречу занесённому мечу Торина. Его голос, обычно спокойный, прозвучал твёрдо и ясно, разносясь над площадью: – Ты ошибся, Торин Дубощит, – сказал Бард. – Ты говоришь о своём праве. А я говорю о долге. Твой долг – перед твоими предками. А мой долг – перед этими людьми. Перед тем, кто только что спас их от огня. – Он кивнул на дрожащую Пауэр. – Она может быть воровкой. Она может быть кем угодно. Но сегодня она сражалась за нас, пока другие копили силы в горе. И я не отдам её тебе, чтобы ты утолил свою жажду мести на руинах моего города. Он обернулся к толпе выживших – к рыбакам, ремесленникам, женщинам и детям, стоявшим позади него с палками, обломками мечей и просто с голыми руками. – И они не отдадут! И произошло невероятное. Без команды, без крика, молча, как одно целое, все жители Озёрного Города – старые и молодые, мужчины и женщины – сделали шаг вперёд. Они встали плечом к плечу, создавая живой, немой, но несокрушимый щит между яростью гномов и худой, измученной фигуркой, что держала в руках сияющий камень. Они защищали не её. Они защищали свой выбор. Они защищали человека, который защитил их. И в этот миг Пауэр, всегда бывшая одинокой волчицей, впервые в жизни почувствовала за своей спиной не просто стену, а силу. Силу, которую нельзя создать из крови, которую нельзя украсть. Силу, которую можно только заслужить. Торин замер. Его взгляд, полный невысказанной ярости, скользнул по сплочённой стене людей. Он видел не страх в их глазах, а решимость. Решимость, подкреплённую численностью и правотой своего дела. Его двенадцать родичей и один хоббит против сотен? Это было бы не сражение, а бойня. И пусть он был готов на многое, но вести своих на верную смерть в такой момент он не мог. Его губы поднялись в беззвучном оскале. Он медленно опустил меч, но его глаза, горящие, как угли, приковались к Пауэр, прячущейся за спинами людей. – Хорошо, – прошипел он, и каждый слог был отравлен ненавистью. – Празднуйте свою маленькую победу. Но знайте… вы все – покойники. Ходячие мертвецы. Он сделал паузу, давая своим словам просочиться в сознание каждого. – Моё войско уже в пути. Мой кузен, Дáин Железностоп, ведёт к Горе лучших воинов Железных Холмов. И когда они придут… – он обвёл толпу ледяным взглядом, – …мы сотрём этот жалкий посёлок с лица земли. И заберём своё. Всё своё. С этими словами он резко развернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь, увлекая за собой мрачных и безмолвных гномов. Бильбо бросил последний, полный боли и сожаления взгляд на Пауэр и на людей, заслонивших её, и поплёлся следом. Угроза повисла в воздухе, тяжёлая и зловещая. Ликование на площади сменилось тревожным гулом. Люди понимали – битва была отложена, но не отменена. Они выиграли время, но приближалась настоящая буря. А Пауэр, всё ещё сжимая в онемевших пальцах Аркенстон, смотрела вслед уходящим гномам. Дрожь в её теле не утихала, но теперь её причина была иной. Это была не просто усталость. Это было понимание. Понимание того, что её личная война за камень втянула в свою орбиту целый город. И что теперь её судьба навсегда связана с судьбой этих людей. Она получила свою корону – сияющий камень в её руке. Но цена за неё оказалась куда выше, чем она могла представить. *** Слова Торина ещё висели в воздухе, отравленные угрозой, когда Пауэр выступила вперёд. Она всё ещё дрожала, её одежда была мокрой и грязной, но голос, когда она заговорила, прозвучал с новой, неожиданной силой. Он был всё таким же скрипучим, но в нём не было ни страха, ни просьбы. В нём была ясность. – Он прав, – сказала она, и все взгляды устремились на неё. – Они придут. Но мы не будем ждать их здесь, на этих обломках. Она подняла руку с Аркенстоном, и камень вспыхнул, как будто в ответ на её слова. – Эребор! – выкрикнула она. – Мы укроемся в стенах Эребора! Его залы пустуют. Его кладовые, его крепость – всё это должно быть нашим! Она обвела взглядом толпу, и в её глазах горел тот же огонь, что и в бою – дикий, неукротимый, но теперь направленный не на разрушение, а на защиту. – Мы имеем на это право! – её голос зазвенел. – После того, как дракон пришёл! После того, как нас бросили умирать и эльфы за своими деревьями, и гномы в своей горе! Мы выжили сами. Мы убили змея. И теперь мы возьмём то, что по праву должно стать нашим убежищем! В её словах не было просьбы. Была декларация. Призыв к действию. И люди, только что потерявшие всё, услышали его. Они видели не измученную девчонку с украденным камнем. Они видели того, кто не боится бросать вызов гномам и эльфам. Кто предлагал им не жалкое прозябание на пепелище, а крепость. Наследие. Бард смотрел на неё, и в его глазах читалось сложное чувство – тревога, но и уважение. Она была непредсказуема, как ураган, но сейчас этот ураган дул в их сторону. И люди ответили. Сначала ропот, затем крики одобрения. Они поднимали кулаки, кивали. Они видели в ней не свою королеву – это было бы слишком странно. Но они видели лидера. Буйного, дикого, но своего. Того, кто вёл их не проторенными тропами покорности, а дорогой ярости и права сильного. Пауэр стояла, чувствуя, как её дрожь постепенно стихает, сменяясь странным, новым чувством – тяжестью ответственности. Она добилась своего. Она держала камень. Но теперь этот камень обязывал её вести за собой целый народ. И она была готова. Ибо что могло быть более естественным для хаоса, чем возглавить толпу и повести её на штурм древней твердыни? Массивные каменные врата Эребора, веками хранившие молчание, с грохотом отворились не под натиском гномьих отрядов, а по воле сияющего камня в руках дикарки. Люди хлынули внутрь, неся на руках раненых, волоча скудные пожитки. Гигантский входной зал, когда-то предназначенный для приёма королей, превратился в импровизированный лагерь для беженцев. Воздух наполнился не звоном молотов, а тихими стонами, шёпотом утешений, плачем детей и запахом дымного костра и лечебных трав. Пауэр сидела на сложенном ящике у самых ворот, в полумраке, и смотрела на эту картину. В её руке, всё ещё сжатый в белых костяшках, лежал Аркенстон. Он сиял, отбрасывая блики на её усталое, испачканное сажей лицо. Она добилась своего. Камень был её. Кровь, страх, унижения – всё это привело её сюда, в сердце Горы, которую она покорила. Но обещанного чувства облегчения не было. Не было триумфа. Была лишь оглушительная, давящая тишина внутри и гул ответственности снаружи. Она смотрела, как мать перевязывает рану своему сыну. Как старик делится скудным пайком с соседом. Как Бард, уже не лучник, а лидер, обходил лагерь, отдавая тихие распоряжения. Они смотрели на неё не как на вора или чудовище. Они смотрели с надеждой. С ожиданием. Они видели в ней свою защитницу. Ту, что привела их сюда. «Мне придётся соответствовать», – промелькнуло в её голове. Эта мысль была страшнее любого дракона. Соответствовать чему? Она не знала законов, не знала управления, не знала ничего, кроме как красть, драться и выживать. Но отступать было некуда. Она подняла взгляд на громадные, уходящие в темноту своды зала. Эта гора была теперь её. Не просто укрытием, а… королевством. Чувство облегчения не пришло. Но пришло другое – холодная, стальная решимость. «Слишком рано для отдыха», – сказала она сама себе. «Я создам его. Своё королевство. Не такое, как у эльфов, с их песнями. Не такое, как у гномов, с их золотом. Моё. Где выживает сильнейший. Но где у слабого тоже будет место. Потому что я так сказала». Она медленно поднялась с ящика. Её усталость никуда не делась, но её оттеснила воля. Она сделала первый шаг вглубь своего нового владения, твёрдо зная, что её битва за трон только начинается. И на этот раз её оружием будет не кровавый клинок, а её собственная, дикая, неукротимая воля строить, а не разрушать. Неделя превратила хаотичный лагерь у ворот в некое подобие упорядоченного поселения внутри горы. Люди, ведомые практичностью выживания, расчистили несколько ближайших залов и коридоров. Нашли казармы с уцелевшими каменными кроватями, кладовые с запасёнными ещё гномами крупами и вяленым мясом, и даже источник чистой воды. Пауэр не отдавала приказов. Она просто была. Её присутствие было законом. Она бродила по залам, её молчаливая, сосредоточенная фигура служила и укором, и ободрением. А потом случилось то, что вознесло её в глазах людей с уровня дикого лидера до чего-то большего. Один из рыбаков, помогавший расчищать завал, сильно поранил руку осколком камня. Кровь хлестала из артерии, и паника начала охватывать окружающих. Пока Бард искал бинты, Пауэр, привлечённая шумом, подошла и опустилась на колени рядом с пострадавшим. Она не искала тряпок. Она просто положила свою ладонь на окровавленную рану. Все замерли, ожидая чего-то ужасного. Но вместо этого они увидели, как кровь… застыла. Не просто свернулась, а образовала на поверхности раны тонкую, эластичную, тёмно-багровую плёнку, плотно запечатав её. Кровотечение прекратилось мгновенно. В воздухе повисло шокированное молчание, а затем его сменил благоговейный шёпот. С этого дня она стала не просто предводительницей. Она стала целительницей. Она не могла исцелить болезнь или срастить кости, но могла остановить самую опасную кровопотерю, спасая тех, кто иначе неминуемо бы умер. Люди смотрели на неё теперь с благоговейным страхом. Они видели, как она, сосредоточившись, могла «зашить» рваную рану тончайшей нитью из собственной крови, которая через пару дней рассасывалась сама собой. Это была не магия эльфов, светлая и отстранённая. Это была магия плоти и крови, грубая, жизненная, спасительная. Пауэр не наслаждалась этим поклонением. Она принимала его как данность, как новый инструмент. Её сила, всегда бывшая орудием разрушения и выживания, неожиданно обернулась стороной созидания. И в этом она видела новый вид власти – власть не только вселять страх, но и давать жизнь. И это ощущение было куда сложнее и… приятнее, чем она могла предположить. Её королевство росло не только вширь, завоёвывая залы Горы, но и вглубь, завоёвывая сердца её народа. Пусть и сердца, полные благоговейного ужаса. С каждым днём Эребор превращался не просто в убежище, а в крепость, готовящуюся к осаде. Люди, многие из которых ещё недавно были рыбаками и ремесленниками, под руководством бывших стражников и самого Барда, расчищали бойницы, укрепляли ворота, готовили запасы кипятка и смолы. Всего способных держать оружие мужчин и женщин набралось около четырёхсот. Против предстоящей армии гномов – капля в море. И Пауэр готовила своё оружие. Тайное, смертоносное. Каждую ночь, когда лагерь затихал, она пробиралась к главным воротам и в расщелины каменной мостовой перед ними закапывала стеклянные пузырьки. Внутри них пульсировала тёмная, почти чёрная жидкость – её кровь. Она не просто наполняла их. Она вкладывала в каждую каплю часть своей воли, заряд, который по её команде должен был вырваться наружу, materializing лес острых копий прямо из-под земли под ногами нападающих. Сначала она прятала по несколько бутылок. Потом – по десятку. «Чем больше, тем лучше», – твердила она себе, чувствуя, как с каждой порцией крови её силы тают. Её лицо стало землистым, под глазами залегли тёмные, почти фиолетовые тени. Она двигалась медленнее, её некогда стремительные движения стали заторможенными. В одну из таких ночей её застал Бард. Он увидел, как она, пошатываясь, пытается втиснуть очередную бутыль в трещину, её рука дрожала так, что стекло звенело. – Довольно! – его голос прозвучал резко, нарушая ночную тишину. Он подошёл и схватил её за запястье. Кожа была ледяной. – Ты убиваешь себя. Посмотри на себя! Пауэр попыталась вырваться, но её движение было слабым, почти беспомощным. – Надо… больше… – прошептала она, её взгляд был мутным. – Не хватит… – Хватит! – Бард вырвал у неё из рук пузырёк и отшвырнул его в сторону. Он не разбился, покатившись по камням. – Что толку в твоих копьях, если ты сдохнешь, не успев дать команду? Ты нужна им живой. Мне ты нужна живой. Он сказал это не как подданный королеве, а как союзник, как друг. В его глазах была не почтительная тревога, а настоящая, грубая забота. Пауэр прислонилась к холодной стене, её грудь тяжело вздымалась. Она смотрела на него, и в её помутневших глазах боролись ярость и понимание. Он был прав. Она дошла до предела. Её великая ловушка была почти готова, но ценой могла стать её собственная жизнь. Она медленно кивнула, закрыв глаза от слабости. – Ладно… – выдохнула она. – Хватит. Бард, не говоря ни слова, подхватил её на руки – она была удивительно лёгкой – и понёс обратно в гору, в её покои. Её тайное оружие было спрятано. Теперь всё зависело от того, хватит ли его, и хватит ли сил у неё самой, чтобы его использовать, когда придёт час «Ч». Бард внёс Пауэр в её покои – бывшие апартаменты гномьих правителей, теперь обставленные скудной утварью беженцев. Он уложил её на грубую, но чистую постель, и тут она, вся в лихорадочном бреду от потери крови, неожиданно прижалась лбом к его груди. Её тело, всегда напряжённое, как тетива, на мгновение обмякло. Из её губ вырывались бессвязные, хриплые бормотания: «…не хватит… все сломается… должны… держаться…» Бард не отстранился. Он молча сидел рядом, давая ей свою немую поддержку, пока её сознание не прояснилось. А когда она пришла в себя, слабая и бледная, он принялся за дело с солдатской прямотой. Он не просил. Он приказал. Он принёс бульон и, не обращая внимания на её вялые попытки отмахнуться, стал поить её с ложки. – Пей, – говорил он твёрдо, поднося ложку к её губам. – Всё. Потом заставил её съесть кусок хлеба и вяленого мяса. Он действовал с упорством, не оставляющим места для возражений, как будто кормил раненого солдата. И тут случилось нечто странное. Пауэр, которая могла смотреть в глаза дракону и насмехаться над гномами, вдруг… смутилась. Когда он вытирал ей подбородок краем рукава после того, как она поперхнулась бульоном, её щёки покрыл слабый, но заметный румянец. Она отводила взгляд, её пальцы беспомощно теребили край одеяла. Это было новое для неё чувство. Не ярость, не страх, не расчёт. А неловкость. Осознание собственной уязвимости и того, что кто-то видит её в этом состоянии и… заботится. Не из страха или корысти, а просто потому, что она была живым существом, которому нужна помощь. Она попыталась что-то буркнуть, какой-то протест, но он был настолько слабым, что даже она сама его не расслышала. Впервые за долгое время кто-то силой заставлял её жить, а не выживать. И этот опыт был настолько чуждым и обезоруживающим, что у неё не осталось иного выхода, кроме как подчиниться и, краснея, принимать его заботу. Это была битва, к которой она оказалась совершенно не готова. Бард заметил её смущение – этот редкий, неуверенный румянец на её обычно бледных, как полотно, щеках. И вместо того чтобы смутиться самому или сделать вид, что ничего не заметил, он… тепло улыбнулся. Это была не насмешка, а понимающая, мягкая улыбка человека, который сам прошёл через подобное. – Знаешь, – сказал он тихо, откладывая пустую миску, – я понимаю. Он посмотрел куда-то в сторону, словно глядя сквозь каменные стены на годы, оставшиеся позади. – После того, как дракон пришёл в первый раз… после того, как я потерял свою Лианну… – его голос дрогнул на мгновение, но он взял себя в руки, – остались только я, моя дочь и два сына. И эта тяжесть… чувство, что ты должен быть сильным за всех. Что нельзя показывать слабость. Что всё держится только на тебе. Он перевёл взгляд на неё, и в его глазах была бездонная, взрослая грусть. – Это выматывает. Высасывает все соки. И самое страшное – это чувствовать себя таким одиноким под этой тяжестью. Его слова падали в тишину комнаты, находя отклик в чём-то глубоком внутри Пауэр. Она всегда была одна. Всегда. Она сама тащила свою ношу – голод, холод, страх. И никогда, никогда у неё не было никого, кто бы понял это. Кто бы сказал: «Я знаю, каково это». Она не ответила. Не могла. Она просто сидела, уставившись в одеяло, но её поза, всегда готовая к отпору, чуть расслабилась. Она слушала. И впервые её дикое, израненное сердце, не знавшее ничего, кроме борьбы, прикоснулось к чему-то иному – к простому человеческому пониманию. Бард не ждал благодарности. Он просто поделился. Показал ей, что её новое, странное чувство смущения – это не слабость. Это часть того, что значит быть живым. И что она, в своём стремлении нести всё на себе, не одинока. Он встал, чтобы уйти, дать ей отдохнуть, но этот миг понимания, эта тихая исповедь двух очень разных, но в чём-то очень похожих лидеров, навсегда остался в воздухе комнаты. Это был первый камень в фундаменте чего-то нового – не просто союза по необходимости, а настоящего доверия. Дверь тихо закрылась за Бардом, и в комнате воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием единственной свечи. Пауэр сидела на кровати, не двигаясь, её взгляд был устремлён в пустоту. И тогда это случилось. Сначала просто влага, застилавшая взгляд. Потом одна горячая капля скатилась по щеке, оставив после себя чистый след на запылённой коже. Затем вторая. Третья. Она не рыдала. Не всхлипывала. Слёзы текли из её глаз молча, словно сами по себе, как дождь из внезапно нахмурившегося неба. Она смотрела перед собой, и в её памяти всплывали образы. Не драконы, не сражения, не украденная еда. Она вспоминала ледяную воду в колодце Шира и злобные лица хоббитов над ней. Она вспоминала голодные ночи в Бри, когда она пряталась на вонючих чердаках. Она вспоминала своё одинокое логово на чердаке в Ривенделле. Она вспоминала, как карабкалась по скалам Мглистых гор, и как дрожала от страха в коконе пауков. Вся её жизнь – долгая, одинокая, безжалостная борьба – разом нахлынула на неё. И сквозь все эти воспоминания прорезались простые, тёплые слова Барда: «Я понимаю». Никто и никогда не говорил ей этого. Никто не видел за её дикостью и яростью того самого измотанного, одинокого существа, которое просто пыталось выжить. Она подняла дрожащую руку и коснулась мокрой щеки, словно не веря, что это происходит с ней. Слёзы? У неё? Она, которая считала себя сделанной из камня и ярости? Но они текли, смывая с её души слой за слоем окаменелой боли и гнева. Это не были слёзы слабости. Это были слёзы признания. Признания собственной усталости. Признания того, что она, наконец, нашла место, где её ношу поняли. Где её, такую, какая она есть, не отвергли, а… приняли. Она не вытирала их. Она позволила им течь, сидя в тишине своей новой крепости, и впервые за всю свою жизнь по-настоящему плакала. Не от боли, а от облегчения. Слухи в тесном сообществе осаждённых распространяются быстрее чумы. Люди видели, как их королева, худая и бледная, но с неукротимой решимостью в глазах, каждую ночь пробирается к воротам. Они видели, как она что-то прячет в расщелины камней, как её лицо становится всё более измождённым. Они не знали точных деталей, но они чувствовали. И пошёл шепот. Сначала тихий, на самых дальних ярусах лагеря. – Она готовит западню для гномов, – говорили одни. – Колдовство какое-то, – добавляли другие, крестясь. – Из своей крови, слышал я. – Говорят, она жизнь свою вкладывает, чтобы нас защитить. Эти слухи обрастали деталями. Кто-то клялся, что видел, как из её ладони вырывается призрачный шип и вонзается в камень. Кто-то говорил, что по ночам от ворот исходит багровое свечение. И что удивительно, страх перед её «колдовством» смешивался не с отвращением, а с благоговейной преданностью. Они видели цену, которую она платила. Они видели, как Бард уносил её, обессилевшую, и как на следующую ночь она снова шла к воротам, стиснув зубы. Для этих людей, брошенных всеми на произвол судьбы, её готовность жертвовать собой ради них была самым мощным заявлением о её праве на власть. Она была не просто сильной. Она была их. Когда Пауэр, оправившись, снова появилась среди них, взгляды, устремлённые на неё, были полны уже не просто надежды, а некой фанатичной веры. Они кланялись ей ниже, их «ваша милость» звучало теплее. Дети, которые раньше шарахались от её дикого взгляда, теперь смотрели на неё с широко раскрытыми, полными обожания глазами. Она чувствовала это изменение. Она не понимала его до конца, но чувствовала. Её сила, всегда бывшая её личным оружием, теперь стала щитом для сотен. И этот щит был сплетён не только из её крови, но и из их веры. Впервые её хаос приобрёл структуру и цель, выходящую за рамки её личного выживания. Она строила не просто ловушку. Она строила легенду. И эта легенда сплачивала её народ крепче любой каменной стены. Дни подготовки к осаде текли, наполненные тяжёлой, целенаправленной работой. И с каждым днём Пауэр менялась. Её плечи, всегда сгорбленные в готовности к удару или бегству, начали понемногу расправляться. Её походка, раньше быстрая и крадущаяся, стала более мерной, уверенной. Она обходила залы, и люди кланялись ей не из страха, а с надеждой. «Ваша милость», – говорили они, и в этих словах была не просто формальность, а признание. Она отдавала распоряжения о распределении провизии, о расстановке дозоров, и её слушались беспрекословно. Бард советовался с ней, и её мнение имело вес. И это чувство… это чувство было приятным. Не так, как вкус украденного пирога. Не так, как азарт погони. Это было глубокое, тёплое, странное чувство принадлежности и значимости. Она была нужна. Не как орудие, не как диковинка, а как лидер. Как центр. Она ловила на себе взгляды матерей, которые тихо благодарили её за спасённых детей. Видела, как старики, глядя на неё, чуть спокойнее усаживались у костра. Она была их скалой в бушующем море, и осознание этого наполняло её силой, какой не давали бы никакие кровавые клинки. Вечером, вернувшись в свои покои, она стояла посреди комнаты и чувствовала, как по её спине разливается непривычная прямота. Она была королевой. По-настоящему. Не потому, что украла камень, а потому, что заслужила это право перед своим народом. А потом, когда ночь опустилась на Эребор, и в лагере воцарилась тишина, она снова села на край своей кровати. И слёзы снова потекли по её щекам. Но на этот раз они были другими. Они были сладкими и горькими одновременно. Она плакала о той одинокой, голодной девчонке, которой была раньше. Плакала от облегчения, что этот путь окончен. И плакала от страха – страха не оправдать их доверие, страха не справиться с этой новой, огромной ответственностью. Но сквозь слёзы на её губах дрожала едва заметная улыбка. Это были слёзы не слабости, а силы. Силы, рождённой из принятия и долга. Она нашла не просто крышу над головой. Она нашла дом. И она была готова сражаться за него до последней капли крови. Но теперь – не в одиночку. *** В залитых лунным светом покоях Лотлориэна леди Галадриэль стояла перед своим Палантиром. Вода в древнем камне была неспокойной, и в её глубинах плескались не образы прошлого или далёких земель, а один-единственный, яркий и хаотичный огонёк. Она видела Пауэр. Видела не ясными картинами, а вспышками чувств, осколками воли. Она чувствовала жгучую ярость, сменяющуюся леденящим страхом, а затем – новое, хрупкое, но упрямое чувство ответственности. Она видела, как та дикая, одинокая душа, которую она встречала в Ривенделле, теперь несла на своих плечах тяжесть целого народа. Галадриэль видела слёзы, что та проливала в одиночестве. Видела, как её воля, всегда направленная вовне, на борьбу и разрушение, теперь обратилась внутрь, на созидание и защиту. На лице Владычицы Света не было ни одобрения, ни осуждения. Была лишь бездонная, древняя печаль и… лёгкое, едва уловимое удивление. «Падение или возвышение?» – пронеслась мысль в её сознании, ясная, как звон хрустального колокола. «Стихия, что несла лишь хаос, обрела берега. Но какие цены заплачены за эти берега? И какие цены предстоит заплатить ещё?» Она видела тень над Горою – тень надвигающейся армии гномов. Видела хрупкое пламя надежды в сердцах людей. И видела тот самый сияющий самоцвет, что стал яблоком раздора и… странным символом единства. Галадриэль не вмешивалась. Она лишь наблюдала. Ибо путь этой души был одним из самых непредсказуемых и значимых в надвигающихся сумерках Эпохи. Дикарка, ставшая королевой. Хаос, обретший форму. Было ли это концом её прежней сущности, или лишь новой, более опасной её гранью? Она отвела руку от камня, и вода успокоилась, снова став чёрной и бездонной. Но образ одинокой фигурки, плачущей в каменных покоях завоёванной ею же Горы, остался в её бессмертной памяти. История делала новый виток, и одной из самых неожиданных её героинь стала та, в ком никто не видел ничего, кроме дикости. *** Первыми к вратам Эребора подошли не гномы, а эльфы. Войско Трандуила, молчаливое и дисциплинированное, выстроилось на равнине перед Горой, их золочёные доспехи и копья сверкали в утреннем солнце. Король Лихолесья ожидал увидеть на стенах бородатые лица гномов, готовящихся к осаде. Вместо этого на главной башне над вратами, где когда-то реяли знамёна Короля под Горой, стояла одинокая, худая фигура в потрёпанных одеждах. Её растрёпанные, выгоревшие волосы развевались на ветру, а в руках она держала не оружие, а сияющий самоцвет, что бросал отсветы на каменные стены. Это была Пауэр. Трандуил, восседавший на своём лёгком коне, замедлил движение. Его бесстрастное, прекрасное лицо впервые за многие годы выразило неподдельное, глубокое изумление. Его брови поползли вверх, а губы слегка приоткрылись. Она? Та самая дикарка, что пряталась в его чертогах, что врала о дороге в Дейл, что сбежала в ночь… Она стояла здесь, на стенах величайшей крепости Средиземья, с Аркенстоном в руках, как её владычица. – Дитя Ветра, – произнёс он, и его голос, обычно звучный и властный, прозвучал приглушённо от неожиданности. – Ты… – он не нашёл слов. Обстоятельства были настолько невероятны, что не укладывались ни в одну из его древних схем. Он видел за её спиной не гномов. Он видел людей. Людей из Озёрного Города, которые смотрели на него с вершины стен с не страхом, а с вызовом. И во главе них – эту девчонку, чей взгляд был полон уже не дикой ярости, а холодной, королевской уверенности. Его план – потребовать у гномов объяснений и свою долю сокровищ – рухнул в одно мгновение. Поле битвы изменилось до неузнаваемости. И самым неожиданным игроком на нём оказалось существо, которого он счёл всего лишь мимолётным капризом судьбы. Теперь же она стояла перед ним как сила, с которой приходилось считаться. И Трандуил, Владыка Лихолесья, впервые за долгие века чувствовал себя совершенно ошарашенным. Столкновение двух армий – эльфийской, сияющей и безмолвной, и человеческой, собранной на скорую руку, но полной решимости, – замерло в напряжённом ожидании. Трандуил выехал вперёд, его взгляд был прикован к Пауэр на стене. – Ты владеешь тем, что не должно принадлежать тебе, Дитя, – начал он, его голос был холоден, но лишён прежней снисходительности. Он говорил с ней как с равной силой. – Аркенстон – наследие гномов. Его сияние приносит лишь раздор. Пауэр не стала спорить о праве собственности. Её ответ был практичным, как удар топора. – Сокровища в этих залах могут прокормить и одеть все народы окрестных земель на сто лет вперёд, – заявила она, её скрипучий голос хорошо был слышен в утренней тишине. – Я не против поделиться. Часть золота, самоцветов… всё это может быть вашим. Она сделала паузу, давая ему осознать её предложение. Затем её лицо стало серьёзным. – Но я не смогу дать вам ни монеты, если армия гномов возьмёт эту гору штурмом. Они уже в пути. И они не станут торговаться. Она шагнула вперёд к самому краю стены, её фигура была худой, но несгибаемой. – Вы хотите золото? Помогите мне его удержать. Ваши лучники на этих стенах… ваши воины у ворот… – она посмотрела прямо на него, и в её глазах горел расчётливый огонь лидера, а не азарт дикарки. – Помогите мне отбить гномов. И сокровища Эребора будут течь и в ваши чертоги, король эльфов. Это был не ультиматум. Это было предложение о союзе. Дерзкое, неслыханное – дикарка, предлагающая одному из могущественнейших властителей Средиземья стать её наёмником за долю в добыче. Но в нём была железная логика. Без его помощи её люди были обречены. А без её разрешения – или победы – он не получил бы ничего, кроме горы трупов и нового, враждебного соседа у своих границ. Трандуил смотрел на неё, и в его бессмертной душе бушевала буря. Гордость говорила ему отвергнуть это. Но прагматизм – а он был куда более прагматичен, чем казалось – видел в её словах здравое зерно. Он ненавидел гномов. А эта… эта буря в образе девчонки оказалась куда более разумным партнёром, чем он мог предположить. Воздух трещал от напряжения. От его следующего слова зависело, прольётся ли кровь у стен Эребора сегодня, или же здесь родится самый невероятный союз в истории этих земель. Молчание Трандуила затянулось. Его проницательный взгляд скользнул по решительным лицам людей на стенах, по укреплённым воротам, и, наконец, снова остановился на Пауэр. Он взвешивал не только золото. Он взвешивал будущее. Гномы, захватившие Эребор, стали бы не просто соседями. Они стали бы угрозой. Укреплённые в самой неприступной твердыне Средиземья, возгордившиеся и жаждущие реванша за века изгнания, они неизбежно обратили бы свой взор на его земли. Лес Лихолесье стал бы новой линией фронта в старой нескончаемой войне. Люди же… эти люди, ведомые этой непредсказуемой, но практичной дикаркой, были иным делом. Они не питали вековой ненависти к эльфам. Их интерес был прост – выжить. С ними можно было договориться. Более того, сильный, дружественный – или, по крайней мере, нейтральный – Эребор, управляемый людьми, был бы идеальным буфером между его владениями и любыми будущими амбициями гномов. Прагматизм, холодный и безжалостный, взял верх над гордостью. – Ты говоришь здраво, – наконец произнёс Трандуил, и его голос вновь приобрёл привычную, вескую мерность. – Война с гномами никому не нужна. Особенно на пороге моего дома. Он сделал едва заметный жест рукой, и его армия, как одно целое, опустила натянутые луки. – Мои лучники займут позиции на стенах. Мои копейщики укрепят ворота. Мы поможем тебе удержать эту Гору. Его взгляд стал твёрдым. – И когда угроза минует, мы обсудим… вознаграждение. На условиях, которые устроят обе стороны. Это было согласие. Не дружба, не союз по велению сердца. Это был военный пакт, основанный на взаимной выгоде и расчёте. Но для Пауэр и её людей это была победа. Победа, купленная не силой оружия, а силой ума и понимания политических течений. Пауэр кивнула, коротко и деловито. Никакой благодарности. Лишь признание свершившегося факта. – Добро пожаловать в Эребор, король эльфов. Врата с грохотом начали открываться, впуская сияющие ряды эльфийских воинов внутрь крепости. Самый невероятный союз в истории Средиземья был заключён. И в его центре стояла бывшая воровка, которая только что переиграла одного из древнейших властителей мира, используя его же собственную логику против него. Когда сияющие ряды эльфийских лучников и копейщиков бесшумно вошли в ворота Эребора и начали занимать позиции на стенах, среди людей пронёсся сдержанный, но мощный вздох облегчения. А затем этот вздох перерос в нечто большее. Они смотрели на Пауэр, стоявшую наверху, и в их глазах горел не просто восторг, а настоящее, безоговорочное благоговение. Она сделала это. Не силой меча, не колдовством, а умом. Она провела переговоры с самим королём эльфов и выиграла их! – Она спасла нас! – прошептал кто-то в толпе, и этот шёпот подхватили другие. – Королева… наша королева договорилась с эльфами! – Мы спасены! Эребор будет нашим! Для этих людей, видевших лишь разрушение и предательство, её поступок был чем-то сродни чуду. Она не просто нашла им убежище. Она нашла им могущественных союзников. Она обеспечила им шанс не просто выжить, а остаться в этой горе, отстоять её. Дети тыкали пальцами в эльфов, их глаза были круглыми от изумления, но их взгляды постоянно возвращались к худой фигурке на стене. Женщины крепче обнимали своих детей, улыбаясь сквозь слёзы. Старики, видавшие в жизни всякое, качали головами в немом восхищении. Бард, наблюдая за этой сценой, чувствовал, как в его собственном сердце растёт странная, тёплая гордость. Она была непредсказуема, как ураган, но этот ураган неизменно дул в их сторону. Пауэр стояла, чувствуя на себе этот поток обожания и веры. И на этот раз её плечи расправились по-настоящему. Не из гордыни, а из осознания выполненного долга. Она спасла их. Не себя. Их. Впервые её хаотичная, эгоцентричная натура нашла полное и безоговорочное удовлетворение не в личной победе, а в победе для тех, кто доверил ей свою жизнь. И это чувство было мощнее, чем любая ярость, сильнее, чем любой украденный пирог, и слаще, чем любая месть. Она была королевой. И её народ был в безопасности. Пока что. Вечер того же дня застал Пауэр и Трандуила на одной из высоких сторожевых башен Эребора. Формальности осадного положения немного ослабли. Они стояли плечом к плечу, два правителя удивительного альянса, вглядываясь в сгущающиеся сумерки на равнине. Воздух между ними был уже не враждебным, а наполненным странным, взаимным уважением. – Ты поступила мудро, – нарушил молчание Трандуил, его голос звучал непривычно мягко. – Немногие, обладая такой… необузданной силой, предпочли бы путь переговоров пути конфронтации. Особенно в твои годы. Он повернул к ней свой вечный, проницательный взгляд. – Ты нашла не просто убежище. Ты нашла народ. И, кажется, начала находить и саму себя. Пауэр, обычно такая колючая и готовая к отпору, застыла. Комплимент, да ещё от такого существа, сразил её наповал. Она потупила взгляд, её пальцы беспомощно заскользили по грубому камню парапета. На её бледные щёки снова, к её же досаде, выступил румянец. Она пробормотала что-то невнятное, что должно было звучать как «ну, просто так вышло», но получилось скорее как смущённое мычание. Трандуил наблюдал за её реакцией, и на его обычно невозмутимых устах появилась лёгкая, почти что отеческая усмешка. В этом диком, непредсказуемом создании он видел не только расчётливого лидера, но и следы той самой ранимой души, что когда-то пряталась в его чертогах. – Не смущайся, – сказал он, и в его голосе прозвучала редкая для него теплота. – Принимать похвалу, когда она заслужена – тоже часть искусства правления. Он снова повернулся к виду на равнину, давая ей прийти в себя. – Завтра, я думаю, нас ждёт настоящее испытание. Дáин не заставит себя долго ждать. Но его слова уже не звучали для Пауэр таким уж зловещим предзнаменованием. Смущение постепенно отступало, сменяясь новой порцией твёрдой решимости. Она кивнула, всё ещё не в силах поднять на него взгляд, но её поза вновь выпрямилась. Она была не одинока. У неё были стены, народ, союзник. И теперь – одобрение одного из самых древних существ в мире. Это придавало сил больше, чем она могла предположить. *** На рассвете равнина перед Эребором заполнилась гномами. Не горсткой измученных путников, а настоящей армией. Воины Железных Холмов под предводительством Дáина Железностопа стояли тяжёлой, бронированной стеной. Впереди, с лицом, искажённым яростью и обидой, стоял Торин Дубощит. Переговоры начались сразу, без прелюдий, и атмосфера была густой, как расплавленный металл. – Воровка! – проревел Торин, едва завидев Пауэр на стене рядом с Трандуилом. Его палец дрожал, указывая на неё. – Верни моё наследие! Аркенстон и Гора принадлежат мне по праву крови! Дáин, более сдержанный, но не менее суровый, поддержал его, его голос был похож на скрежет камней: – Вы засели в наших залах, как крысы! Убирайтесь, пока мы не выкурили вас огнём и сталью! Гора не для людей и не для эльфов! Пауэр слушала, её лицо было каменной маской. Она не кричала в ответ. Когда настала её очередь, она говорила чётко и холодно, глядя поверх их голов. – Вы бросили этот город на растерзание дракону. Мы убили его. Мы отстроили здесь свою жизнь. Эребор – теперь наш дом. Мы не уйдём. Трандуил добавил с ледяным спокойствием: – Ваши притязания привели к гибели Эсгарота. Вы хотите, чтобы и Лихолесье стало следующим? Мы не позволим. Ультиматумы летели туда и обратно, как стрелы. Торин требовал немедленной капитуляции и выдачи Пауэр. Дáин угрожал штурмом, не оставляя места для переговоров. Но самым жутким был взгляд Торина. Он не сводил глаз с Пауэр. Это был не просто гнев. Это была личная, пожирающая ненависть. Он смотрел на неё так, будто готов был сжечь её одним лишь взглядом, выжечь из истории, как позорное пятно. В его глазах горела та самая «драконья болезнь», о которой предупреждал Гэндальф, – слепая, всепоглощающая жажда, что не оставляла места ни для разума, ни для милосердия. Пауэр выдерживала его взгляд, не отводя глаз. Она чувствовала жар его ненависти, но внутри неё была ледяная пустота решимости. Она знала, что слов здесь уже недостаточно. Он не отступит. И она – тоже. Воздух трещал от напряжения, и пахло уже не переговорами, а неизбежной войной. В самый разгар яростного противостояния, когда, казалось, уже ничто не может предотвратить кровавую бойню, на равнине появилась одинокая фигура в сером. Гэндальф. Он шёл быстро, его посох отстукивал торопливый ритм, а лицо было серьёзным и озабоченным. Он подошёл к самой середине поля между двумя армиями, его взгляд с изумлением скользнул по эльфийским знамёнам на стенах Эребора и по знакомой худой фигурке рядом с Трандуилом. Удивление, однако, длилось лишь мгновение, сменившись всепоглощающей тревогой. – Остановитесь! – его голос, усиленный магией, пророкотал над равниной, заставляя смолкнуть даже самые гневные выкрики. – Прекратите этот бессмысленный спор! Вы все слепы! Все – гномы, эльфы, люди на стенах – уставились на него. – Пока вы стоите здесь, споря за блестящие камни, с севера движется настоящая угроза! – продолжал маг, его глаза метали от Торина к Трандуилу и к Пауэр. – Орда орков! Войско Болга, сына Азога! Они идут сюда, чтобы раздавить вас всех, пока вы ослаблены междоусобицей! Он указал посохом на север, и в его жесте была такая неоспоримая правда, что даже Торин на мгновение оторвал свой ненавидящий взгляд от Пауэр. – Ваша война ничего не стоит перед лицом этого! – гремел Гэндальф. – Отбросьте в сторону свою гордость и свою жадность! Эребор должен стать не яблоком раздора, а щитом для всех свободных народов! Объединитесь, или вас ждёт гибель! Его слова повисли в воздухе, холодные и безжалостные, как удар алебарды. Угрозы и ультиматумы мгновенно обесценились. Личные обиды, права наследования, украденные камни – всё это померкло перед лицом общей, чудовищной опасности, что надвигалась на них из мрака. Слова Гэндальфа повисли в оглушительной тишине, но Пауэр нарушила её первой. Она шагнула вперёд, к самому краю стены, и её голос, лишённый теперь и намёка на сомнение, прорезал напряжённый воздух. – Я не отдам своё королевство, – заявила она, и в этих словах не было вызова, а лишь простая, железная констатация факта. – Ни гномам. Ни оркам. Никому. Она обвела взглядом лица своих людей, увидев в них страх, но и готовность стоять за неё. – Мы не уйдём. За этими стенами – наши дома. Наши дети. Наша жизнь, которую мы отстроили из пепла. Отдать Гору – значит обречь их на гибель. Снова. Она повернулась к Торину и Дáину, и её взгляд был прямым и неумолимым. – Вы хотите сражаться за камень? Орки придут, чтобы убить нас всех. Лучше я умру, защищая своих людей и эти стены, чем отдам их вам и увижу, как они погибают в изгнании. Её слова не были обращены к эльфам или магам. Они были обращены к гномам. Она бросала им не ультиматум, а страшный выбор. Они могли настаивать на своих правах и погибнуть все вместе под копытами орков. Или они могли отложить свою месть и сражаться плечом к плечу с теми, кого считали ворами, ради шанса выжить. Трандуил, до этого момента хранивший молчание, медленно кивнул. Позиция Пауэр была единственно верной с военной и человеческой точки зрения. Все взгляды теперь были прикованы к Торину. Его лицо было искажено внутренней борьбой. Ненависть к Пауэр и жажда Аркенстона боролись в нём с холодным голосом разума, который шептал, что маг прав. Что гибель у ворот собственного дома – худший из возможных концов. Пауэр стояла неподвижно, готовая к любому решению. Она выбрала свой путь. Она будет защищать свой народ до конца. А гномам предстояло решить, станут ли они её палачами или, против всей своей воли, союзниками в одном окопе. У гномов не осталось времени на раздумья. Земля у подножия холма вздыбилась и с грохотом разверзлась. Из чёрных провалов, словно саранча, хлынули орды орков. За ними выползли огромные тролли, размахивающие дубинами, а с неба налетели стаи уродливых летучих тварей. Это был не бой. Это было нашествие. Древние инстинкты воинов взяли верх над личной враждой. С рыком, в котором смешалась ярость и отчаяние, гномы Дáина и остатки отряда Торина сомкнули щиты и встали тяжёлой, бронированной стеной на самом острие атаки. Их сталь встретила первую, самую яростную волну орков с оглушительным лязгом. Сразу за ними, как серебристый прилив, вступили в бой эльфы Трандуила. Их мечи пели в воздухе, а длинные копья находили щели в доспехах врага, пока гномы держали строй. А Пауэр командовала с высоты. Её люди, её четыре сотни бойцов, оставались в резерве у самых ворот, готовые к контратаке или к тому, чтобы заткнуть брешь в обороне. Она не могла позволить им быть размолотыми в первой же мясорубке. – Лучники! Летучие твари! – скомандовала она, и эльфийские стрелы с шипом взмыли в небо, сбивая с тонких крыльев уродливых созданий, что пытались атаковать защитников с воздуха. Она стояла, сжимая в руке не оружие, а камень парапета, её взгляд метался по полю боя, высчитывая, оценивая. Она видела, как гномы гибнут под ударами троллей, но не отступают. Видела, как эльфы, отступая шаг за шагом, устилали землю телами орков. Это была бойня. Но это была организованная бойня. И в её центре, у самых ворот своей крепости, стояла она – дикарка, ставшая королевой, – и её холодный, ясный ум был теперь самым грозным оружием на поле боя. Она берегла силы своего народа для решающего удара, зная, что именно он может переломить ход сражения, когда основная масса воинов устанет и смешается. Её война из борьбы за выживание превратилась в шахматную партию со смертью, и она была намерена выиграть её. Пауэр быстро оценила ситуацию. Тяжёлые гномьи щиты и быстрые эльфийские клинки справлялись с орками, но тролли были другой проблемой. Их дубины сметали целые ряды, а толстая шкура почти не поддавалась стрелам. – Баллисты! – её голос, резкий и неоспоримый, пронёсся вдоль стены. – Цель – тролли! Снимайте их! На стенах Эребора, среди эльфийских лучников, засуетились люди. Они не были столь же искусны в стрельбе из лука, но баллисты – огромные, требующие силы и координации арбалеты – были их оружием. Под руководством бывших стражников и Барда они заняли позиции. Раздался тяжёлый сухой щелчок, и первый огромный болт, размером с копьё, с свистом рассек воздух. Он не попал в голову, но вонзился троллю в плечо, заставив того взреветь от боли и отступить. Второй болт пробил грудь другому чудовищу, и оно рухнуло, увлекая за собой нескольких орков. Это не была быстрая, изящная смерть от эльфийской стрелы. Это была грубая, медвежья охота. Люди работали командами: одни натягивали тетиву, другие целились, третьи перезаряжали. Их движения были не столь отточены, но не менее эффективны. Каждый меткий выстрел означал спасённые десятки жизней на передовой. Пауэр наблюдала, её губы сжались в тонкую линию удовлетворения. Её народ, её простые рыбаки и ремесленники, не стояли в стороне. Они вносили свой, жизненно важный вклад в битву. Они не были просто статистами, которых нужно защищать. Они были частью обороны. С каждой падающей тушей тролля, с каждой зачищенной от угрозы баллистой зоной строй гномов и эльфов на передовой дышал чуть свободнее. Они могли сосредоточиться на основной массе орков, зная, что самые крупные цели берут на себя люди на стенах. Пауэр почувствовала странную гордость. Её народ сражался. Не с яростью гномов и не с грацией эльфов, но с упорством и смекалкой, которые были их сутью. И в этом бою они нашли своё место. Битва достигла своего пика. Орда, казалось, не иссякала. Строй гномов, несмотря на всю их стойкость, начал медленно, с боями, откатываться назад. Эльфы, отстреливаясь, прикрывали их отход. Потери росли с каждой минутой. – Отступать! – крикнула Пауэр, и её голос, пронзительный и властный, был услышан сквозь грохот сражения. – К воротам! Все к воротам! Приказ был передан по цепочке. Гномы, стиснув зубы, начали организованное отступление, прикрывая друг друга щитами. Эльфы отходили последними, их стрелы выкашивали преследователей. Враги, почуяв победу, с рёвом ринулись вперёд, плотной железной массой накатывая на отступающих. Они уже видели себя врывающимися в распахнутые врата Эребора. Именно этого Пауэр и ждала. Когда первые ряды орков и троллей вступили на каменную мостовую перед самыми воротами, она закрыла глаза на долю секунды, сосредоточившись. Она чувствовала каждую зарытую бутыль, каждую каплю своей крови, вложенную в них волю. – Теперь, – прошептала она. И земля перед воротами взорвалась. Не огнём и дымом, а лесом багровых, острых как бритва копий, что вырвались из-под камней, словно шипы гигантского зверя. Они materialized на уровне груди и горла бегущих орков. Раздался оглушительный, кошмарный хруст пробиваемой брони и плоти, вопли ужаса и боли. Железная орда, ещё секунду назад бывшая неудержимым потоком, превратилась в кровавое месиво, нанизанное на смертоносные шипы. Атака захлебнулась в мгновение ока. Гномы, уже почти добравшиеся до ворот, обернулись на этот леденящий душу звук. Они застыли, глядя на поле, усеянное сотнями кровавых копий и телами их врагов. И на их бородатых, закалённых в боях лицах появилось нечто, похожее на ужас. Они понимали. Если бы они шли в атаку… если бы они были на том месте… это могли бы быть они, нанизанные на эти адские шипы. Взгляд Торина, полный ярости и ненависти, на секунду встретился со взглядом Пауэр. И в нём, помимо ненависти, промелькнуло холодное, трезвое осознание. Они имели дело не просто с дикаркой. Они имели дело с тактиком, готовым на всё, и с силой, граничащей с самой смертью. Её ловушка была не просто оружием. Она была предупреждением. И все, от гнома до эльфа, поняли его без слов. Адская ловушка Пауэр на несколько драгоценных минут превратила пространство перед воротами Эребора в непроходимую, усеянную трупами зону смерти. Орки, обезумевшие от ярости и страха, беспомощно метались перед стеной багровых копий, пытаясь их сломать или обойти, но лишь накалывались на новые шипы, которые materialized на их месте. Этих минут хватило. – Лучники! Огонь по цели! – скомандовал Трандуил, и его голос прозвучал чётко и спокойно. Эльфийские лучники на стенах, до этого сбивавшие летучих тварей, теперь обрушили на орков град стрел. Без необходимости следить за движущейся целью, без риска быть смятыми, они могли тщательно целиться. Каждая стрела находила свою жертву – в щель между доспехами, в шею, в глазную щель. Орки падали, как подкошенные. Внизу, у самых ворот, у защитников наконец-то появилась передышка. Гномы, тяжело дыша, опустили щиты, прислонились к каменным стенам или друг к другу, вытирая кровь и пот с лиц. Эльфы поправляли доспехи, проверяли оставшиеся стрелы. Люди Пауэр подносили им воду и перевязывали раны. Это был не конец битвы. Это была пауза. Короткая, выстраданная, купленная ценой чудовищной ловушки и нечеловеческой силы воли их королевы. Пауэр стояла на стене, наблюдая за тем, как её народ оказывает помощь тем, кого ещё недавно считал врагами. Её собственное лицо было пепельно-бледным, силы были на исходе после активации такого количества копий. Но в её глазах горело холодное удовлетворение. Её план сработал. Она выиграла время. Она спасла жизни своих воинов. Теперь всё зависело от того, как долго продержится её ловушка и хватит ли у орков воли продолжать бойню перед таким устрашающим оружием. Но пока что у её союза был шанс перевести дух и подготовиться к следующей, ещё более яростной атаке. Несколько минут, выигранные кровавой стеной копий, оказались решающими. Пока лучники методично сокращали ряды орков, застрявших перед ловушкой, а защитники Эребора переводили дух, в небе послышался знакомый, гордый клич. С севера, словно воплощение самой надежды, примчались Великие Орлы. Во главе с Гваихиром они спикировали на растерянные орды. Их мощные когти выхватывали троллей и швыряли их в толпы врагов, а клювы разрывали спинную броню орков, как бумагу. Это был не бой – это было избиение с воздуха. Ужас, посеянный ловушкой Пауэр, и неожиданная атака с неба сломили боевой дух орков. Их строй дрогнул, а затем превратился в хаотичное бегство. Воины Болга, ещё недавно казавшиеся неудержимой силой, теперь в панике отступали, рассеиваясь по равнине, преследуемые орлами. На стенах и у ворот Эребора воцарилась оглушительная тишина, а затем её сменил робкий, нарастающий гул. Кто-то крикнул: «Орлы! Орлы пришли!» Другой: «Мы… мы победили?» И затем этот гул перерос в оглушительный, всеобщий рёв победы. Гномы, эльфы и люди – все, забыв на мгновение о былых обидах и раздорах, обнимались, хлопали друг друга по плечам, поднимали вверх оружие. Слёзы радости текли по закопчённым и окровавленным лицам. Воздух над полем боя был густым от запаха дыма, крови и пепла. Стоны раненых, приглушённые победными кличами, были той ценой, что заплатили за сегодняшнюю победу. И именно эти звуки привлекли Пауэр. Она стояла на склоне, глядя на хаос, который она сама же и помогла устроить — но на этот раз не ради забавы, а ради жизни. Её королевство. Её народ. В её жилах струилась не только собственная кровь, но и странная, доселе неведомая тяжесть — ответственность. Не говоря ни слова, она спустилась вниз, к самому эпицентру страданий. Гномы, эльфы и люди замирали, провожая её взглядом. Одни — с опаской, другие — с надеждой. Она прошла мимо них и опустилась на колени рядом с молодым человеком из Озёрного города, который сжимал окровавленный бок, пытаясь заткнуть рану, из которой упорно сочилась жизнь. — Держи его, — её голос был хриплым, но твёрдым. Она не стала искать укромного уголка. Она поднесла ладонь ко рту, резко провела по ней зубом. Ярко-алая струйка выступила на бледной коже. Но вместо того, чтобы принять форму кинжала или копья, её кровь заструилась, как жидкий рубин, и коснулась раны. Под её пальцами, холодными от потери крови, творилась магия. Алый свет окутал рану, и кровотечение остановилось, будто его и не было. Рубец, оставшийся на месте страшной раны, был не уродливым шрамом, а изящным, почти ритуальным узором из запёкшейся крови. Она переходила от одного к другому. Гному с почти отсечённой рукой — она создала из крови шину и повязку, что скрепила плоть и дала ей шанс на сращение. Эльфийскому лучнику — вытянула из раны отравленный наконечник, обернув его в алый кокон. И вот, когда жизнь десятого, пятнадцатого, двадцатого солдата была спасена её собственной сущностью, её личной жертвой, это случилось. Она откинула голову, вытирая лоб тыльной стороной руки, оставляя на лице мазок крови. И вдруг её губы дрогнули. Сначала неуверенно, словно мышцы забыли это движение. Потом шире. И наконец, на её лице расцвела улыбка. Первая по-настоящему искренняя улыбка за всю её жизнь. Не насмешливый оскал, не злобная гримаса, а чистое, сияющее выражение счастья и полного, абсолютного принятия момента. Она улыбнулась во все свои острые, почти хищные зубы, и в этом не было угрозы — была лишь дикая, первозданная радость. Янтарные глаза с вертикальными зрачками сияли, как два солнца. Все вокруг, от суровых гномов до утончённых эльфов, заворожённо застыли. Они видели перед собой не королеву-воровку, не исчадие хаоса, а юную девушку, которая нашла своё место в мире и отдавала частичку себя, чтобы спасти их. Тишину разорвал чей-то сдавленный возглас. Потом другой. И вот уже один голос, дрогнувший от эмоций, выкрикнул: — Пауэр! К нему присоединился второй, третий. Голоса гномов, низкие и громовые, голоса людей, полные надежды, и даже мелодичные возгласы эльфов сливались в единый хор, который катился по полю боя, заглушая стоны и сметая последние тени сомнения: — ПАУЭР! ПАУЭР! КОРОЛЕВА ПОД ГОРОЙ! И тогда по её грязной, испачканной сажей и кровью щеке скатилась единственная, чистейшая слеза. Она не была слезой боли, унижения или одиночества. Это была слеза абсолютного, оглушительного счастья. Она не украла своё королевство. Она его заслужила. И теперь оно, это королевство, кричало её имя. Воздух, только что дрожавший от ликующих криков её имени, внезапно застыл. Улыбка на её губах была настоящей, сияющей, как первый луч солнца после долгой ночи. Её янтарные глаза, полные изумлённого счастья, широко распахнулись, отражая лица тех, кто только что признал её своей королевой. И в этот миг совершенства её тело внезапно дёрнулось. Из уголка её губ, ещё хранившего улыбку, потекла тонкая струйка алой крови. Она была тёмной, почти чёрной на фоне её бледной кожи. В её глазах, только что сиявших, вспыхнул шок, животное непонимание. Она медленно, с невероятным усилием, отвела взгляд от толпы и посмотрела себе на грудь. Из-за её спины, прямо в сердце, торчала рукоять гномьего клинка. И стоял за ней Торин Дубощит. Но не король, каким он должен был быть, а обезумевший призрак, чьё лицо исказила «драконья болезнь», ревность и ярость, что пожирали его изнутри даже в час общей победы. — Моя гора... — прохрипел он, и в его голосе не было ничего человеческого. — Мой камень... Воров... Он не успел договорить. Сильные руки гномов из его же свиты уже оттаскивали его, но было поздно. Пауэр медленно, как подкошенный цветок, опустилась на колени. Её пальцы, ещё секунду назад творившие магию жизни, дрожа поднялись к губам. Она коснулась тёплой, липкой крови, что текла из её рта. Она смотрела на свои алые пальцы с немым вопросом, с абсолютным неверием. Это не может быть правдой. Не сейчас. Не тогда, когда я наконец... нашла... И только тогда, осознав физический факт — её собственная кровь, её сила и её суть, вытекают из неё, неся с собой конец, — она поняла. Это не иллюзия. Это смерть. Тишину разорвал не крик, а тихий, прерывивый стон. Слёзы, которые секунду назад были слезами счастья, теперь хлынули из её глаз нескончаемым потоком, смешиваясь с кровью на её щеках. Она была ребёнком, которого снова предали. Дикаркой, которую загнали в угол. Её отчаянный, молящий взгляд метнулся по сторонам и нашёл его — Трандуила. Владыку эльфов, чья мудрость казалась безграничной, чьи глаза видели сквозь века. В её взгляде была тварь, загнанная в капкан, ищущая спасения. Скажи, что это сон. Скажи, что это ещё одна из твоих лесных иллюзий. Ты же мудрый! Ты всё знаешь! Скажи, что это неправда! Но взгляд Трандуила, полный бездонной, древней печали, был ответом страшнее любых слов. В нём не было гнева, не было осуждения — лишь бесконечная скорбь о том, как нелепо и жестоко может оборваться даже самая яркая судьба. Он медленно покачал головой, и в этом жесте было прощание и признание горькой истины. Последнее, что увидела Пауэр, прежде чем тьма поглотила её сознание, была не Одинокая Гора, не толпа её подданных, а лицо эльфийского короля, хранящее отпечаток её собственной, несостоявшейся жизни. Её рука безвольно упала, оставив кровавый отпечаток на земле, которая на мгновение стала её троном. Сначала воцарилась гробовая тишина, более оглушительная, чем недавние ликующие крики. Воздух, только что вибрировавший от энергии признания, вымер. Тысячи глаз, секунду назад смотревших на свою королеву с восторгом и надеждой, застыли в немом шоке. Крик имени «Пауэр!» застрял в глотке у последнего кричавшего, превратившись в короткий, захлебывающийся выдох. Они видели, как улыбка — та самая, первая искренняя улыбка, ставшая для них символом новой эры, — застыла и исказилась. Они видели, как по её подбородку, капля за каплей, стекает её же кровь, та самая, что только что спасала их жизни. Они видели, как её глаза, полные счастья, обратились в испуганные, недоумевающие глаза загнанного зверя, а затем — в мольбу, обращенную к Трандуилу. И когда она рухнула на колени, а затем безвольно упала на окровавленную землю, чаша молчания переполнилась. Кто-то из женщин Озёрного города, чью рану Пауэр только что запечатала, издал пронзительный, душераздирающий вопль. Не крик ужаса, а вопль личной, невосполнимой потери. Этот звук будто сломал плотину. По толпе прошел гул, нарастающий, как грохот обвала. Это не был рык ярости — нет. Это был стон. Единый, коллективный стон тысяч глоток, вырывавшийся из самых глубин их душ. Люди из Эсгарота, чьи дома она отстроила, чьи жизни только что спасла, падали на колени, закрывая лица руками. Они плакали, не стесняясь слез, горюя не о королеве, а о ней — о дикой девчонке, которая стала их защитницей и была подло убита в момент своего наивысшего счастья. Гномы Дáина, дисциплинированные воины, стояли в оцепенении. Некоторые с мрачными, как камень, лицами отворачивались, не в силах смотреть на это вероломство, совершенное их сородичем. Их уважение к Торину Дубощиту обратилось в пепел в тот миг, когда клинок вошёл в спину той, что только что сражалась за них. Даже эльфы, обычно бесстрастные и сдержанные, нарушили свой строй. Их светлые лица были омрачены скорбью и холодным гневом. Они видели, как гаснет ярчайшая, самая необузданная искра в этом мире, и в их бессмертных сердцах отзывалась боль от такой бессмысленной жестокости. И тогда тишину снова разорвали крики. Но теперь это было не имя «Пауэр». — Убийца! — пронеслось по рядам людей. — Предатель! — growled гномы, обращая свои взоры к обезумевшему Торину, которого уже схватили его же собственные воины. — Кровь за кровь! — зазвучали всё громче голоса, и в них уже слышался звон стали. Но самый страшный звук родился не из гнева. Среди плача и стонов, над полем понеслись не слова, а один только протяжный, полный абсолютного отчаяния вопрос, обращенный в пустое небо: — Почему?.. И этот детский, беспомощный вопрос висел в воздухе, не находя ответа. Их королева была мертва. Их надежда — уничтожена. А её последняя, искренняя улыбка горела в их памяти вечным укором и символом того, что они потеряли в самый неожиданный миг своего торжества. Хаос, который она когда-то принесла в их жизнь, померк перед тем хаосом горя и ярости, что обрушился на них теперь. *** Похороны Королевы-Искры Воздух в Великом Зале Эребора был холодным и неподвижным, будто сама гора затаила дыхание. Никаких пышных траурных церемоний, никаких длинных речей. Такое она бы не одобрила. Она лежала на катафалке из тёмного кедра, принесённого эльфами из Лихолесья. Её тело облачили не в королевские robes, а в простую тунику из мягкой серой шерсти — ту, что ей выделили в Ривенделле. Руки, обычно сжатые в кулаки или творящие оружие из крови, были спокойно сложены на груди. Бледное лицо утратило напряжение вечной голодной настороженности, обретя хрупкое, почти эльфийское спокойствие. Лишь лёгкая тень улыбки, застывшая на губах, напоминала о том, каким был её последний миг. Народ проходил мимо молча. Люди, гномы, эльфы — все, чьих жизней она коснулась. Они бросали в изголовье не цветы, а то, что говорило о ней лучше любых слов. Кто-то — краюху хлеба. Другой — отполированный до блеска камень, подобранный у подножия Горы. Эльф положил ветвь вечнозелёного маллорна. В самом конце, когда поток людей иссяк, вперёд робко выступила маленькая, одинокая фигура. Бильбо Бэггинс. Он стоял, сжимая в кармане своё Кольцо, и смотрел на неё, и его сердце разрывалось от щемящей боли, которую не мог выразить никто другой. Он видел её всю. Он видел ту самую, первую Пауэр — тощую, дикую тварь с глазами-щёлками и оскалом хищника, мелькавшую в переулках Шира, пока его добропорядочные соседи скандалили из-за пропавших пирогов. Он помнил, как тайком сочувствовал ей, этому одинокому существу, не вписывающемуся в уютный порядок его мира. Он видел её в тёмных гоблинских туннелях, настороженную и агрессивную, единственную, кто, как и он, был там чужаком. Он видел, как она грубо оттолкнула его в зале Смауга, ослеплённая блеском Аркенстона, и в его душе тогда было больше жалости, чем гнева. Он понимал эту всепоглощающую жажду — иметь что-то своё. И он видел её здесь, у ворот Эребора, командующей армиями. Королеву. Ту, что нашла своё место. Бильбо подошёл ближе. Его пальцы дрожали, когда он вынул из жилетного кармана маленький, идеально круглый камешек. Не драгоценный, просто гладкий белый булыжник, подобранный у воды. Такой, по которому она, наверное, бегала босыми ногами в своём бесконечном, одиноком странствии. Он бережно положил камень рядом с её плечом. — Прости, — прошептал он так тихо, что услышал только сам. — Прости, что не смог... что не сумел... — Он не знал, что именно. Образумить её тогда, в сокровищнице? Предупредить? Спасти? Он смотрел на её застывшее лицо, и ему казалось, что он хоронит не королеву, а ту самую, первую дикарку из Шира. Ту, чью улыбку никто и никогда уже не увидит. Он отвернулся и пошёл прочь, утирая украдкой слёзы. И в тишине Зала его тихий шёпот прозвучал громче любого рыдания. Это была не просто скорбь по королеве. Это была скорбь по тому, кем она была, и по тому, кем она могла бы стать, если бы судьба оказалась чуть менее жестокой. Когда последний из подданных — старый оружейник из Эсгарота, спасённый её кровью, — поклонился и отошёл, в Зале воцарилась полная тишина. Никто не решался нарушить её. Казалось, сама гора ждала. И тогда вперёд шагнул Трандуил. Его движение было плавным и безмолвным, словно скольжение тени. Владыка эльфов подошёл к катафалку, и его проницательный взгляд на мгновение задержался на лице Пауэр. В его глазах не было ни суда, ни скорби — лишь глубокая, неизмеримая печаль, понятная лишь тому, кто видел крушение тысяч зарей. Он не произнёс ни слова. Вместо этого он поднял руку, и эльфы из его свиты вынесли из тени нечто, от чего у присутствующих перехватило дыхание. Это был саркофаг, но не из камня или металла. Он был высечен из цельного кристалла, чистейшего и прозрачного, словно горный лёд или застывший воздух. Внутри него играли и переливались отсветы факелов, словно пойманные звёзды. С величайшей бережностью, с почтительным трепетом, гномы и эльфы вместе — впервые за многие века — подняли её лёгкое тело и поместили в хрустальную усыпальницу. Крышка была водружена на место с тихим, окончательным звуком. Затем началась работа, которую могли совершить только руки гномов. По мановению руки Даина Железностопа, несколько каменотёсов подошли к стене позади трона Эребора — не к боковой, а к центральной, где каждый входящий в зал должен был видеть её первым делом. Под гулкое, ритмичное постукивание их инструментов камень уступил, образовав нишу: не склеп, а постамент. С нечеловеческим усилием саркофаг был поднят и водворён в эту нишу. Он встал там так естественно, словно всегда был частью зала. И теперь она покоилась там, в своём прозрачном дворце. Бледная, хрупкая, почти невесомая на фоне исполинских каменных сводов. Свет факелов падал на неё, и её седые волосы казались серебряными, а на губах застыла та самая, последняя улыбка. Лёгкая, едва тронувшая её уста, но несущая в себе отблеск абсолютного, безмятежного счастья, которого она так долго искала и которое так мгновенно обрела. Она не была похожа на усопшую королеву. Она была похожа на дикарскую принцессу из древней легенды, погружённую в вечный сон. Гэндальф, стоявший в стороне, выпустил струйку дыма из своей трубки. Дым заклубился в воздухе и растаял. — Она нашла свой покой, — тихо произнёс маг. — И, возможно, обрела его больше, чем любой из нас, живых. Тронный зал Эребора приобрёл нового, вечного владыку. Не короля на троне, а Королеву-Напоминание в стене. Она будет смотреть на всех, кто войдёт сюда — на будущих правителей, послов, героев и простых людей. Её застывшая улыбка будет вечно напоминать им о цене короны, о мимолётности счастья, о том, что даже самый дикий хаос может обрести форму любви и самопожертвования, и о том, как быстро всё это может быть отнято. Она стала легендой. Не украденной, не завоёванной, а оплаченной собственной кровью и запечатанной в хрусталь — на вечную память и вечную грусть. *** Луна над Лихолесьем Луна над Лихолесьем была холодным серпом, зацепившимся за острые вершины Мглистых гор. Её свет, бледный и безразличный, лился на каменный балкон чертогов Трандуила, не в силах рассеять густую тень, что легла на сердце эльфийского короля. Трандуил стоял неподвижно, его пальцы белыми стрекозами покоились на прохладном парапете. Он смотрел на луну, но видел не её. В серебристом диске, как в хрустальном саркофаге, застыло другое лицо — бледное, с острыми чертами и лёгкой улыбкой, в которой застыл весь миг абсолютного, украденного счастья. Сколько я видел смертей? — мысль эта была не вопросом, а тяжким, отполированным временем камнем на дне его сознания. Падали в битвах герои, гибли в муках короли, увядали эльфы, отплывавшие на Заморские Земли. Я хоронил целые эпохи. Но эта смерть... эта была иной. Она не была звеном в великой цепи войн или угасаний. Она была... фальшивой нотой в самой мелодии бытия. Резким, безобразным диссонансом. Он видел, как искра — яркая, необузданная, живая — не просто погасла, а была грубо раздавлена сапогом слепой ярости в тот самый миг, когда вспыхнула ярче всего. Он закрыл глаза, и перед ним снова встал её взгляд. Не взгляд воина или королевы. Взгляд ребёнка, который ищет спасения от несправедливости мира в глазах того, кого считает мудрым. И он, Трандуил, чья мудрость измерялась тысячелетиями, не смог дать ей ничего, кроме молчаливого подтверждения её гибели. «Ты искала в моих глазах иллюзию, дитя хаоса, — думал он, обращаясь к лунному свету. — А нашла лишь отражение собственной судьбы. И я был тем зеркалом, что показало тебе правду. Прости меня за это». Он не чувствовал гнева на Торина. Безумец, отравленный золотом, был лишь орудием, марионеткой в руках той же жестокой судьбы. Нет. Он чувствовал нечто более гнетущее — усталую, вселенскую печаль. Печаль от осознания, что даже для такого древнего, как он, в мире всё ещё находились трагедии, способные не ранить, а разочаровывать. Разочаровывать в самой природе вещей, в этой вечной игре, где самым ярким свечам суждено гореть всего лишь мгновение. Он глубоко вздохнул, и воздух, напоённый ароматом ночных цветов Лихолесья, показался ему горьким. Её улыбка, застывшая в кристалле, будет вечно напоминать ему не о смерти, а о том хрупком, невыразимо прекрасном мгновении, что ей предшествовало. О том, каким мог бы быть мир, если бы свету всегда дозволялось сиять, а хаосу — находить свой путь к гармонии. И Трандуил, Владыка Лесных Эльфов, простоял так до самого рассвета, неся в своём бессмертном сердце тяжесть новой, вечной печали — печали по той, что навсегда останется для него диким ребёнком луны, которому он не смог подарить ни одной утешительной лжи. *** Бард-лучник стоял на пустом причале Эсгарота, вернее, того, что от него осталось. Под ногами хрустели обгорелые щепки и скользил речной ил. Вода, черная и маслянистая, лениво лизала сваи, отражая осколок той самой луны, на которую смотрел Трандуил. В руке он сжимал не лук, а пустую флягу. В горле стоял ком, который не могла протолкнуть ни вода, ни даже крепкое вино. Он смотрел не на луну, а на свое отражение в воде — усталое, осунувшееся, с тенями под глазами, как синева под глазами нее. Он вспомнил, как она пришла к нему, вся олицетворявшая собой острые углы, дерзость и дикий голод. Не просила, а предлагала сделку. И он, трезвый, расчетливый потомок Жиронда, поверил. Не её словам, а огню в её янтарных глазах. Он видел в ней не королеву, а орудие. Орудие возмездия дракону. Но потом он увидел нечто большее. Он видел, как она, сжав зубы, вела его людей, его народ, через пепелище и страх. Как она, эта воровка, отдавала последние крохи провизии старикам. Как она, не зная тактики, инстинктивно ставила самых слабых под защиту самых сильных. Она была хаосом, который вдруг начал выстраиваться в странный, но прочный порядок. Их порядок. И он видел ее улыбку. Ту самую. Он стоял в первых рядах, и его сердце, закаленное в потере и борьбе, сжалось тогда от странного чувства — гордости за неё. За дикарку, которая стала их щитом. А потом… потом он увидел, как этот свет погас. Не угас, а был убит. Предательски, подло, в спину. Бард отшвырнул флягу. Она с глухим всплеском утонула в темной воде, ненадолго исказив его отражение. Он был лучником. Он понимал траектории, силу натяжения, убойную мощь. Он убил дракона одной-единственной стрелой, попав в единственное уязвимое место. Но эта смерть… она не имела ни логики, ни смысла. Это был не выстрел лучника, а удар безумца в агонии. Он был ее союзником. Почти что другом. Он должен был защитить. — Я обещал ей кров, — прошептал Бард в ночь, и его голос прозвучал хрипло и одиноко. — Она убила дракона. Она дала нам дом. А я… я не смог прикрыть ей спину. Он посмотрел на восток, где темным зубцом врезалась в небо Одинокая Гора. Теперь там, в хрустальной гробнице, спала девочка, которая доверила ему свой единственный шанс. И он, Бард, новый Лорд Дейла, будет вечно править под взглядом этой застывшей улыбки, напоминающей ему о самой страшной цене, которую иногда требует корона. Не своей крови, а чужой, доверенной тебе и безвозвратно пролитой. *** Зеркало Галадриэль В Лотлориэне, в самой сердцевине золотого леса, где листья маллорна не шелестят, а поют тихую песнь времени, Галадриэль стояла неподвижно. Её мысли, обычно обращённые к далёким морям и судьбам королевств, сегодня были прикованы к одинокой горе на востоке. Она не слышала песню ушами. Она слышала её сердцем — отголоски скорби, гнева и благодарности, что витали теперь в воздухе Средиземья, сплетаясь в грубый, но искренний эпос. Каждое слово находило отклик в её душе, словно камень, брошенный в гладь её зеркала. Она помнила. Помнила ту, что вышла из Ривенделла — тощую, угловатую тень с горящими амбровыми глазами, полными дерзкой решимости и вечного голода. Она преградила ей путь на мосту, и их взгляды встретились. В тот миг Галадриэль, чей разум был сильнее стен и острее мечей, увидела не просто воришку. Она увидела возможность. Не одну, а множество, разбегающиеся, как трещины по льду. Она увидела дикий огонь, что мог бы спасти мир от драконьего пламени. И увидела тот же огонь, способный спалить его дотла. Она увидела трон. И увидела гроб. «Ты ищешь могущества в камне, дитя, — мысленно обратилась она тогда к Пауэр, — но могущество, которое ты несёшь в себе, куда опаснее и прекраснее. Берегись, чтобы твой путь не оказался короче, чем твоя мечта». Но предупреждение, как она и знала, было бесполезным. Разве можно удержать реку, указав ей на водопад? Можно лишь наблюдать, как она несётся к своему предназначению. И теперь эта река достигла моря. И песня, что пела о её пути, была полна правды, но не всей. В ней не было сказано о том, что Галадриэль, Владычица Света, в тот миг на мосту увидела не только её судьбу, но и отблеск собственного выбора. Пауэр была ей отголоском — таким же существом огромной, необузданной силы, ищущей своё место в мире, способным и на великое добро, и на великое разрушение. Только сила Пауэр была физической, кровной, а её, Галадриэли — духовной, волевой. И та, и другая были испытанием. Легкий ветерок колыхнул её белые одежды. Она мысленно коснулась того места в мире, где теперь покоилась Пауэр. Не холодного камня Горы, а той самой, последней улыбки. Улыбки принятия и покоя, которой так не хватало ей самой за все долгие века изгнания. — Ты нашла его, дитя, — прошептала Галадриэль, и её голос был тише шелеста листьев. — Ты заплатила за него цену, которую я сама всегда боялась заплатить. Но твой покой куплен. А мой... мой путь ещё не окончен. И в тот вечер, слушая далёкую песню, Галадриэль оплакивала не только королеву-искру. Она оплакивала все неиспользованные возможности, все пути, которые обрываются, так и не дойдя до цели, и ту часть себя, что навсегда осталась запертой в ожидании своего часа. Пауэр была свободна. А она, Бессмертная, всё ещё была в плену у своей собственной судьбы. *** Весть в Шире Весть пришла в Шир не с герольдами и не с поющими бардами. Её принёс один из тех самых следопытов из Бри, что когда-то по приглашению хоббитов пытался поймать «исчадие». Он сидел в «Гарцующем пони», пил эль и мрачно смотрел в стол. А вокруг, затаив дыхание, слушали хоббиты — не советники, не наниматели, а самые обычные: садоводы, фермеры, курильщики трубок. И когда он договорил, в трактире воцарилась такая тишина, что был слышен лишь треск поленьев в камине. Сначала никто не верил. Королева? Та воришка? Та, что из-за пирогов поднимала на уши весь Западный Край? Это казалось абсурдной, дурной шуткой. Но следопыт был серьёзен. Он рассказал о драконе. О битве народов. О хрустальном гробе в зале под Горой. И о том, как она умерла — в спину, в момент своего величайшего триумфа, когда народ кричал её имя. И тогда в душах хоббитов, этих существ, чья жизнь была построена на порядке, сытости и покое, что-то перевернулось. Старый Тоби Брендибэк, у которого она когда-то стащила целый пирог с грибами, медленно снял свою зелёную шапку и прижал её к груди. — Ни одно живое существо, — прохрипел он, — ни одно... не заслуживает такой кончины. Они вспомнили её. Не назойливую вредину, а тощую, дикую фигурку, мелькавшую в сумерках. Они вспомнили её глаза — не злые, а голодные. Голодные не только по еде, но и по чему-то, чего они, уютные и сытые, понять не могли. Они вспомнили ту ночь у колодца. Свой собственный гнев, свои крики. И свой стыд, когда увидели её, дрожащую и беспомощную в ледяной воде. Стыд, от которого они предпочли отвернуться, позволив ей уйти. А теперь выходило, что та, кого они чуть не затравили до смерти из-за пирогов и перепутанных табличек, стала Королевой. Сражалась с драконами. Умирала, защищая свой народ. Мистер Тук, тот самый, что когда-то тайком подкармливал её, сидел, уставившись в свою пинту. Он ничего не сказал. Но его плечи были ссутулены, а в глазах стояла тихая, неприметная скорбь, понятная лишь тем, кто знал о его ночном госте. В тот вечер во многих норах Шира горел свет дольше обычного. Хоббиты не говорили об этом громко. Не было громких речей или памятников. Но в их уютном, упорядоченном мирке появилась маленькая, почти невидимая трещина. Иногда, когда кто-то из молодых хоббитов начинал слишком рьяно травить бродячего кота или жаловаться на воришку-воробья, кто-нибудь из старших одёргивал его: — Брось. Помнишь ту... дикарёнышку? Пауэр, вроде? Говорят, она... королевой стала. И умерла как героиня. И наступала неловкая пауза. Они не слагали о ней песен, как в Дейле. Не высекали её лик в камне, как гномы. Но в их тихой, зелёной стране, где главными событиями были урожай и погода, навсегда поселилась тень лёгкой, необъяснимой печали. Печали о том, что они не разглядели искру в том, кого считали лишь угольком. И что теперь эта искра, разгоревшись в далёком королевстве, погасла, оставив их в их вечном, уютном, но навсегда немного опустевшем мире. *** Жизнь под взглядом хрустальной королевы Великие залы Эребора вновь огласились звоном молотов и гулом голосов. Пахло каменной пылью, жареным мясом и дымом кузниц. Жизнь, прерванная драконом и войной, возвращалась в русло. Но это было уже иное русло. Гном Даин Железностоп правил твёрдой рукой, но его трон стоял не в центре главного зала, а чуть в стороне. Прямо перед ним, в стене, где при Смауге зияла чернота, теперь сияла хрустальная гробница. И каждый, кто приходил к королю с докладом или прошением, вынужден был стоять к ней лицом. Сначала это вызывало неловкое молчание. Гномы — народ практичный, не склонный к лишним сантиментам. Но постепенно это стало… нормой. Ритуалом. Старый каменотёс, отчитываясь о ходе работ в новых штольнях, в конце добавлял, глядя на саркофаг: — И шахты крепки, моя госпожа. Ни одна плита не дрогнет. Словно он отчитывался не только королю, но и ей. Молодой воин, получая первый в жизни заказной доспех, подходил к хрусталю и, отстучав костяшками пальцев по нагруднику, говорил: — Видишь? Сталь крепка. Буду беречь. Будто прося благословения у призрака той, чья кровь когда-то стала сталью для них. Она стала их не королевой, а Совестью. Вечным напоминанием. Когда в Совете впервые зашла речь о том, чтобы урезать поставки зерна в Дейл, «пока те не начнут платить дороже», воцарилась тягостная пауза. Все взгляды непроизвольно скользнули к стене. К той самой лёгкой улыбке, что хранила память о договоре, скреплённом не на бумаге, а кровью и доверием. Предложение было отвергнуто без голосования. Однажды в зал привели пойманного гоблина-лазутчика. Он выл и плевался, обещая, что орды Мглистых гор сотрут Эребор в порошок. Его погнали к королю, и по дороге он увидел её. Саркофаг, освещённый факелами, и застывшее лицо внутри. Гоблин замолчал. Его злобный лепет сменился тихим, недоуменным ворчанием. А когда его притащили к трону, он лишь тыкал грязным пальцем в сторону гробницы и хрипел: — Она… она же мёртвая? Почему она смотрит? Её незримое присутствие стало частью быта. Дети гномов, рождённые уже после Битвы, не знали другой реальности. Для них Королева-В-Стене была таким же неотъемлемым элементом Зала, как и сам трон. Они играли у её подножия в «Осаду Горы», и проигравший должен был подойти и сказать шепотом: «Моя кровь за Эребор». Это была не кощунственная игра, а дань уважения, странный детский ритуал, в котором угадывались отголоски великой трагедии. По ночам, когда факелы горели не так ярко, а тени становились длиннее, дежурная стража чувствовала себя не одинокой. Они знали — за их спиной, в холодном сиянии кристалла, бодрствует вечный страж. И её молчаливое присутствие было надёжнее любого заклятья. Так и жили гномы Эребора. Не поклоняясь ей, не воспевая, как люди. А просто помня. Принимая её как часть своей Горы, своей истории и своей совести. Её застывшая улыбка стала самым прочным камнем в фундаменте их возрождённого королевства. Она не правила ими, но её тихий, вечный взгляд направлял их, не позволяя забыть цену долга, союза и той искры счастья, что может быть так легко утрачена. *** Тень и Наследие: Бард и его народ Для народа Дейла Пауэр не стала далёкой легендой, застывшей в хрустале. Она осталась чем-то более живым и насущным — призраком, чьё дыхание они чувствовали в каждом камне своего нового города. Возводя стены, они не просто клали камень на камень. Они вспоминали её договор: «Я дам вам кров». И каждый вырубленный блок, каждый поднятый дом был воплощением этого обещания, данного когда-то дикаркой с горящими глазами. Улицы Дейла, в отличие от старого Эсгарота, были прямыми и широкими — «чтобы дракону негде было развернуться», говорили старики, и в этой шутке сквозил не юмор, а горький опыт и память о той, что предвидела угрозу. Бард-лучник, ставший Бардом-Строителем, а затем и Королём Бардом, правил из сердцевины этой памяти. Его дворец был прост и крепок, как крепость, но с самого балкона, откуда он вершил суд, был виден дальний силуэт Одинокой Горы. Он не смотрел на неё с тоской или обидой. Это был взгляд сторожа, охраняющего вечный пост. Народ видел это и понимал. Они не пели громких од о «Королеве-Искре» на площадях — они хранили её в тишине своих очагов. Вместо этого сложилась странная традиция. В первый день каждого месяца, на рассвете, ремесленники, рыбаки и даже дети приносили к подножию статуи Барда (где он был изображён с луком, но без стрелы) маленькие, грубо вырезанные из дерева или камня фигурки. Не её портреты — нет. Это были фигурки ворон. Птиц, чей каркающий крик когда-то наводил ужас на Шир, а здесь стал символом зоркости, дерзости и свободы. Бард знал об этом. Его гвардия сначала хмурилась, но он запретил этому мешать. — Они ей не поклоняются, — сказал он своим капитанам. — Они благодарят. И помнят. Его собственная дочь, маленькая и любопытная, однажды спросила: — Папа, а та королева в горе… она была злая? Бард взял её на руки и поднёс к окну, указывая на новый, крепкий причал, где сушились сети. — Видишь это? И дома, и стены, и твоё тёплое платье. Всё это стало возможным, потому что однажды ко мне пришла девушка, у которой не было ничего, кроме своей воли и своей крови. И она отдала и то, и другое, чтобы у нас это было. Злая? Нет, дитя моё. Она была… необходимой. Как шторм, что приносит дождь на поля. Для Барда Пауэр навсегда осталась договором. Не эмоцией, не сантиментом, а делом. Каждое его решение — о налогах, об обороне, о торговле с гномами — сверялось с той самой сделкой, что они заключили в полуразрушенном доме над озером. «Кров — за стрелу». И он следил, чтобы его народ всегда имел этот кров. Это был его способ отдавать долг. И когда вечерами он обходил город, заходя в таверны, его встречали не как далёкого правителя, а как своего. И поднимая кружку, кто-нибудь обязательно говорил негромкий тост, который подхватывали все присутствующие: — За тех, кто в стене. — За нашими стенами, — поправлял Бард, и в его глазах вспыхивала та самая твёрдость, что когда-то позволила ему поразить дракона. И все понимали. Они пили не за призрака в Горе. Они пили за идею, которую она воплощала — что даже из хаоса и отчаяния можно выковать порядок и дом. И пока стоит Дейл, стоящий на фундаменте её воли и его стрелы, память о Королеве-Воровке, ставшей Королевой-Жертвой, будет жить не в камнях Эребора, а в самом сердце его народа. *** ЭПОС О КОРОЛЕВЕ-ИСКРЕ (Песнь, что поют у костров люди Дейла, на трудном наречии гномов повторяют в залах Эребора, и эльфы Лихолесья напевают её под звон струн) I. ПЕСНЬ О ТОМ, КТО ПРИШЁЛ ИЗ ХОЛОДА Не из утробы материнской явилась она, Не из любви, не из рода людского или иного. Из холода вечного и голода родилась, Дитя Хаоса, что Шир покойный сотрясла. Пауэр – ей имя, что значит «Мощь» и «Власть», Но не было над кем ей власти иметь, кроме пирогов да куриц. Острые зубы, глаза, как у кошки, в ночи, И смех, как у вороны, над мирной травой звучал. Она не злобной была, не жестокой – иной, Дикарка, не знавшая слова «прости» и «любовь». Её оружием стала её же кровь, Что копьём и кинжалом могла обернуться вновь. II. ПЕСНЬ ОБ УНИЖЕНИИ И БЕГСТВЕ Забыли хоббиты свой стыд, свой закон доброты, Решили поймать дикарёныша, с ней покончить мечты. В колодец тёмный загнали, как крысу, её, Требуя покаяния, клятв, не зная, что нет их у неё. И лишь увидев, как дрожит она, жалка и бледна, Поняли – не чудовище тут, а дитя у стены. Стыд их сожрал, отпустили её, но ушла Она из Шира, неся в сердце обиду и боль. III. ПЕСНЬ О ДОРОГЕ К ГОРЕ В Ривенделле светлом приют она нашла, Но в сердце уголь надежды тлел, звал её вдаль. Услышала про Камень, что в Горе лежит, Про Аркенстона сиянье, и дух её загорится. «Украду! – решила. – И стану великой тогда! Меня будут бояться, меня будут чтить все всегда!» Шла через горы, где гибли великаны с громом, Шла через лес, где пауки стерегут своим домом. С гномами Торина свела её злая судьба, Но не союзником шла она – шла одна. IV. ПЕСНЬ О СПОРЕ СО ЗМЕЕМ Первой в Сокровищницу, к Дракону, вошла. Не силой сражаться – умом свой народ сберегла. «Удиви меня!» – вызвала на спор она Змея. И кровь свою алую в рубин превратила, сверкая. И Смауг, чья жадность сильнее огня, Увидел в ней фабрику сокровищ, пленяя. Он дал ей время, а в это мгновенье Нашла она Камень, что стал её пророческим бременем. V. ПЕСНЬ О БИТВЕ И ПРЕДАТЕЛЬСТВЕ Вырвался Змей, неся Дейлу пожар и паденье, Но на хребте его тёмном – её отраженье! И стрела Барда, что Жиронда потомок метнул, Была ею уговорена, ею направлена, как дух. Упал Смауг, а она, Королевой став, Врагов у ворот своих встречала, полна правых прав. Орки пришли, и союз заключили они – Люди, эльфы и гномы, стирая былые вины. И в битве она не щадила себя, своей крови рекой Остановила врага, став для воинов стеной. И в миг этот, когда победили, и крикнул народ: «Пауэр! Королева!» – и к ней её шёл черед, Улыбка впервые искрилась, как луч в темноте, Она обрела наконец своё место в мечте. Но тень подкралась, клинок в спину вошёл, И свет её яркий навеки мир наш покинул, ушёл. От руки обезумевшего, чей разум съела тоска, Погасла в момент своего счастья Королева-Искра. VI. ПЕСНЬ О ВЕЧНОМ НАПОМИНАНИИ Не в землю её положили, не в прах и не в тлен, А в саркофаг хрустальный, чтоб видел каждый, кто войдёт. Стоит он в Зале под Горой, у трона в главе, Храня её улыбку, что осталась навек, в молве. Она не украла корону, не выпросила внаём – Она её заслужила и кровью, и духом, и днём. И пусть не правит, но правит её тихий покой, Напоминая нам о цене и о боли такой. ПРИПЕВ: Так помните, люди, эльфы и гномы, все: Хаос может родить и порядок, и честь. Искру, что погасла, чтоб свет нам нести, Королеву, что смогла свою суть превозмочь, Чтобы нам обрести и свободу, и ночь. Спи спокойно, дитя Хаоса, наш вечный страж, В легендах твоё имя, вовек не умрёт оно сейчас. Конец