Часть 5

      Машина рванула с места почти беззвучно, но с такой силой, что Юмэ вжало в кожаное сиденье, как при взлёте. Годжо вёл молча. Пальцы на руле лежали расслабленно, почти лениво, но взгляд был прикован к дороге с такой сосредоточенностью, что Юмэ показалось, что он вообще забыл о её существовании. Или, может, думал о том же, о чём и она: о том, что ждёт их впереди.       Юмэ смотрела в боковое окно. Огни фонарей и редких машин мелькали в темноте, расплываясь в длинные жёлтые полосы и превращая мир за стеклом в лихорадочный сон. Под рёбрами клубилось тяжёлое предчувствие.       «Новое тело».       Ещё один. И ей снова придётся… прикасаться. Дышать одним воздухом со смертью. Видеть то пустое, бездонное выражение глаз, которое она знала уже слишком хорошо, и которое теперь приходило к ней во снах.       Она боковым зрением уловила движение Годжо — лёгкий поворот головы, на мгновение мелькнул взгляд: пристальный, будто сканирующий. Он не сказал ни слова, только пальцы чуть сильнее сжали руль.       — Знаешь, в чём загвоздка? — Голос Годжо прозвучал негромко, будто он рассуждал вслух, а не обращался к ней. — Когда маг умирает, от него всегда остаётся след. Отпечаток проклятой энергии. Как запах гари после пожара. Иногда слабый, еле слышный. Иногда — сильный. Зависит от того, кто был и как его приложили. — Он хмыкнул, покрутив свободной рукой в воздухе, будто наматывал на палец невидимую нить. — Личность стёрта, а след — вот он. Тлеет. Напоминает. Это просто данные. Суровая правда, да?       Юмэ молчала несколько секунд, глядя в темноту за окном.       — Удобная правда, — наконец сказала она негромко. — Для того, кто смотрит со стороны.       Годжо говорил о смерти, как о физическом процессе. Превращении одной формы в другую. В его словах не было ни мистики, ни трагедии — только неумолимая причинно-следственная логика вселенной магов. «Это просто данные» — фраза застряла в голове, как заноза: острая, чужеродная. Его слова должны были успокаивать. Но для Юмэ, чья собственная трагедия никогда не укладывалась в логичные схемы, это звучало как ещё большее обесчеловечивание. Родители в этом повествовании становились не людьми, не мамой и папой, чьи лица она смутно помнила в свете утреннего солнца за завтраком, а «случаями», «аномалиями данных», ошибками в уравнении мироздания. Её собственный ужас, её ночные кошмары — всего лишь побочный эффект нарушения физического закона. Просто белый шум на заднем плане, который можно проигнорировать, если достаточно сильно зажмуриться. И сейчас, когда ей предстояло столкнуться с новой такой «аномалией», этот аналитический подход ощущался не как опора, а как стена. Холодная, гладкая, непроницаемая. Стена, отгораживающая её от права бояться. От права чувствовать эту смерть как личную катастрофу.       Он плавно свернул на трассу, ведущую к колледжу. Фары выхватывали из темноты мокрый асфальт и придорожные деревья, мгновенно превращая их в чёрно-белые негативы, которые тут же исчезали, сменяясь новыми.       — Эти тела… с ними этого нет. И Амано, и Сора… Ни всплеска, ни эха. Только пустая оболочка, из которой вынули самое главное. — Он слегка повернул голову, скользнув по девушке взглядом. Его лицо на секунду оказалось в полосе света от встречной машины — бледное, острое, с тенями под скулами. — Для мага лишиться проклятой энергии — это как… ну, не знаю… вынуть позвоночник и ожидать, что тело будет стоять. Оно не может. Оно и не должно.       — Обнадёживающе, — выдохнула Юмэ, но слово вышло не колким, а плоским, будто его придавило тяжестью в груди.       Она попыталась заглушить тревогу привычным сарказмом, но ирония рассыпалась в прах, не долетев до сознания. Остался только голый факт: через несколько минут её пальцы коснутся холодной, мёртвой кожи. Её техника нырнёт в последнюю, застывшую эмоцию незнакомца. И она знала — этот отпечаток будет таким же, как тогда. Тело помнило. Оно сжималось в кресле, готовясь к удару.       Годжо замолчал, и она осталась наедине с его словами. Было ли это попыткой подготовить её? Или просто привычкой проговаривать вслух то, что занимало его мысли? Юмэ не знала.       Когда они, миновав ворота, въехали на территорию колледжа и приблизились к знакомому, низкому, мрачному корпусу, Юмэ почувствовала, как сердце резко ускорило свой ритм. Во рту пересохло, будто она глотала пыль.       Машина остановилась. Годжо заглушил двигатель, и повисла тишина: такая плотная, что слышалось неровное дыхание девушки, каждое прерывистое «вдох-выдох».       — Пошли, — сказал он просто, открывая дверь. В салон ворвался запах мокрой листвы и холодной осенней сырости.       Они вышли и, миновав крыльцо, оказались в коридоре.       Внутри пахло антисептиком, стерильным холодом и… ничем. Именно это «ничто» било сильнее всего — полное отсутствие жизни. Сёко ждала их в своём кабинете, прислонившись к стойке с блестящими инструментами. Юмэ помнила её расслабленной, почти сонной в прошлый раз — сейчас же перед ней стоял совсем другой человек: собранный, острый, будто натянутая струна. Она молча кивнула в сторону соседней двери, ведущей в морг.       — Там. Третий. Нет внешних повреждений. Нет признаков болезни. Нет энергии. Просто… выключился. Как прибор из розетки.       Годжо прошёл мимо Сёко стремительным, бесшумным шагом, будто разрезая своим движением застоявшийся воздух коридора. Юмэ последовала за ним, чувствуя, как ноги наливаются свинцом, становятся чужими, непослушными.       В небольшой, безжалостно освещённой комнате, где свет не оставлял теням ни шанса, на металлическом столе лежал молодой мужчина. Он выглядел так, словно спал: лицо расслабленное, уголки губ чуть приподняты в неживой улыбке. Ни синяков, ни ссадин, ни синевы. Совершенно целый. И от этого — окончательно, неоспоримо мёртвый.       Годжо подошёл к столу, засунув руки в карманы. Остановился, чуть склонив голову.       — Так, — сказал он без паузы, будто подводил итог ещё до начала. — Ни следа, ни эха. Ноль. Абсолютный. — Он усмехнулся. — Скучновато. Я рассчитывал хотя бы на что-то.       Юмэ стояла у порога, не в силах сделать этот последний, решающий шаг вперёд. Воздух в комнате казался ей не просто холодным: он был тяжёлым и отравляющим, давящим на лёгкие при каждом вдохе. Она сглотнула, чувствуя, как немеют кончики пальцев и начинает тошнить.       — Юмэ, — позвал Годжо. Не приказ, не торопление — просто имя, брошенное в тишину. — Прикоснись. Поймай последнюю эмоцию. Давай, реставратор. Я рядом. Буквально.       Она знала, что он прав. Разумом. Это была её работа, её долг. Но тело, хранившее память о предыдущих прикосновениях, сопротивлялось. Каждая клетка кричала: беги. Она зажмурилась на секунду. Факт, не эмоция. Ты просто считываешь. Слова не находили отклика в дрожащем теле.       Сделав короткий, судорожный вдох, она заставила ноги сдвинуться с места. Шаг. Пол под подошвой казался ненадёжным, зыбким, как тонкий лёд над бездной. Ещё шаг. Запах формалина ударил в лицо едкой, тошнотворной волной.       — Можешь… отойти? — тихо, почти шёпотом попросила она, не глядя на Годжо и уставившись на спокойные руки незнакомца на столе. Ей нужно было пространство. Ей нужно было не чувствовать его мощное, почти физически ощущаемое присутствие рядом, когда ей предстояло опять опуститься во мрак чужой смерти.       Он не ответил. Только фыркнул — коротко, беззлобно. Но отступил. Ровно на два шага. Прислонился плечом к стене, скрестив руки на груди. В этой позе читалось: «Я здесь. Не мешаю. Но не уйду».       Юмэ выдохнула и протянула руку. Кончики её пальцев, холодные от собственного страха, дрогнули в сантиметре от цели. Последний рубеж. И она преодолела его.       Контакт.       Кожа под её подушечками была неестественно гладкой, прохладной, лишённой даже намёка на жизнь. Прикосновение было мимолётным, но достаточным. Порог был пройден.       И тогда оно хлынуло внутрь.       Страх.       Не просто страх — ужас перед самим фундаментом реальности, который внезапно подвергся сомнению. Ощущение, что всё вокруг — стены, земля, тяжесть собственного тела, даже мысли — стало чужим, враждебным.       И в следующее мгновение, прежде чем эта эмоция могла достичь какого-либо пика — пустота. Столь же абсолютная. Не смерть как процесс, не угасание, не погружение в темноту.       Её сознание, сжавшееся от этого вторжения, узнало. Та же вибрация, тот же эмоциональный отпечаток, что висел в памяти от тел двух предыдущих магов. И — глубже, древнее, мучительнее — то, что навсегда врезалось в её кости, в её сны.       Она отдёрнула руку. Рывок был таким резким, что она, попятившись назад, налетела спиной на грудную клетку Годжо. Он не отстранился, не дрогнул, приняв удар её веса. Его руки на мгновение легли ей на плечи — не обнимая, не утешая, а просто фиксируя и удерживая от падения. Пальцы сжались ровно настолько, чтобы остановить, а потом так же быстро отпустили. Она стояла, опираясь на него спиной и пытаясь прогнать липкое чувство, вцепившееся в самую душу.       — Вау, — раздалось у неё над головой. Коротко, почти без интонации. — Эффектно. Ну? Что там в эфире? Спойлеры приветствуются.       — Страх… — сорвалось у неё, голос сломался на первом же слоге. — Такой же… как у тех двоих. И… — Она запнулась, чувствуя, как внутри всё сжимается, не давая выговорить последнее, самое страшное сравнение перед ним.       — И? — Он ждал. Не давил, но и не отступал.       — И как у моих родителей, — выдавила она. Шёпотом, почти беззвучным. Тело, измотанное сегодняшним днём — парк, тоннель, кафе — больше не выдержало. Защитный барьер рухнул. И слёзы хлынули сами. Смесь стыда и старой, никогда не затихавшей боли. — В самый конец… они чувствовали то же самое. Такой же ужас. Перед тем, как всё… оборвалось.       Она резко повернулась к нему, вцепившись взглядом в его глаза — ища, требуя, умоляя о чём-то, чего сама не могла назвать.       «Скажи что-нибудь. Пошути. Только не молчи».       Он не ответил сразу. Секунду — или вечность? — просто смотрел на неё. Не сквозь, не оценивающе. Будто видел впервые.       — Понял, — сказал он наконец, и это было сказано не ей, а самому себе, как вывод, к которому он только что пришёл.       Развернулся к выходу, но на полпути остановился. Не оборачиваясь, бросил через плечо:       — Ты это… у Сёко задержись. Она хоть и язва, но успокоительное держит приличное. Или чай с ромашкой. Не знаю, что там в таких случаях пьют.       Он усмехнулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. Его шаги — быстрые, чёткие — затихли в коридоре. За ним словно вынесло последние остатки напряжения из комнаты, остался только тяжёлый, безжизненный вакуум, въедливый запах, безжалостный яркий свет — и Юмэ.       — Ну что, героиня, — нарушила тишину Сёко, появившись в дверях. — Вылезай отсюда. Воздух тут и так тяжёлый, нечего его твоей сыростью добивать.       Она потянула Юмэ за локоть — не сильно, но с настойчивостью, не оставляющей выбора, вывела в кабинет и усадила, почти втолкнула в продавленное кожаное сиденье старого дивана. Пружины жалобно скрипнули. Без лишних слов, движениями, отточенными до автоматизма, Сёко достала из нижнего ящика стола потёртую до матового блеска металлическую фляжку и неглубокий стакан. Налила до краёв жидкости, от которой в тесном промежутке между ними тут же запахло спиртом.       — Пей, — сказала она, пододвигая. — Не смаковать, не философствовать. Залить и забыть. Противошоковая терапия.       Юмэ машинально взяла стакан. Рука мелко дрожала, заставляя жидкость колыхаться. Она запрокинула голову и выпила залпом. Алкоголь обжёг горло, вызвав короткий, свистящий выдох и спазм, от которого на глазах выступили новые, уже чисто физиологические слёзы. Но внутри, следом за этим огнём, разлилась почти осязаемая волна тепла. Грубая, но неумолимая. Она на секунду оттеснила пронизывающий до костей шок, дав возможность сделать первый по-настоящему глубокий вдох с тех пор, как её пальцы коснулись мёртвой кожи.       Сёко молча наблюдала, как Юмэ сжимает пустой стакан. Затем, не глядя, снова наклонила флягу. Жидкость поднялась почти до края, едва не переливаясь.       — В прошлый раз, — сказала она, чиркнув зажигалкой, — когда ты здесь была с теми двумя, ты держалась лучше.       Юмэ подняла глаза. Сёко говорила буднично, без интереса — просто констатировала. Дым от первой затяжки пополз к потолку.       — День тяжёлый, — ответила Юмэ хрипло. Горло саднило после алкоголя.       Сёко хмыкнула, выпустила дым через нос.       — Бывает. — Короткая пауза, взгляд скользнул по лицу Юмэ в стену. — Ну и что там было?       Юмэ смотрела в ту же стену. Говорить не хотелось. Но молчание давило не меньше.       — Страх, — сказала она наконец. — Такой же, как у тех двоих. — Она сглотнула комок, но договорила: — И… ещё кое-что. Личное.       Сёко не стала уточнять. Только коротко кивнула, принимая правила игры.       — А Годжо что?       Юмэ помолчала.       — Сказал «понял». — Она запнулась. — И ушёл.       Сёко затянулась, глядя в потолок.       — Это он умеет, — ответила она наконец, не меняя позы. — Сказать «понял» так, будто в уравнение новую переменную подставил.       Юмэ дёрнулась — от неожиданности или от того, как точно это прозвучало.       — Ты на него обиделась? — Сёко перевела взгляд с потолка на девушку. Вопрос прозвучал буднично, без давления.       Юмэ открыла рот, но Сёко уже отвернулась, стряхивая пепел.       — Не отвечай, — бросила она, не глядя. — Я не экзаменую.       Она помолчала, потом добавила тише:       — Просто… я знаю Годжо с тех пор, когда он ещё не был «Сильнейшим». А был просто невыносимо талантливым мальчишкой, который доставал всех своим чувством юмора и лез, куда не просят. — Она чуть улыбнулась. — Он и сейчас такой, просто поводов доставать стало больше. — Сёко сделала долгую затяжку, выпустила дым ровным колечком. — Он не такой, как мы. Он вообще другой. — Женщина посмотрела на Юмэ, и в её взгляде мелькнуло что-то — сомнение? — Сколько раз я видела, как он торчит здесь, в коридоре, когда привозят тело. Не заходит, не мешает. Просто стоит. Ждёт. Потом забирает отчёт и уходит. Хотя мог бы запросить бумажки по электронке и не дышать воздухом морга лишний раз. — Она хмыкнула. — Но он приходит. Странный, да? Никогда не спрашивала, зачем. Думаю, он и сам бы не ответил.       Женщина замолчала. Юмэ сидела, сжимая стакан, и чувствовала, как внутри что-то сдвигается. Хрупкое, неуверенное, живое.       Сёко докурила, затушила окурок.       — Слушай, — сказала она, не глядя на Юмэ. — Ты сейчас, наверное, думаешь: «Он воспринимает людей как людей или как данные?» — Женщина криво усмехнулась. — Профдеформация. У меня, у него, у любого, кто здесь задерживается дольше пары месяцев. Просто у всех проявляется по-разному.       Она откинулась в кресле, достала новую сигарету, чиркнула зажигалкой.       — Для меня тело на столе — конечный продукт. Замкнутая система с фатальным сбоем. Органы, ткани, химия, причина отказа. Личность, душа, память, любимая песня — данные, которые отсоединились от носителя раньше, чем он попал сюда. Моя работа — с тем, что осталось. Это не жестокость. Это единственный способ не сойти с ума. Абстракция — лучший друг врача. Особенно если он занимается не только лечением, но и вскрытием.       Юмэ сидела, сжимая тёплый стакан. Мысли, разогнанные алкоголем и этой грубой откровенностью, понеслись по опасному склону. Логика Сёко была чудовищной и безупречной. И тогда, краешком сознания, мелькнула крамольная мысль. А ведь Сёко приходилось работать не только с незнакомцами. В этом тесном, замкнутом мире, где все друг друга знают… На её столе наверняка лежали друзья.       — А… — Юмэ сказала это тише, заставляя себя договорить, — …а с теми, кого ты знала? То же так же? Просто… тело?       Сёко замерла. Сигарета застыла на полпути ко рту. Пальцы свободной руки, лежавшей на столе, дрогнули. Она не ответила сразу. Втянула дым долгой затяжкой, будто набираясь сил. Выдохнула густым облаком в потолок.       — У патологоанатомов, — произнесла она наконец отрывисто, глядя куда-то мимо Юмэ в кафельную плитку на стене, — есть негласное правило. Не работать со своими. — Эхо этого признания растворилось в табачном запахе, прежде чем она резко, почти грубо, продолжила, — Но посмотри вокруг, девочка. Видишь тут толпу ассистентов, стажёров, сменщиков? Нет. Есть Яга, который принимает решения. Есть Годжо, который эти решения исполняет или, что чаще, ломает через колено, подгоняя под свою картину мира. А есть я. Выбора особо нет. — Она перевела на Юмэ взгляд, маска усталого цинизма соскользнула. — И нет, это не сравнить с работой над незнакомцами. Абстрагироваться от знакомого лица, от памяти о голосе, от дурацкой шутки, которую этот человек говорил на прошлой неделе за кофе… Порой это невозможно. Но всё равно — необходимо.       Юмэ почувствовала стыдливый трепет. Её глаза встретились с глазами Сёко, она почувствовала внезапное сожаление, желание забрать свой вопрос обратно.       — Прости… Я не подумала…       — Забудь, — отрезала Сёко, махнув рукой, отсекая извинения. Она потушила сигарету с таким видом, будто закапывала не только окурок, но и весь этот неуместный разговор. — И скажи спасибо, что у меня хватило ума не наливать тебе третий. Алкоголь правду не говорит, он её вытаскивает клещами. А некоторую правду лучше оставить там, где она есть, — она посмотрела в сторону закрытой двери, — под слоем формалина. Так лучше для психики. Твоей, в первую очередь.       Сёко допила остатки из фляжки, поставила её на стол. Тяжёлая точка в разговоре, зашедшем слишком далеко. Юмэ сидела, чувствуя, как алкогольное тепло вступает в схватку с холодом внутри — с тем самым, что въелся в грудь после морга. Мир, в который она вернулась, не просто был жестоким. Он требовал жестокости к себе как платы за право в нём действовать, выживать, быть полезной. И Сёко, и Годжо, каждый по-своему, уже давно эту плату внесли. Теперь очередь была за ней.       Тишина стала другой: не напряжённой, а истощённой. Сёко отвернулась, развернула какую-то папку, погрузилась в отчёт. Будто последние минуты были досадной помехой. Жест был яснее слов: аудиенция окончена. Тебе дали передышку, немного правды и крепкого алкоголя. Дальше — сама.       Юмэ медленно поднялась. Тело отзывалось тяжестью, движения — чужеродностью. Усталость и алкоголь смешались в липкую, ватную смесь. Она постояла секунду, не зная, что сказать. «Спасибо» — фальшиво. «Извини» — уже отвергнуто.       — Я… пойду, — пробормотала она в пустоту.       Та лишь кивнула, не отрываясь от бумаг. Короткий, деловой кивок. «Следующий».       Юмэ вышла в коридор, прикрыв дверь. Её хлопок отрезал девушку от дымного убежища. Контраст оглушил. Коридор показался склепом: тусклый интервальный свет, длинные плывущие тени между лампами. Шаги по плитке отдавались преувеличенно громким эхом, будто за ней кто-то шёл. Она знала — никого. Но плечи всё равно втянулись, взгляд метнулся к дальнему концу, где мрак сгущался в непроглядную стену.       Здесь, в одиночестве, знание обрушилось с новой силой. Один и тот же почерк. Родители. Незнакомец. Одна рука. Мысли не складывались в цепь — они были осколками, острыми, впивающимися в сознание. И поверх всего — аналитический подход Годжо, даже к смерти. И усталая горечь Сёко, въевшаяся в каждую клетку. Они научились жить с таким знанием. Выносить за скобки. А она? Она только что впустила эти скобки внутрь. И они разрывали её, пытаясь вывернуть наизнанку, смешать личную боль и «полезные данные».       Она остановилась, прислонившись лбом к стене. Штукатурка была прохладной, шершавой как наждак. Закрыла глаза. В ушах звенело — от напряжения или виски. Внутри боролись два чувства: леденящая ясность — пазл сложился в чудовищную картину — и паническое, детское отторжение. Принять это значило признать: прошлое не было случайной трагедией. Оно было частью чего-то большего. И это «что-то» всё ещё здесь. Оно вернулось.       Юмэ глубоко, с усилием вдохнула, пытаясь успокоиться. Потом оттолкнулась от стены и зашагала дальше. Она не пошла прямо в комнату. Её потянуло туда, где могло быть тепло, свет и хоть какая-то иллюзия нормальности. На кухню.       Путь казался бесконечным и занял одно мгновение. Дверь в общую кухню была приоткрыта, из щели лился тусклый экономный свет дежурной лампочки над вытяжкой. Юмэ толкнула дверь и замерла на пороге.       В полумраке, залитая жёлтым пятном света, у открытого холодильника стояла Нобара. В огромной мешковатой футболке с полустёртым логотипом, в спортивных шортах. Волосы, обычно безупречные, собраны в небрежный, торчащий во все стороны хвост. Рыжие пряди выбились и падали на лицо. В руках — пластиковый стаканчик с десертом, уголок губ в белой капле. Она слизнула её быстрым, привычным движением. Увидев Юмэ, не вздрогнула, не смутилась. Только медленно прикрыла дверцу, будто прятала улику.       — Ну вот, — произнесла она с фальшивым смирением и живой иронией. — Попалась с поличным. Днём — железная леди, считающая каждый грамм белка. Ночью — тварь дрожащая, нападающая на холодильник в поисках углеводного утешения. Просто унизительно. Ты же никому не расскажешь, да? Репутация — штука хрупкая, как шоколадная глазурь на этом… ну, на этом вот.       — Тайна за семью печатями, — выдавила Юмэ. Губы почти не слушались. — Даже под пытками не продам.       Руки, когда она ставила чайник и доставала чашку, всё ещё дрожали. Во рту стояла сухая горечь спирта.       Нобара, прислонившись к столешнице, наблюдала за ней, методично доедая десерт. Прищурившись, она изучала бледное, застывшее лицо Юмэ, тёмные круги под глазами, то, как та слишком сосредоточенно смотрела на закипающий чайник.       — Как прошёл день с великим и ужасным? — спросила Нобара, облизывая ложечку. — Сдала свой «норматив»? Или он опять устроил театр одного актёра под названием «Муки новичка»?       Юмэ попыталась улыбнуться, взяла кружку.       — Да. Устала просто, — сказала она тихо. — Зачёт был… интенсивным.       — Интенсивным, — эхом повторила Нобара, приподняв бровь. — Это как?       — Как прыжок в ледяную воду, — Юмэ смотрела на струю пара, поднимавшуюся от чайника. — С завязанными глазами. И с акулами.       — Да с ним любая тренировка или зачёт — это либо психологический триллер, либо боевик с элементами абсурда, — философски заметила Нобара, отправляя стаканчик в мусорное ведро идеальным броском. — Он сегодня в каком амплуа выступал? Надзиратель-садист? Циркач-провокатор? Или включил режим загадочного гуру, изрекающего истины между щелчками по лбу?       «Не спрашивай. Пожалуйста, не спрашивай».       Юмэ посмотрела на Нобару — на её небрежную, живую позу, на расслабленное лицо, на знакомую земную иронию в уголках губ. И поняла с почти физической болью: она не может. Не может сказать ни слова о трупе в морге, о восковой коже под пальцами, о страхе, который навсегда связал прошлое с настоящим. Это была не та правда, что делят за ночным бутербродом. Это была тьма, и она могла только испугать, оттолкнуть или, хуже всего, вызвать жалость. А этого она не вынесла бы.       — Что-то среднее, — пробормотала Юмэ, наливая в кружку кипяток. Пар ударил в лицо, и это послужило небольшим облегчением. — Больше… наблюдателем. Со стороны.       — О, это самый опасный режим, — предостерегающе покачала головой Нобара. — Когда он молча наблюдает — значит, собирает данные для какого-то особо изощрённого будущего троллинга. Готовься. Ладно, не буду тебе мозг выносить. — Она потянулась. — Я своё ночное преступление уже совершила. Удачи с чаем. И… спи нормально. С виду ты как после драки не с проклятием, а с бетономешалкой.       — Если бы только бетономешалкой, — прошептала Юмэ.       Нобара легко прошла мимо, но у двери остановилась. На секунду. Бросила взгляд через плечо: изучающий, чуть нахмуренный. Юмэ показалось, она хочет что-то сказать. Но девушка отвернулась и вышла.       Юмэ осталась одна. Стояла, слушая, как шаги затихают вдали, и сжимала горячую кружку в ладонях, не в силах сделать глоток. Тишина кухни теперь была другой — не пугающей, а подчёркнуто обыденной, и от этого её одиночество и внутренняя буря ощущались ещё острее. Здесь, среди запахов еды и быта, её состояние было инородным. Чужеродным. Неделимым.       Она поставила нетронутый чай на стол и вышла в коридор не оборачиваясь. Щелчок замка её комнаты прозвучал как точка. Последняя за сегодня.       Но покоя не наступило. Воздух в комнате казался спёртым, отравленным воспоминаниями. Раздеваясь механически, она думала только об одном: смыть. Смыть запах антисептика, липкое ощущение пустоты под подушечками пальцев, тяжёлый разговор с Сёко.       Под ледяными струями душа она скребла кожу до розовых пятен, но ощущение не уходило. Въелось глубоко.       Она легла, но сон не шёл, будто его тоже отпугнул запах смерти. Потолок в темноте был ровным и безразличным полотном, на котором её мозг самопроизвольно прокручивал обрывки, сплетая сегодняшнее с давним: светящиеся узоры на полу, тень, как будто состоящая из нитей, холод кожи в морге, запах формалина, перебиваемый едким, живым дымом от сигареты Сёко.       «Достаточно. Выключись».       Юмэ перевернулась на бок, простыня под ней стала жёсткой и неприветливой. Ворочалась, пытаясь найти положение, в котором мысли перестанут гоняться по замкнутому кругу. Не находила.       Усталость всё же накрыла её тяжёлым, свинцовым покрывалом. Сознание сползло в тёмную воду, унося с собой последние островки контроля.       Холод ударил первым.       Она стояла босиком на кафельном полу, сырость мгновенно пробралась до самых костей, заставив зубы стучать мелкой дрожью. Воздух пах хлоркой и чем-то металлическим, гнилостным.       Морг.       Лампы дневного света под потолком горели неровно, с тихим, назойливым гудением, их пульсирующий свет заставлял тени дёргаться и ползать по стенам, будто они живые. Было пусто. Ни Сёко, ни Годжо, ни шёпота вентиляции — только этот гул и её собственное, прерывистое дыхание, вырывавшееся клубами пара.       Впереди, в центре комнаты, одиноко стоял металлический стол. На нём — вытянутая фигура под простынёй. Белая ткань падала жёсткими складками, обрисовывая контуры: плечи, грудь, стопы.       Юмэ не хотела подходить. Всё внутри кричало, требовало бежать. Но ноги, голые и побелевшие от холода, сами понесли её вперёд. Каждый шаг отдавался глухим эхом, смешиваясь со стуком её сердца в висках.       Она остановилась в шаге от стола. Простыня лежала неподвижно. В ушах звенело. И вдруг — шевеление. Едва уловимое. Там, где должна быть рука, дёрнулся палец. Или ей показалось? Сердце замерло.       Её кисть, будто чужая, медленно потянулась к краю простыни. Пальцы коснулись грубой ткани. Она вцепилась.       И одним резким движением дёрнула на себя.       Ткань соскользнула, открыв лицо.       Юджи.       Он был в простой одежде: оранжевая толстовка, тёмные штаны. Руки спокойно сложены вдоль тела. Лицо было безмятежным и расслабленным. Все следы вечной энергии, того солнечного, бездумного задора — всё это сгладилось, оставив после себя только мягкие, почти детские черты. Губы приоткрыты в лёгкой улыбке. Но глаза… Глаза, которые всегда сияли наивным огнём или яростной решимостью, сейчас смотрели в потолок. Широко открытые. Пустые. Матовые, как запотевшее стекло. Ни света, ни мысли.       Юмэ застыла, не в силах отвернуться. Это было похоже на жуткую пародию, на куклу. Пока её взгляд не пополз ниже, к груди.       Оранжевая ткань его толстовки была разорвана. В области сердца зияла дыра с рваными краями, словно нечто пробило рёбра с чудовищной силой. Внутри — не кровь, не органы. Там была тьма. Ничто, которое, казалось, втягивало в себя свет из комнаты и сам воздух.       Юмэ отшатнулась так резко, что голова закружилась. Спиной она ударилась о что-то твёрдое — дверной косяк. Дверь, которую она не помнила, чтобы открывала, с лёгким, зловещим скрипом поддалась. Опоры не было.       Юмэ падала назад, в чёрный провал коридора, а перед глазами, запечатанное на сетчатке, оставалось это двоящееся видение: мирное, улыбающееся лицо и чёрнота на месте сердца. Падение длилось бесконечно.       Она упала не на холодный кафель коридора, а на шершавый линолеумный пол знакомой гостиной. Воздух здесь был другим: пахнущим пылью, от чего першило в горле. Тусклый желтоватый свет бра падал из угла, оставляя комнату в глубоких, подвижных тенях.       В центре комнаты, за столом, спиной к ней, сидела Нобара. Неподвижно. Прямая, как всегда, осанка. Рыжие волосы, обычно яркие, в этом свете казались тусклыми, почти серыми. Она уставилась прямо перед собой — на чёрный, безжизненный экран старого телевизора, вмёрзшего в стойку.       — Нобара? — позвала Юмэ шёпотом. Никакой реакции. Даже намёка на то, что её услышали. Сердце начало биться тяжёлыми, глухими ударами. Юмэ поднялась, шагнула ближе. — Нобара, это сон?       Она дошла до стула, протянула руку и крепко ухватилась за плечо подруги, пытаясь её развернуть. Тело Нобары было холодным и негнущимся, как у манекена. Оно слегка подалось под давлением, но девушка не обернулась. И в этот момент Юмэ посмотрела на её руки, лежащие на столешнице.       Обе ладони прибиты к дереву толстыми, ржавыми гвоздями. Металл входил прямо в центр, чуть ниже запястья, приковывая руки к столу мёртвой хваткой. Кровь — тёмная, почти чёрная в тусклом свете, стекала густыми, медленными каплями, собираясь на полу в липкую, блестящую лужу. Но на лице Нобары не было ни боли, ни страха. Только пустая, отрешённая сосредоточенность. Будто она наблюдала за чем-то невероятно важным на этом чёрном экране.       Юмэ вскрикнула, отпрянув, чувствуя, как подкашиваются ноги. И в этот самый миг телевизор вспыхнул.       На экране в мерцающей, зернистой чёрно-белой картинке был подвал «Светлого Берега». Камера тряслась, выхватывая знакомые обшарпанные стены, груду обломков. И на полу — искажённая фигура в красной куртке. Раздался тот самый крик: пронзительный, разрывающий тишину. А за ним — методичный, влажный хруст.       Юмэ зажмурилась, но звук нельзя было заблокировать. Он заполнял комнату, впивался в уши, бился в висках. Веки дрогнули, распахнулись. Она хотела крикнуть на Нобару, заставить её что-то сделать и увидела: та повернула голову. Шея двинулась с лёгким костным скрипом.       Глаза Нобары были стеклянными, безжизненными. Они прошли сквозь Юмэ, уставившись куда-то в пространство позади неё. А потом её губы, бледные и сухие, беззвучно шевельнулись. Звук родился тихим шепотом, но таким отчётливым, что перекрыл запись:       — Сломаю… Починю…       Это был не её голос. Это был тот самый, скрежещущий, многослойный шёпот проклятия. Он исходил из её горла, но принадлежал тому, что было в подвале.       Юмэ больше не могла этого вынести. Она рванулась прочь, к выходу из гостиной, сбивая на бегу стул. За её спиной крик с экрана сливался с монотонным, навязчивым шёпотом, а в ушах стучала кровь. Она влетела в коридор, хлопнув дверью, и в следующее мгновение, споткнувшись о порог, грубо приземлилась на кафельный пол знакомой кухни.       Воздух неподвижный, прохладный, странно чистый после пыли гостиной. Из большого окна лился холодный, серебристый свет луны, заливая всё ровным, призрачным сиянием. У раковины, прислонившись спиной к столешнице и глядя в ночь за стеклом, стоял Мегуми. Его профиль был резкий, спокойный. Всё в его позе дышало привычной, сдержанной нормальностью.       — Мегуми… — выдохнула Юмэ хрипло, с почти детской мольбой. Он был цел. Он был здесь. Якорь. Он должен помочь.       Он медленно повернул голову. Его взгляд, тёмный и невозмутимый, скользнул по её лицу, по её перепачканным в пыли и чём-то тёмном ладоням. Ни удивления, ни вопроса. Только молчаливое наблюдение.       И именно эта нормальность, этот островок спокойствия в бушующем море кошмара окончательно сорвал все предохранители в её сознании. Истерика, копившаяся с морга, поднялась к горлу.       — Мегуми, тут… там… они… — Слова путались, рвались в бессвязные клочья. Она шагнула к нему, протягивая руки.       И её нога ступила прямо на его тень.       Тень лежала на полу — неестественно длинная, густая, растянувшаяся через всю кухню. Будто свет из окна падал под невозможным углом. Она казалась материальной, маслянистой, как лужица чёрной, невысохшей смолы.       В момент касания босых ног с чернотой что-то щёлкнуло.       Тень ожила.       Она не пошевелилась — она прилипла. Холодная, вязкая тяжесть мгновенно обвила её ступню, потянула вниз, пытаясь засосать. Юмэ вскрикнула и рванула ногу. Раздался мокрый, отрывистый звук, как если бы она вытаскивала себя из глубокой грязи. Но мрак потянулся за ней, вытянувшись чёрной, липкой лентой, не отпуская.       — Мегуми! — завопила она в чистом, животном ужасе.       Он продолжал смотреть на неё. Его лицо оставалось бесстрастным.       — Она уже часть тебя. Куда ты теперь пойдёшь?       Его слова врезались в сознание ледяными осколками. Она отпрянула, пытаясь стряхнуть липкую черноту, но чернота лишь туже стянулась вокруг лодыжки и поползла выше. Другая нога тоже увязла. Теперь Юмэ стояла по щиколотку в этой пульсирующей, отвратительной жиже, которая тянула её вниз.       Паника, острая и слепая, ударила в виски. Девушка забилась, пытаясь вырваться, но тень лишь плотнее сжимала кольцо, опутывая ноги тяжёлыми, мокрыми путами. Она пошатнулась, потеряла равновесие и с глухим стуком рухнула на колени. Брызги чёрной, маслянистой субстанции разлетелись по кафелю.       — Нет! Отстань! — её крик сорвался на визг.       Юмэ упёрлась ладонями в липкий от тени пол, пытаясь оттолкнуться и подняться. Но стоило ей перенести вес, как опора ушла из-под рук — тень под её ладонями ожила и поползла, затягивая кожу в железную хватку. Она дёрнула руки, оторвала их с мокрым звуком и, пытаясь встать, снова грубо шлёпнулась на бок, ударившись плечом о ножку стола.       Боль пронзила, острая и ясная. Это придало её движению новую, отчаянную силу. Она откатилась, скользя по полу, и спиной наткнулась на что-то твёрдое — дверцу нижнего кухонного шкафа. Здесь мрак был тоньше. Юмэ судорожно ухватилась за металлическую ручку, пальцы соскользнули, но нашли нужный рычаг. Она подтянулась, высвобождая ноги из липкой хватки тени — сначала одну, потом вторую, с тягучим, отвратительным звуком, будто вытаскивала их из болотной трясины. Чёрные, тянущиеся нити всё ещё связывали её ступни с тенью Мегуми, но хватка ослабла.       Вставать она не стала. Тяжело дыша, отползла на четвереньках к выходу, оставляя за собой рвущиеся следы. До двери оставалось меньше метра. Её рука, ослабшая и липкая, нащупала дверную ручку. Юмэ повернула её, упёрлась плечом в дерево и, собрав последние силы, вывалилась в длинный, тёмный коридор, кувыркнувшись через порог и ударившись локтем о противоположную стену.       Боль на секунду прочистила сознание. Она лежала на спине, глядя в потолок, где горела одна-единственная тусклая лампа с треснувшим плафоном. Истерика, загнанная внутрь на мгновение, вырвалась наружу с новой силой. Сдавленный рык, который она не узнала как свой собственный. Юмэ вскочила, не чувствуя боли, и бросилась бежать.       Коридор тянулся в обе стороны: бесконечный, как зацикленная плёнка. Босые ступни шлёпали по линолеуму, отдаваясь эхом — чужим, преследующим. Она бежала без цели. Просто прочь. Подальше от кухни, от гостиной, от морга, от всего, что оставила за спиной. Слёзы смешивались с потом и чёрными подтёками, дыхание рвалось хрипами. Она сворачивала за углы, натыкалась на тупики, разворачивалась и снова мчалась. Всё вокруг было знакомым и чужим одновременно: учебный корпус, общежитие, снова этот проклятый коридор.       Она уже почти не бежала — влачилась, спотыкаясь о собственную тень, которая теперь казалась подозрительно густой. Коридор не кончался. Он закручивался в петлю безысходности. Девушка молилась, чтобы это прекратилось. Любой ценой.       И в самом конце этого тоннеля, в пятне бледного света от одинокой лампы, она увидела высокую знакомую фигуру. Взъерошенные белые волосы.       Она остановилась так резко, что чуть не упала. Сердце, истерзанное страхом, сжалось. Оно уже научилось: образ друга всегда предвещает новую пытку. Но что-то глубинное, иррациональное, вопреки всем урокам вздохнуло внутри диким облегчением.       Он здесь. Настоящий.       Годжо стоял, чуть склонив голову, будто действительно ждал её. На лице — ни очков, ни привычной усмешки. Увидев её, он улыбнулся — не насмешливо, не лениво, а так, словно… словно он был рад. По-настоящему. От него веяло такой непоколебимой уверенностью, таким абсолютным покоем, что, казалось, один его взгляд развеет любую тьму. Этот адский коридор дрогнет и рассыплется от одного его слова.       — Идём, беглянка, — сказал он, и голос прозвучал так, как она его помнила: живым, с лёгкой хрипотцой. — Хватит носиться по лабиринтам.       Он протянул ей руку. Открытую. Без тени сомнения.       И она, забыв про страх, про все предыдущие ужасы, потянулась к нему. Маленькая, дрожащая, испачканная в чёрной тени кисть повисла в воздухе, а затем нашла его ладонь.       В первый миг она почувствовала тепло. Настоящее. Человеческое. И крепкие, уверенные пальцы, смыкающиеся вокруг её руки.       Это была не иллюзия. Это была правда. Спасение.       А потом его пальцы под её ладонью дрогнули. Не сжались, а именно дрогнули, будто потеряв плотность.       Она посмотрела на их соединённые ладони. Кончики его пальцев стали прозрачными, словно сделанными из дыма. Прозрачность поползла выше, к костяшкам, превращая плоть и кожу в мириады мельчайших тёмных песчинок. Они не падали — они растворялись, тихо и беззвучно, начиная с точки их соприкосновения.       Он всё ещё смотрел на неё. Улыбка не гасла — даже когда таяла линия скулы, даже когда синева глаз тускнела, замещаясь безликой серой пылью.       Она вскрикнула, пытаясь схватить его второй рукой, удержать, но всё, к чему она прикасалась, обращалось в пыль: рукав, плечо, шея. Рассыпался воротник, обнажив ключицу, которая тут же исчезла вслед за ним. Стирались пряди белых волос, улыбка, очертания плеч. Она хватала воздух, сжимая в кулаке лишь холодную сухую пыль, которая просачивалась сквозь пальцы, как сквозь сито.       Последним пропало ощущение его хватки — пальцы, уже не существующие, разжались в её пустой ладони.       Она стояла, всё ещё помня тепло, которого больше не было. Лицо было мокрым от слёз. Внутри — тишина, в которую провалилось всё.       Сознание ударилось о дно реальности с глухим стуком.       Юмэ дёрнулась, резко села на кровати, давясь беззвучным криком. Комната. Потолок. Сумрак. Грудь ходуном ходила под пижамой, сердце молотом било в рёбра. Горло было сжато тисками, а ладонь пылала — не болью, а живым, ярким воспоминанием того мимолётного, тёплого прикосновения, за которым последовало ничто.       Прежде чем разум успел выдать хоть какую-то рациональную мысль, рука уже потянулась к телефону на тумбочке. Экран вспыхнул слепящим синим светом в кромешной темноте, заставив зажмуриться. Пальцы, жившие своей собственной, отчаянной жизнью, сами нашли нужный чат и вывели одно короткое, глупое слово:       Юмэ: Спишь?       Паника накатила сразу же, как внезапный приступ тошноты. «Что ты делаешь, идиотка?» — прошипел внутренний голос, едкий и беспощадный. Сердце отозвалось тут же, загнав пульсацию куда-то под самый кадык, мешая сделать хоть один ровный вдох. Она пристально, почти в упор смотрела на экран, где сообщение висело одиноким, глупым, уязвимым маячком в цифровом пространстве.       Ответа не было.       Секунды растягивались в липкие, унизительные минуты.       Тишина в комнате стала физически давящей.       Стыд пришёл следом — тяжёлой волной, смывшей первоначальный испуг. С гримасой отвращения к собственной слабости она потянулась к экрану, палец дрогнул и тапнул «удалить». Сообщение растворилось, оставив после себя лишь укоризненный вид чата, как чистая, неисписанная страница, которая теперь обвиняла её ещё больше.       В ту же секунду, как поджидая именно этот жест отчаяния, экран вспыхнул новым уведомлением. Ярким. Наглым. Живым.       Годжо: Редко. Холл через пять минут?       Он ждал, прислонившись к стене небрежным, но чётким силуэтом. Тёмные очки — на месте, несмотря на глубокую ночь за высокими окнами. Его реальность ударила в неё с почти физической силой: он не рассыпался. Он был здесь. Плотный, прочный, несокрушимый. Юмэ вышла к нему, накинув на плечи лёгкую, почти невесомую кофту, и ночной воздух из приоткрытой двери тут же обжёг кожу ледяными мурашками.       — Похоже на курортный вечер, — заметил он с растянутой лёгкостью, будто они и правда только что вышли из какого-нибудь бара, а не встретились в безлюдном холле посреди ночи.       Юмэ, всё ещё чувствуя беспокойство от внутреннего вихря, не успевшего улечься, лишь пожала плечами, не находя подходящего тона между сарказмом и усталостью.       — На курортах обычно есть море. И солнце, — сухо констатировала она, глядя куда-то мимо его плеча в ночное окно, где отражались бледные пятна городских огней.       «И там нет теней, липнущих к ногам», — не произнесла она вслух.       — Ох уж эти материалисты, — вздохнул он с преувеличенной скорбью. — А у нас есть звёзды. Правда, их почти не видно. Но они есть. И это куда эксклюзивнее какого-то там банального дневного светила.       Он толкнул дверь, и их охватил пробирающий воздух поздней ночи. Они шли молча, и только шаги по тротуару отдавались негромкими, чёткими щелчками, рассекая тишину спящего колледжа. Небо над городом — густо-лиловое, бархатное — было подсвечено мириадами оранжевых и белых огней, и лишь несколько самых упрямых звёзд тускло мерцали, пробиваясь сквозь эту световую завесу.       — Видишь вон ту звезду? — Годжо внезапно кивнул куда-то вверх, не замедляя шага. — Справа от антенны. Тусклая такая, с синим отливом.       Юмэ подняла голову, вглядываясь и щурясь от слабого света уличных фонарей. С трудом нашла тусклую точку среди светового шума города.       — Едва.       — Она уже того. — Он покрутил пальцем у виска, и ей понадобилась секунда, чтобы понять: он не про сумасшествие, а про смерть. — Точнее, она умерла несколько тысяч лет назад. А мы только сейчас видим этот свет. Когда он дошёл — тут ещё мамонты бегали, люди в пещерах сидели, углём стены разрисовывали. — Он усмехнулся. — А самой звезды уже нет. Пепел. Красиво, да? Последний «привет» из прошлого.       — Это звучит… грустно, — неуверенно заметила Юмэ. Слово «пепел» отозвалось в ней тихим эхом.       — Почему? — Он обернулся к ней, и в слабом, жёлтом свете его улыбка казалась почти призрачной. — Это не грустно. Это просто… факт. Конец — это тоже часть пути. И если смотреть с нужного ракурса — очень даже эффектная часть. Последний всплеск перед тем, как погаснуть навсегда. — Он помолчал. — Лично я бы хотел так. Чтобы мой последний свет увидели через тысячу лет и сказали: «Чёрт возьми, а он ещё светит».       — А тебе не всё равно, что скажут? — спросила Юмэ. — Ты же вроде не из тех, кто ждёт похвалы.       Он снова повернулся, проведя ладонью по затылку.       — Может быть, — ответил он не сразу. — Но услышать «чёрт возьми» всегда приятно. Даже через тысячу лет.       Юмэ молчала, переваривая его слова. В них была только констатация масштаба, перед которым сегодняшний кошмар казался… мелким. Или, наоборот, частью чего-то большего.       — И ты правда всё это… чувствуешь? — спросила она наконец, не глядя на него.       — Ага, — ответил он без напряжения, гордости и даже особой задумчивости. — Гравитация там, излучение, искривление пространства… Для меня это как дыхание. Перестаёшь замечать, но без него нельзя. Иногда это помогает. Иногда — бесит. Но игнорировать — не вариант.       Жить в таком контакте с миром… постоянно чувствовать его звучание… Он был не просто сильнее. Он жил в другой системе координат, где такие вещи — просто фон. Ежесекундный, неизбежный.       — Это же с ума сойти, — вырвалось у неё почти шёпотом.       — С чего ты взяла, что я не сошёл? — парировал он мгновенно. — Просто умело маскируюсь. — Он постучал пальцем по оправе очков. — Вот, например, гениальное изобретение. И повязки. Чтобы вместо симфонии был просто… белый шум. Как наушники с шумоподавлением. — Он покосился на неё. — Работает, между прочим.       Юмэ задумалась. Представить, что творится у него в голове без этой защиты, было почти невозможно.       — И ты никогда не снимаешь их просто так? — спросила она тихо. — Чтобы посмотреть на мир без… этого?       Годжо пожал плечом.       — Зачем? Я и так всё вижу. Просто иногда объём информации избыточен. — Он помолчал, потом добавил чуть тише: — А что насчёт тебя? Ты бы хотела так? Чтобы твой свет летел тысячу лет, а потом кто-то сказал: «Неплохо горела»?       Вопрос застал врасплох. Она смотрела на тусклую точку в небе, которая когда-то была звездой, а теперь — только воспоминанием.       — Не знаю, — честно ответила Юмэ. — Мне кажется, я бы хотела, чтобы кто-то был рядом в тот момент, когда я гасну. Не издалека, не через тысячу лет. А здесь. — Она чувствовала, как тяжело даются эти слова. — Чтобы не одной.       Годжо на секунду замедлил шаг, но не обернулся.       — Знаешь, — сказал он, — есть одна вещь, которую я усвоил давно. Неважно, сколько вокруг тебя будет союзников. Когда ты умираешь — ты всегда один.       Юмэ почувствовала, как внутри что-то сжалось. Слова были тяжёлыми. И очень… честными. Слишком честными для ночной прогулки.       — Может быть, — произнесла она негромко. — Но я бы не хотела проверять эту теорию. И потом… — она запнулась, подбирая слова, — если ты прав, зачем тогда вообще с кем-то быть? Просто чтобы не быть одному при жизни?       Он не ответил сразу. Только чуть повернул голову, и в свете фонаря мелькнула полоска скулы — острая, бледная.       — Затем, — он улыбнулся, — чтобы было кого бесить.       Ветер, становившийся резче, пробежал по её рукам, заставив инстинктивно прижать их к телу.       Он остановился и, не говоря ни слова, снял свой пиджак. Движение было плавным, естественным, как продолжение жеста или мысли. Юмэ, на мгновение застыв, невольно отдёрнулась — тело, помнящее прикосновение, за которым следовало исчезновение, сжалось в ожидании подвоха. Но нет — тяжёлая, тёплая ткань просто легла ей на плечи, мгновенно отсекая ночную сырость. И сразу же — запах. Сложный, многослойный шлейф: холодная прозрачность, как морозный воздух, и под ним — едва уловимая, тёплая, чуть сладковатая нота, которую разум не мог опознать, но тело запомнило с первого вдоха. Этот запах был осязаемым, реальным, живым. Он словно пригвоздил её к настоящему, отсекая призраки. Она увидела, как его плечи, теперь лишь в тонкой тёмной футболке, оставались совершенно расслабленными, будто мороз и не думал касаться его кожи.       — А ты?.. — Она зарылась носом в воротник, вдыхая запах, который уже начинал ассоциироваться только с ним. — Не замёрзнешь?       — Не, — он ухмыльнулся. — Привилегия сильнейших. Терморегуляция — ставь галочку. Могу мёрзнуть, только если сам решу.       — Удобно, — заметила Юмэ, кутаясь в пиджак. — И что, никогда не бывает холодно? Совсем?       — Абсолютно, — он пожал плечами. — Хоть в Антарктиду.       — Но зачем хотеть мёрзнуть? — выпалила она, не сдержавшись, собственный озноб делал эту идею абсурдной.       — Ну, иногда это полезно — почувствовать дискомфорт. Напоминает, что я вообще-то смертный. По крайней мере, числюсь по документам. А то заносит иногда… и забываешь, каково это — быть уязвимым. — Он хмыкнул. — Но сегодня, пожалуй, обойдусь без экстрима. Так что пользуйся.       — Спасибо, — пробормотала она, и благодарность была искренней, хоть и сдобренной лёгким смущением.       — Не за что, — он махнул рукой, отмахиваясь, как от назойливой мошки, и снова зашагал. Теперь его фигура в одной футболке казалась ещё более несоразмерной — такой обычный, почти уязвимый силуэт. И в то же время — нет. — Ладно, согрелись. Хватит. Поговорить надо.       Он замолчал, давая ей время перестроиться с одного ритма на другой, и когда заговорил снова, вся лёгкость из его голоса испарилась, словно он включил другой режим.       — Ну что, — начал Годжо, переплетя пальцы в замок и вытянув руки перед собой, лениво потягиваясь на ходу. — Три смерти. Три мага. Разный возраст, разный опыт, разные кланы. Ноль пересечений в биографиях, связях, известных врагах. Ни одной зацепки для обычного, человеческого расследования. Вывод?       Юмэ шла рядом, уткнувшись лицом в поднятый воротник его пиджака. Это тепло и недавний, почти нереальный разговор о звёздах, создавали сюрреалистичный диссонанс с логикой его слов. Она сделала глубокий вдох, пытаясь согнать туман с мыслей.       — Что это не обычное расследование, — ответила она, помедлив. — Что связь, если и есть, лежит не на поверхности. Возможно, не в их прошлом, а в чём-то другом. В том, кем они были… как маги.       — Кем они были, — повторил Годжо, и в его тоне не послышалось ни одобрения, ни разочарования — только холодная фиксация факта. — И что же в этом особенного? Все трое обладали техниками. Как и сотни других.       — И этот отпечаток страха… — Юмэ говорила тише, почти шёпотом, словно боялась, что её услышит кто-то кроме него. — Он одинаковый. Чистый, безликий. Они все испытывали перед смертью одно и то же. Я думаю… а что если он не просто убивает? Что если он… забирает что-то, отсюда и абсолютное отсутствие проклятой энергии? — Она сглотнула, собираясь с мыслями. — Что если дело в самих техниках? Он их… коллекционирует.       Годжо шёл, не сбавляя шага, и вдруг замер. Резко, как будто упёрся в невидимую стену из собственных мыслей. Голова повернулась к ней не полностью — только подбородок, уголок губ, застывший в усмешке.       — А знаешь, — сказал он, — это самый безумный вариант из всех, что я прокручивал. И самый логичный. — Он глубже засунул ладони в карманы и медленно пошёл дальше. — Но коллекция — это всегда вопрос: что собираем-то? Силу? Редкость? Или…       Он выдержал мгновение, и Юмэ показалось, что он ждёт — не ответа, а чтобы она сама додумала.       — Или… системность? — предположила она, сама не вполне веря в смелость этой догадки.       — Ближе, — кивнул Годжо, и его указательный палец ткнул в воздух, как если бы ставил невидимую, но окончательную точку. — Исида Тоширо. Амано Каи. Сора Курода. Трое. Слишком красиво, чтобы быть случайностью. Вспомни, что конкретно умел каждый.       Он не стал ждать ответа. Его собственная речь стала быстрой, но не гладкой — он будто перебирал карты в голове.       — Амано Каи. Менялся местами с неживыми объектами в пространстве. — Годжо загнул первый палец. — Сора Курода. Ускорял, замедлял себя во время атаки. Манипуляция временем для живых целей. — Второй палец лёг рядом, утверждая логику. — Исида Тоширо. Менял плотность предмета. Контроль над материей. — Третий.       Он сжал пальцы в кулак, потом медленно разжал, глядя на свою ладонь.       — Пространство. Время. Материя. — Он хмыкнул. — Три кита. Не техники — база. Он собирает не силу, а… учебник физики, что ли. Фундамент.       Юмэ слушала, заворожённая. Её собственные догадки, такие сырые и пугающие, под его холодной подачей обретали железную логику, превращаясь из кошмара в уравнение. Её губы сами сложились в следующую фразу:       — Значит… пазл собран. Он получил всё, что хотел. Основы мироздания. Это… конец?       Годжо фыркнул. Коротко, резко, почти обидно для такой наивности.       — Собран? — Он повернулся к ней, его улыбка казалась почти весёлой. — Это буквы, Юмэ. А, Б, В. Он выучил алфавит. А теперь представь: ты выучил буквы — и всё? Дальше что? Сидишь, смотришь в стену?       Годжо помолчал, давая тишине обрести вес. А потом, будто подводя черту, добавил:       — Значит, следующая жертва — носитель техники, которая работает не с «основами», а с «результатом». Не с потенциалом, а с формой. С тем, что придаёт всему этому цирку… — он покрутил рукой в воздухе, — смысл. Или его видимость.       Он замолчал и вдруг остановился. Юмэ, погружённая в мысли, сделала по инерции ещё два шага, прежде чем заметила. Обернулась. Годжо стоял, глядя куда-то в сторону — не на неё, не на дорогу, а в пустоту между фонарями.       — Юмэ, — сказал он тише. — Твои родители. Они тоже были магами. Их смерть… обстоятельства. Что ты помнишь?       Вопрос ударил неожиданно. Юмэ почувствовала, как в висках застучало. В сознании проплыли обрывки: шершавая дверь, дрожащий свет, гул, нити, и… всепоглощающий, чужой страх, который разорвал что-то в ней навсегда.       — Почти ничего. — Слова прозвучали отдалённо, словно из другого конца тоннеля. — Они пытались запечатать артефакт. А потом… их не стало. — Она замолчала. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. В тишине между ними повисло что-то тяжёлое — не вопрос, не ответ, а просто… знание. — Но… если это оно. То же самое, что убило их… Почему оно ждало пятнадцать лет? Пятнадцать лет тишины, а теперь… три смерти за несколько месяцев?       Годжо не ответил сразу. Отвернулся, глядя вдоль пустой улицы, туда, где свет фонарей уже не доставал.       — Пятнадцать лет назад… — начал он медленно, словно возвращаясь в прошлое. — Тогда было тихо. Проклятая энергия — ну, знаешь… как озеро в безветрие. Стоит, не колышется. Фоновый шум, и всё. — Он повернул голову к ней. — А потом наш мальчик начал жрать пальцы.       Он сказал это буднично, даже с усмешкой, но Юмэ почувствовала, как внутри всё сжалось.       — Каждый раз, когда он глотает очередной палец, — Годжо шевельнул пальцами свободной руки, как если бы сбрасывая что-то в воду, — это взрыв. Энергия так и прёт. Как… ну, не знаю… как удар по болоту. Со дна поднимается всё, что тихо лежало годами. — Он помолчал. — Грязь, в общем.       Она смотрела на него, пытаясь понять, к чему он ведёт.       — Оно просто… — продолжил он ровно, — …проснулось. Спящее, понимаешь? Пятнадцать лет дрыхло, потому что тихо было. А сейчас — шумно. Очень шумно. — Он хмыкнул, но хмыканье вышло невесёлым. — Сукуна — наш будильник.       Он повернулся и снова пошёл вперёд, шаги теперь отбивали чёткий ритм. Юмэ почти побежала за ним, но в голове билась одна фраза: «Со дна поднимается всё, что тихо лежало».       Значит, оно не ушло. Пятнадцать лет просто спало.       Она ещё стояла внутри этой мысли, когда голос Годжо выдернул обратно — резко, будто хлопком.       — Ладно, хватит на сегодня шевелить извилинами, — заявил он растянуто, словно они только что вышли из скучного киносеанса, а не обсуждали то, от чего у неё до сих пор холод под кожей. — А то у тебя на лбу скоро появится складка концентрации. Испортишь лицо. А лица, между прочим, у нас с тобой — актив.       Юмэ моргнула, прогоняя остатки тяжёлого, что ещё пульсировало где-то в груди. Он уже переключился. Снова. Будто и не было этого разговора. Будто не он только что копался в её прошлом, не он объяснял про спящее на дне.       И от этого контраста — от этой его сумасшедшей способности включать и выключать темы, как свет в комнатах — у неё на миг закружилась голова. Она всё ещё там, внутри своего кошмара, а он уже здесь, в реальности.       Она выдохнула. Медленно. И позволила себе последовать за ним.       Он повёл её обратно к колледжу другой дорогой — длиннее, петляющей через тёмные, спящие переулки, будто действительно решил просто погулять. И, что самое поразительное, он и вправду гулял. Шёл расслабленно, лёгкой походкой, голова слегка запрокинута, как если бы он всё ещё наблюдал за невидимым звёздным пологом сквозь крыши домов. Словно тот человек, который секунду назад холодно анализировал возможного серийного убийцу, просто растворился. Остался лишь этот — беззаботный, с едва уловимой улыбкой, вдыхающий ночной воздух так, будто ему некуда спешить.       Он что-то говорил о странной, вычурной архитектуре одного из соседних зданий, о противном, но затягивающем вкусе солёных крендельков, которые продавались в круглосуточном магазине на углу — о чём-то совершенно земном, сиюминутном и неважном. Юмэ слушала вполуха, слова пролетали мимо, не задерживаясь.       И это было хорошо. Потому что если бы они задерживались — пришлось бы думать. А думать о том, что он только что вывернул наружу, она не могла. Не сейчас. Поэтому она просто смотрела.       Её внимание было приковано к его профилю, вырисовывавшемуся на фоне тусклого оранжевого света фонарей: резкая, точёная линия скулы, прямой нос, расслабленная, чуть приподнятая в уголке линия губ, белые, как первый снег, пряди волос, падавшие на высокий лоб. Он был… красивым. Неприлично, откровенно, несправедливо красивым — пронеслось в голове неожиданно и бесповоротно, заставив сердце глупо, по-детски ёкнуть.       Настолько поглощённая этим внезапным, крамольным откровением, она не заметила криво торчащий край плитки. Нога подвернулась с болезненным, отрывистым щелчком в лодыжке и мир внезапно накренился.       Но падение не состоялось.       Его рука — молниеносная, точная — обхватила её выше локтя, мягко, но с абсолютной, непререкаемой твёрдостью вернув равновесие за долю секунды. Дыхание у Юмэ зашлось в груди — от неожиданности рывка, от того, как близко вдруг оказалось его лицо.       — Осторожнее, — прозвучал его голос совсем рядом — низкий, полный беззвучного, едва уловимого смешка. — Тем, кто пытается одновременно ходить по земле и созерцать бесконечность, стоит иногда опускать взгляд. А то вселенскую гармонию можно запросто разбить… об обычный муниципальный асфальт.       Она встретила его взгляд и всё поняла. Он знал, куда было направлено её внимание секунду назад. Осознание ударило, как хлёсткая пощёчина. Она выдернула руку — жар накрыл её с головой, растёкся по щекам и шее.       — Я… я просто задумалась, — пробормотала она, яростно отворачиваясь к тени между домами. Его пальцы уже разжались без малейшего сопротивления, словно и не держали вовсе — отпустили раньше, чем она успела понять это.       — О звёздах, конечно, — легко, почти воздушно согласился он, не меняя насмешливо-доброжелательной интонации. — О чём же ещё, как не о вечном?       Он не стал развивать тему, не стал давить. Просто продолжил идти, слегка замедлив шаг, будто давая ей время прийти в себя, собрать рассыпавшееся достоинство.       — Ты невозможен, — пробормотала она уже у лестницы корпуса, не в силах сдержать накопившееся за вечер раздражение, смущение и усталость.       — Это основная часть моего очарования, — легко парировал он, поднимаясь за ней на несколько ступеней. Слова снова звучали со знакомой самоуверенностью.       Когда они остановились у двери её комнаты, она уже собрала на лицо нейтральную маску и внутренне приготовилась кивнуть, бросить односложное «спокойной» и исчезнуть за деревянным щитом — хотя бы на несколько часов отделить себя от этого бесконечно сложного человека.       Но он опередил её.       — Так-с… — Годжо протянул это слово, сделав крошечный, почти неуловимый шаг вперёд, так что расстояние между ними сократилось до неприличного. Он мягко прислонился плечом к косяку её двери, физически заблокировав путь к отступлению. Пространство в узком коридоре наполнилось напряжением близости, смешанным с его ленивой, хищной уверенностью. — Ну? Ты же знаешь, что положено делать на прощание?       Юмэ замерла. Сердце на секунду провалилось в пустоту, а потом забилось с такой силой, что отдавалось в висках и, казалось, было слышно в гробовой тишине спящего общежития.       «Неужели он ждёт… чего-то? Нет, стоп. Это же Годжо. Он всегда шутит».       Но мысли запоздали: по лицу разлилась жгучая волна румянца, добравшаяся до мочек. Она растерянно уставилась на него, чувствуя этот жар и ненавидя себя за эту мгновенную, такую очевидную реакцию.       Он выдержал паузу — долгую, мучительную, явно наслаждаясь каждым мигом её замешательства. Глаза его блеснули за тёмными стёклами, и наконец губы растянулись в самой озорной, солнечной улыбке. На мгновение его лицо стало почти по-юношески беззащитным и оттого ещё более невыносимым.       — Я про пиджак, Юмэ, — произнёс он с притворным укором, разрушая натянутую до предела тишину. — Он же положен мне обратно. Хотя на тебе он смотрится куда лучше, спорить не буду.       Она сжала губы, заглотив воздух, который застрял в горле. Взгляд метнулся в сторону, к нейтральной стене, к потолку, куда угодно, лишь бы не видеть его торжествующий, слишком довольный вид. Она почти сорвала с себя его пиджак, всё ещё хранивший остаточное тепло её тела, и сунула его ему в руки, не глядя.       — Да возьми уже! — вырвалось у неё, и она тут же пожалела о резком, срывающемся тоне. Лицо вспыхнуло ещё сильнее, внутри всё съёжилось от глупой уязвимости.       Он принял вещь, небрежно перекинув её через плечо одним плавным движением.       — Спи, — сказал он просто. Уже повернувшись, чтобы уйти, на полшага задержался. — И не удаляй в следующий раз сообщения. Я всё равно увидел.       Прежде чем она нашла что ответить, он уже растворился в полумраке длинного коридора.       Юмэ толкнула дверь, зашла внутрь, прикрыла её спиной и прислонилась лбом к прохладной, твёрдой древесине. Ладони прижала к пылающим щекам — будто могла сдержать жар, идущий изнутри. В груди бушевал вихрь: ярость на его дурацкую, расчётливую провокацию, и на саму себя, что попалась, как школьница… И что-то ещё. Тёплое. Сладкое. Невероятно досадное. Он сыграл с ней. Осознанно. Точно.       И, чёрт возьми, это было… приятно.