Часть 4

      Машина Годжо — стильная, быстрая и неприлично дорогая — мчалась по пустынной загородной трассе, будто бросая вызов самому понятию скорости. Юмэ сидела, вцепившись в подушку сиденья так, что пальцы онемели. За окном мелькание сосен превратилось в сплошную зелёную стену, а её собственное отражение в стекле было бледным, размытым пятном — её истинное «я» отстало где-то далеко позади, на безопасной скорости. Она молчала уже двадцать минут, с тех пор как он, весело насвистывая, вошёл в крутой поворот с такой перегрузкой, что у неё похолодело в животе.       — Что, не нравится мой стиль вождения? — наконец нарушил тишину Годжо. В его голосе сквозила притворная обида. — А зря. Метафора же! Жизнь, она как спорткар: если не входить в повороты на грани — так и будешь вечность пылиться на обочине.       — Твоя метафора, — процедила Юмэ, глядя в боковое стекло, где мелькали призраки сосен, — пахнет сгоревшим сцеплением и кучей штрафов. Я лишь надеюсь добраться до места в состоянии, пригодном для чего-либо, кроме идентификации по ДНК. Будет досадно, если меня размажет по асфальту ещё до первого проклятия.       Он громко расхохотался и добавил газу. Двигатель взревел счастливым зверем.       — О, люблю такое! — выдохнул он сквозь смех. — Чёрный юмор — моя слабость. Всё под контролем. Ну, почти. Ладно, держись. Наш поворот… сейчас.       Он рванул руль вправо с такой внезапной резкостью, что мир за окном накренился. Асфальт сменился разбитой грунтовкой, но машина даже не дрогнула. Она как живое, мыслящее существо, адаптировалась к каждой кочке, каждому камню, плывя по неровностям с неестественной плавностью.       Когда двигатель наконец заглох, воцарилась тишина, контрастирующая с рёвом последних минут. Юмэ медленно, точно разминая чужую конечность, разжала закоченевшие пальцы. На дорогой обивке сиденья остались два влажных, отчётливых отпечатка. Ступила на землю, и ноги, затёкшие от неподвижности, на миг отказались служить, чуть не подкосившись.       Их встречал заброшенный парк развлечений «Луна-2000». Безмолвие здесь было особым: густым, липким, насыщенным. Его лишь изредка рвал одинокий, протяжный скрип раскачиваемых ветром ржавых ворот. Облезлый клоун с выцветшей до зловещего оскала улыбкой тускло смотрел с покорёженного щита, а колесо обозрения, некогда сиявшее огнями, застыло в позе гигантского паука, впившегося чёрными лапами в свинцовое, низкое небо.       — Ну что, реставратор? — Годжо раскинул руки, словно представляя ей своё королевство. — Романтика, а? Пахнет ностальгией и разбитыми мечтами. Идеальное место для свидания. И для работы, кстати. Ничто не отвлекает от счёта. Ну, кроме меня, может быть.       Юмэ молча сжала губы. Она уже чувствовала их: слабые, но многочисленные всплески энергии, похожие на рябь от брошенных в стоячую воду камней.       — У меня было несколько иное представление о пункте нашего назначения, — наконец сказала она, не глядя на Годжо. — Более… стерильное, что ли. Без этого устойчивого привкуса конца света.       — Ой, — Годжо приложил ладонь к груди. Его брови поползли вверх, — кажется, я нашёл слабое место. Юмэ-сан опасается испачкать свои белые перчатки о грязную реальность. Не бойся, я покажу, где самые глубокие лужи. Или… — он наклонился так близко, что его дыхание, тёплое и живое, коснулось её щеки, — …ты намекаешь, что я должен взять тебя на ручки и пронести через все эти ужасные жизненные трудности?       Юмэ почувствовала, как по шее и щекам разливается предательская волна жара, но не отступила ни на сантиметр. Вместо этого она перевела взгляд на его лицо.       — Скорее, я пытаюсь понять, насколько безнадёжным должен быть твой вкус, чтобы считать это отличным местом для свидания.       Смех Годжо — грубый, жизнеутверждающий взрыв — на секунду разогнал давящую атмосферу парка, отбросив её в тени.       — Отлично! Первый удар парован! — Он театрально поклонился и махнул рукой в сторону входа, от которого веяло мокрым камнем и тоской. — Не бойся, я же с тобой. Сильнейший, помнишь? — Он произнёс это ровно, без тени хвастовства, как если бы констатировал цвет неба или закон тяготения. — Моя задача — чтобы ты могла спокойно работать. Твоя задача — показать не рывок, а выдержку. Чувствуешь разницу? Вот за это я и ставлю плюсики в своей ведомости.       — Поняла. Испытание на выдержку. Звучит вдохновляюще.       — О, это больше, чем испытание! — Годжо уже переступил через порог. — Это принцип. Между «надо» и «сделано» есть зазор. Мы сегодня учимся в этот зазор заглядывать.       — А если я провалюсь в этот зазор? — спросила Юмэ, не двигаясь с места. — Ты меня оттуда вытащишь или так и оставишь медитировать в пустоте?       Годжо обернулся, усмехнувшись:       — Вытащу. Но сначала сделаю селфи.       Юмэ ощутила сжимающиеся мышцы на спине, как перед прыжком в ледяную воду. Но подбородок её был поднят, а взгляд — твёрд. Где-то глубоко внутри, под слоем страха и сомнений, зашевелилось упрямое, почти дерзкое предвкушение.       — Ладно, — сказала Юмэ без дрожи. Она последовала за Годжо, и подошва ботинка с чавкающим звуком утонула в сырой земле. — Но с условием: если это безобразие переберётся на мою одежду — химчистку оплачиваешь ты.       Годжо довольно мурлыкнул:       — Вот и договорились. Грязь, Юмэ, это просто грязь. Отмыл — и порядок. А вот когда вокруг тихо — это либо все свалили, либо готовят сюрприз. Как думаешь, что чаще в нашем профсоюзе?       Они двинулись вглубь, и ржавые скелеты аттракционов начали смыкаться за их спинами медленно, словно стараясь отрезать даже память о выходе. Юмэ шла, отключив зрение насколько это было возможно, и вслушивалась в кружащееся вокруг эхо проклятий. Она улавливала лишь тонкие вибрации: отголосок давнего страха, вспышку внезапной боли, горькую каплю разочарования.       — Ничего существенного, — прошептала она больше себе, чем ему. — Только… следы. Как статический шум.       — Шум — это уже информация, — тут же отозвался Годжо, двигаясь в полушаге впереди. Она вздрогнула — не ожидала, что он услышит этот шёпот. Он обернулся вполоборота. — Значит, есть из чего выбирать. Ты ищешь силу, Юмэ. Ошибка. Ищи то, что выбивается. Что звучит… не так.       Он внезапно остановился: так резко, что девушка едва не врезалась в него. Не оборачиваясь, лишь слегка склонив голову набок, он замер, прислушиваясь к тишине, которую она ещё не научилась слышать.       — Во-о-он там. — Его палец указал в сторону полуразрушенного тира, где отверстия в жестяных мишенях зияли, как чёрные дыры. — Слышишь? Фальшивая нота. Нытьё такое… жалобное. Почти детское.       Юмэ нахмурилась, заставив себя отсечь фоновый гул. И тогда она уловила: тонкую, дрожащую нотку, застрявшую в памяти места. Не страх и не ярость. Просто… бесконечная, тупая обида. Как у ребёнка, которому забыли купить мороженое, и чьё разочарование, подпитанное годами забвения, проросло здесь уродливой плесенью.       — Четвёртый уровень? — неуверенно выдохнула она, уже чувствуя не страх, а лёгкое, брезгливое презрение к этой убогой слабости. Годжо обернулся, и в его ухмылке мелькнуло что-то откровенно, почти оскорбительно весёлое.       — Ага, мечтай. Натуральный пятый, если бы такая категория вообще была. Идеальный образец для разминки. Чистый, простой, без сюрпризов и без эмоциональных заморочек. Настоящее учебное пособие «Проклятия для чайников». Дарю.       — Методички для преподавателей у тебя нет, — Юмэ смерила его холодным взглядом, — сплошная импровизация на ходу.       — Импровизация — тоже метод, — парировал он с ухмылкой.       — Да это даже не полноценное проклятие. Это… каприз. Его проще проигнорировать. У нас, — она сделала паузу, — есть цель поважнее. Или ты забыл про договор?       — Я помню про наш «хронометраж», не волнуйся, — фыркнул он, не моргнув глазом, — но даже олимпийцы не стартуют с рекорда. Ты сегодня не трофеи собираешь — ты учишься чувствовать разницу. Между шумом и целью, между усилием и перебором. — Он скрестил руки на груди, заняв позицию наблюдателя, всем видом показывая, что арена готова и ждёт только её выхода. — Так что давай, мадемуазель, порази меня в самое сердечко. Покажи мне безупречный контроль над этой… жалостью. Замедли её до полной остановки. Хочу чистоты, а не надрыва.       Это не было предложением. Это был приказ, упакованный в бархатную обёртку предложения. Юмэ почувствовала, как внутри, в самой глубине, где ещё тлели остатки гордости, закипает ядовитый протест. Унизительно. Ниже её достоинства. Она готова была сцепиться с чем-то настоящим, а не нянчиться с эфемерной обидой.       Но… он смотрел. И в его расслабленной позе читалось не ожидание — требование. Он ждал не подвига. Он ждал тех самых «чистых, выверенных секунд», о которых говорил. Тех самых, за которые он ставил свои пресловутые «плюсики».       — Ладно, — сквозь зубы пробормотала она, отворачиваясь к тиру. — Но только как разминку. Точка.       Юмэ сфокусировалась. Сосредоточилась на той дрожащей, тоскливой ноте. Это было до смешного элементарно. Её техника, которая ещё вчера касалась настоящей угрозы, теперь легко погружалась в это бесформенное желе страдания. Она не останавливала водопад. Она почти небрежно прижала пальцем трепыхающуюся моль.       Эффект был мгновенным и абсолютным. Нытьё оборвалось. Воздух в углу тира будто загустел, потерял прозрачность. Юмэ кожей чувствовала: проклятие замерло в самой сердцевине своей тоски — статичное, беззвучное, похожее на икринку негатива, застывшую в смоле.       Юмэ выдохнула, но не чувствовала ничего, кроме разочарования. Ни всплеска победы, ни даже усталости. Никакого сопротивления. Никакой борьбы. Это было слишком просто, чтобы называться делом.       — Видишь? — сказала она с плохо скрываемой досадой. — Никакого смысла. Оно даже не пыталось сопротивляться. Просто… застыло. Как муха в янтаре. Дешёвый трюк.       Годжо не ответил сразу. Он медленно подошёл к тому месту, где висела сгустившаяся тишина, и прищурился, как если бы разглядывал невидимый экспонат.       — Чисто, — констатировал он наконец. Это прозвучало без насмешки, почти ровно. — Технически — идеально. Ни капли лишнего, ни грамма паники. Именно это я и хотел увидеть. Не силу, а точность.       Затем он щёлкнул пальцами.       Раздался тихий, сухой хлопок, словно лопнул мыльный пузырь. Проклятие исчезло, рассеявшись с бледной вспышкой и глухим звуком. От него не осталось ничего, кроме тающего ощущения пустоты, которая тут же заполнилась гулом парка.       — Но ты права, — продолжил Годжо, поворачиваясь к ней. На его лице снова играла хитрая ухмылка, — практического смысла в этом ноль. Кроме одного: ты только что доказала, что умеешь включать свой «стоп-кран» спокойно. На безопасном противнике. Это… скучно. — Он на секунду замолчал, чтобы она прочувствовала лёгкий укол этих слов. — Но это необходимый шаг. Потому что дальше, — он понизил голос, — будет интереснее. Намного.       Он тронулся с места ленивым, уверенным шагом, лёгким движением головы приглашая её следовать за собой вглубь парка: туда, где звуки были уже не белым шумом, а тяжёлым гудением, отдающим в костях и обещающим уже не учебную, а настоящую встречу.       Они ещё с полчаса блуждали по лабиринту аллей, и с каждым шагом тишина менялась. Воздух, прежде отдававший слабым эхом, становился плотным и тяжёлым. В нём явственно пульсировал один отчётливый аккорд — злоба. Не вспышка ярости, а старая, выдержанная, как прогорклое масло. Она сочилась из-под покорёженных кабинок «чёртова колеса», оплетая его остов невидимой паутиной.       — Тёпленькое, — констатировал Годжо, остановившись у подножия гигантского аттракциона. Он задрал голову, и его взгляд, скользнув по ржавым кабинкам, поймал движение вверху, среди сплетения балок, похожих на рёбра доисторического зверя. — Смотри-ка, обжилось. Чувствуешь? Классика. Неразделённая любовь к этому месту, наверное. Или обида, что не снесли с почестями. Третьего уровня, как заказывали. Только веет… личностно.       Юмэ посмотрела вверх. Сначала — лишь искорёженный металл, рисующий на фоне серого неба суровый геометрический узор. Потом движение — плавное, слизистое. Оно сползало по главной оси колеса, как капля дёгтя по стеклу, оставляя за собой влажный, тёмный след. Формы оно не имело, будучи сгустком, принявшим облик тени, способным капать и тянуться. В его центре пульсировало тусклое, жёлтое пятно, похожее на нарыв или больной не закрывающийся глаз. Оно излучало волны давящего чувства — того самого ощущения, что весь мир настроен против тебя лично, и эта несправедливость даёт сомнительное право на разрушающую изнутри злобу.       — Отлично, — прошептала она, и слово это вырвалось наружу без тени боязни, с одной лишь холодной концентрацией. Тело напряглось, готовясь к давлению.       — Точно не передумаешь? — Годжо отступил на шаг, прислонившись к ржавой стойке с видом человека, приготовившегося к неспешному наблюдению. — Оно хоть и слабее вчерашнего, но… с характером. Может, обойдём, поищем что-то попроще? Для первого раза?       Его голос сочился приторным сочувствием — настолько явно наигранным, что это кольнуло сильнее любой насмешки. Спичка упала в сухую траву её самолюбия. Идеально рассчитано.       — Считай! — отрезала Юмэ, не сводя глаз со сползающей тени.       Она сбросила напряжение в плечах, сделала глубокий вдох, впуская в себя принцип. Принцип контроля. Принцип сдерживания. Её сознание нащупало пульсирующее ядро злобы и впилось в него.       — Раз, — отсчитал Годжо где-то сбоку, и это прозвучало как стартовый выстрел.       Проклятие вздрогнуло. Оно почувствовало давление, наложенное на саму суть его движения. Оно попыталось рвануться вниз, к источнику вмешательства, но её воля уже оплела его, как корни дерева валун. Движение стало тягучим, словно оно плыло сквозь мёд.       — Два.       Злоба среагировала именно как злоба: она не отступила, а закипела, взбунтовалась. Давление на разум Юмэ усилилось. Жёлтый «глаз» полыхнул, и волна удушливого сопротивления ударила в неё, пытаясь размыть фокус. В висках застучало, ритмично и навязчиво. Она стиснула зубы, чувствуя, как её собственная энергия начинает утекать с пугающей скоростью. Это было не сравнить с той молью в тире.       — Три.       Проклятие почти остановилось, зависнув в нескольких метрах над землёй. Но «почти» было бездной. Оно булькало, билось изнутри, и каждое его усилие отзывалось у Юмэ ледяной иглой в переносице. Она чувствовала все крупицы его ненависти, его тупого, бессильного гнева ко всему сущему. Удерживать это было всё равно что пытаться удержать в руках тяжёлую, живую, скользкую глыбу льда, которая норовит вырваться.       «Четыре!» — мысленно крикнула она себе, чувствуя, как её силы на пределе. Глыба была на грани остановки. И тут, откуда-то из глубины, из самого ядра её упрямства, хлынула вторая волна — не отчаяния, а чистого, дерзкого «нет». Нет, она не позволит этому куску окаменелой злости диктовать ей предел. Не позволит Годжо быть правым в своих скрытых сомнениях.       — Пять.       Как щёлкнул невидимый тумблер. Давление внезапно ослабло. Проклятие застыло полностью, превратившись в неподвижную, беззвучную скульптуру из тьмы. Волны злобы больше не исходили от него: они были заперты внутри, наглухо запаянные её волей.       В ушах ещё стоял звон. И сквозь него — одинокие, ироничные хлопки, чёткие и размеренные, как метроном.       — Браво, — произнёс Годжо, выходя из тени так плавно, как если бы он был её частью. — Пять целых секунд. Нарушение договора, конечно. Но учитывая качество исполнения…       Он не договорил.       Проклятие дёрнулось.       Резким, яростным рывком, как будто его рванули за невидимую нить, которую она только что натянула до предела и порвала. Лёд, сковавший его волю, треснул. Оно сорвалось с оси колеса. Из его неподвижной формы вырвалась чёрная, жидкая тень и со свистом, похожим на шипение раскалённого металла, понеслась к ней.       У Юмэ не осталось времени даже на ужас. Только на смутное, запоздалое понимание: время вышло. Счёт окончен.       Мир замер.       Абсолютно. Полная, немыслимая тишина, в которой застыл ветер, летящая тень, её собственное сердцебиение, даже пыль в воздухе. Вечность, спрессованная в точку.       А потом всё сместилось. Сознание Юмэ пронеслось в бешеной карусели, где за миг смешались ржавые балки, серое небо, земля под ногами и насмешливый огонёк, мелькнувший за тёмными стёклами очков. Ощущение было таким, словно само пространство подчинилось чьей-то воле, сжалось в гармошку и развернулось заново.       Чувства вернулись к ней резко, с глухим ударом сердца о рёбра. Она стояла. Но уже не там. На десять метров левее, у основания другой ржавой стойки. Подошвы её ботинок глубже увязли в сырой, холодной земле. Казалось, её буквально воткнули сюда рывком, и земля не успела принять её вес.       Годжо стоял рядом, как тень. Его рука ещё лежала на её плече, и перед тем как небрежно скользнуть в карман брюк, пальцы слегка сжали её сустав. Просто контакт, за которым ничего не последовало.       Его лицо оставалось невозмутимым, точно он только что перешагнул через лужу, а не через законы физики.       — Ты… ты только что… — прошептала Юмэ, не в силах отвести от него широкого, потрясённого взгляда. Её голос дрожал, перемалывая невозможность случившегося. Кожа ещё помнила тот невероятный скачок — миг несуществования, за которым последовало резкое, ошеломляющее возвращение в тело, стоящее уже в другом месте. Это нарушало все законы, которые она знала. — Переместил нас? Просто… взял и переместил?       Годжо медленно повернул к ней голову.       — Что, прыжок в сторону? Не впечатлило? — Тон был небрежным, но в нём сквозило знакомое, раздражающее веселье. — Учти, это люкс-такси. Только для особых случаев. В страховку входит. Не благодари.       Он не дал ей опомниться, его внимание уже переключилось на проклятие, которое, врезавшись в землю на месте, где она стояла секунду назад, теперь отрывалось от почвы, злобно пульсируя.       — Технически, наш спор ты выиграла, — продолжил он, и ирония сменилась серьёзностью. — Но, как видишь, поле боя — не стадион. Здесь нет финишной ленточки. Здесь есть только «до» и «после». До того, как враг обездвижен, и после того, как он снова поднимается. Ты купила себе пять секунд. Потрать их с умом.       И прежде чем она успела что-то спросить, понять, он мягко, но недвусмысленно подтолкнул её вперёд — в сторону неотвратимо приближающегося монстра.       — А теперь, — сказал Годжо, — развей его.       Проклятие, воспользовавшись её замешательством, устремилось вперёд, злоба сгущалась в почти осязаемый удар. Инстинктивно, на изломе паники, она снова выбросила вперёд свою волю — попыталась сдержать. Но силы, истощённые пятью секундами, были на исходе. Концентрация, достигшая пика, дрогнула. Эффект был жалким: тень лишь слегка замедлила свой бег, как продираясь сквозь лёгкую паутину, и продолжила движение. Старый способ больше не работал.       — Я… не могу! — вырвалось у неё, и слова оборвались, захлебнувшись отчаянием. Проклятие было уже в нескольких метрах.       — Не тем способом, — тут же ответил Годжо. Он всё так же стоял рядом, но каждое слово било точно в цель, спокойное, как инструкция. — Ты всё пытаешься поставить плотину. Сдержать поток. Это бесполезно, когда ты на нуле. Перестань бороться с рекой. Стань её руслом.       Она не поняла. Всё её существо и инстинкт выживания кричали об опасности. Не бороться? Стать руслом?       — Впусти в себя эту эмоцию, — продолжил он тише. — Не блокируй, не отталкивай. Пропусти через себя. Синхронизируйся. Твоя сила — это эмпатия, Юмэ. Так пользуйся. Почувствуй, что чувствует он.       Мысль показалась ей чудовищной. Впустить в себя эту злобу? Это всё равно что добровольно выпить медленный яд. Вдохнуть угарный газ. Пустить в свой дом того, кто хочет его спалить дотла.       — Я… не смогу. — Её шёпот оборвался, и это была правда, выжатая из самой глубины страха.       — Сможешь, — парировал он, и его слова звучали не с иронией, а с непоколебимой уверенностью. — Боишься, но можешь. В этом весь смысл.       В отчаянии она обернулась к нему, последнему якорю в этом нарастающем хаосе. Он сдвинул очки на лоб, и его глаза — эти пронзительные, бездонные озёра — были теперь прикованы к ней, а не к проклятию. В них не было страха. Была… предельная концентрация. Ожидание.       И она… решилась. Не потому что перестала бояться. А потому что его уверенность стала в этот миг единственной реальностью, за которую можно было ухватиться.       Было ощущение, что она распахнула все двери и окна во время урагана. Злоба хлынула внутрь. Не как стороннее воздействие, а как её собственная эмоция, раздувшаяся до вселенских масштабов.       Холод проник до костей, сменившись лихорадочным жаром бессильной ярости. В висках застучал молот, и каждый удар выбивал из памяти по кусочку: её имя, место, где она стоит, само ощущение «я». Её захлестнуло чувство бесконечной, утробной обиды на весь мир, на каждый луч света, на каждый смех, на сам факт существования других. Она стояла, погружённая в невыносимый мрак, едва помня, кто она и зачем здесь. Это было похоже на смерть.       Где-то на краю этого чёрного океана она услышала его голос. Тихий. Спокойный. Бесстрастный. Всего одно слово:       — Глубже.       Она отпустила последнюю зацепку. Перестала хвататься за воспоминание о себе. Позволила злобе заполнить каждую клетку, каждый уголок разума. Полное погружение. Полная капитуляция. И в тот миг растворения она вдруг увидела. Не эмоцию, а её структуру. Её уродливый, повторяющийся узор. Злоба здесь была не силой, а порочным кругом, бесконечной, изматывающей петлёй саморазрушения.       И чтобы её остановить, нужно было не бороться, не перекрывать. Нужно было… разомкнуть. Найти хрупкое место в этой петле и тихо, аккуратно развести её концы.       Она перестала метаться. Перестала бояться этого чёрного океана внутри. Она позволила ему бушевать, но теперь — внутри отведённых ей границ. Её сознания. Её воли.       Проклятие, уже почти настигнувшее, замерло на миг, а потом чёрная, стремительная форма потеряла плотность, расплылась, как чернильное пятно в воде. Жёлтое ядро-глаз мигнуло в недоумении и погасло. Сгусток тьмы не рассыпался с грохотом — он тихо рассеялся, как дым на ветру, не оставив после себя ничего, кроме лёгкого запаха озона и сырой земли.       Возвращение к себе было болезненным, как рождение. Юмэ вздрогнула всем телом, сделав судорожный, хриплый вдох. Она стояла, дрожа, не в силах пошевелиться, с ужасом осознавая, что только что произошло.       — Ну вот, — Годжо снова стал самим собой — расслабленным, беспечным, — похоже, условия нашего спора выполнены с обеих сторон. Ты продержалась дольше. А я… — он сделал насмешливую паузу, — показал, как заставить водопад захлебнуться в самом себе. Правда, немного более радикальным методом, чем ты, наверное, ожидала. «Изящное коварство», я сказал? — Он усмехнулся. — Кажется, на практике оно больше смахивает на «тотальную психологическую диверсию с элементами добровольного распада личности». Но кто считает нюансы, когда результат очевиден, да?       Он остановился прямо перед ней. Внимательно изучил её бледное, всё ещё отрешённое лицо, на котором застыла смесь шока и изнеможения. А затем, к её полному изумлению, небрежно потрепал её по волосам — жест настолько неожиданный и простой, что на секунду стёр всю только что пережитую метафизическую жесть.       — Что, думала, будет какая-то особая техника? Таинственные руны? Секретная мудрость, записанная кровью на пергаменте из кожи демона? — проговорил он, и в этой фразе проскользнуло редкое, почти неприличное удовлетворение. — «Не бороться с потоком. Стать его течением». — Он задумчиво почесал подбородок. — Звучит как надпись на дешёвом плакате в кабинете психолога, да? Но работает же, зараза.       Он замолчал, дав ей несколько драгоценных секунд, чтобы перевести дух и попытаться собрать рассыпающиеся осколки своего «я» обратно в привычную форму.       — Ну что, уложилось в голове? Или там ещё эхо от того «водопада» звенит, мешая услышать мой гениальный педагогический вывод?       Юмэ кивнула, слишком переполненная новыми ощущениями, чтобы говорить.       — Скукота, — вздохнул он с преувеличенной, трагической грустью. — Кивать может даже хорошо обученная собака. А вот членораздельно выдать: «Поняла, о величайший из учителей»? Небось язык отказывается, заплетаясь от благоговения? Так-то я и не пойму: то ли ты в прострации, то ли просто неблагодарная. Проверяю сознание.       В его словах сквозила та самая нахальная провокация, что моментально вернула её к реальности — к той реальности, где он был не гуру, даровавшим просветление, а вечным, невыносимым раздражителем.       Юмэ сжала кулаки, чувствуя, как уголки её губ против воли дёргаются. Чёрт бы его побрал. Она выпрямила спину, смахнула прядь со лба и, глядя ему прямо в тёмные стёкла, с преувеличенной, почти издевательской почтительностью произнесла:       — Поняла… — она намеренно сделала драматическую паузу, — …о, величайший из учителей, чья мудрость сравнима разве что с его же безмерной скромностью.       Годжо рассмеялся: раскатисто, искренне и настолько громко в гробовой тишине парка, что, казалось, спугнул даже призраков.       — Рада, что ты оценил, — буркнула Юмэ, пряча усмешку. — А то я переживала, не слишком ли тонко.       — Супер! — воскликнул он, одобрительно хлопая в ладоши. — Вот теперь я верю, что голова на месте, и даже саркастические извилины уцелели. Раз теорию усвоила и иронию не растеряла — пора к практике. К массовому экзорцизму. Вводный курс пройден, считай.       Он развернулся и тронулся вглубь парка, небрежным жестом приглашая следовать за собой.       Следующие несколько часов прошли в напряжённом, почти лихорадочном ритме. Они рыскали по закоулкам «Луны-2000», и теперь уже Юмэ шла не сзади, а почти вровень с Годжо, её взгляд стал острее, а восприятие — тоньше. Она больше не искала просто «силу». Она искала узоры: узнаваемые петли страха, зависти, тоски. Проклятия слабенького четвертого уровня, а затем и третьего всплывали из ржавых недр парка, словно подворачиваясь под её внезапно отточенное чутьё. И она работала. Уже не с тем первоначальным животным ужасом, а с сосредоточенной, почти жадной решимостью новичка. Она применяла новый принцип — не сдерживать, а погружаться. Спускаться в холодный поток чужой печали, в едкий дым зависти, в колючие заросли беспричинной тревоги. Это всё ещё был прыжок в бездну каждый раз. Но теперь она знала — пусть и не умом, а всеми клетками тела — что вынырнет. И с каждым новым проклятием это получалось быстрее, увереннее, чище. Она не просто «замедляла» их. Она находила хрупкую точку равновесия в их эмоциональном ядре и, синхронизировавшись, проживая эту эмоцию до дна, гасила её изнутри.       Годжо почти не вмешивался. Он шёл рядом, временами что-то насвистывая, временами лениво комментируя: «Долго раскачивалась», «Враг не будет тебя ждать», «Закрой глаза, обнули визуал». И она закрывала. Без споров, без внутреннего сарказма — просто делала, как он сказал. Потому что это работало.       — Лучше, — сказал он, когда она разобрала очередное «капризное» проклятие третьего уровня уже за пять секунд. — Хотя стиль пока напоминает не изящное коварство, а медвежью услугу. Слишком много шума. Слишком много… себя.       Она замечала: он стал меньше говорить. Дольше смотреть. В его взгляде, даже сквозь тёмные стёкла, ей чудилось что-то новое — не насмешка, а… изучение? Оценка? Ей хотелось верить, что это прогресс. Но спрашивать было страшно.       А потом, когда тени от ржавых конструкций стали неестественно длинными, а воздух прозрачным и холодным, он внезапно остановился, заложив руки за голову с видом человека, закончившего лёгкую прогулку.       — Ну, пожалуй, хватит на сегодня дышать этой романтикой апокалипсиса, — заявил он, глядя на багровеющую полоску заката между балками колеса обозрения. — Но финал должен быть зрелищным. И выпускной экзамен — тоже. По-моему, мы как раз подошли к идеальной точке для кульминации.       — Вот это уже похоже на дело, — Юмэ вскинула подбородок. — Давай свой выпускной.       Его взгляд скользнул за её спину, к зияющему чёрным провалом входу в тоннель американских горок. Когда-то его арка была окрашена в весёлые цвета, но теперь краска облупилась, обнажив ржавое железо, и он напоминал пасть гигантского спящего зверя. Изнутри тянуло запахом влажного камня, затхлостью и чем-то ещё: тяжёлым, приторным, как запах гниющих цветов.       — Здесь будет кое-что… поинтереснее, — улыбнулся Годжо, и его слова прозвучали в наступившей тишине очень громко. — Завершение дня что надо. Второй уровень. Ровно такой же, как вчерашний твой «водопад». Сравнишь результаты? Полезно же.       — Только без «люкс-такси» на этот раз, — фыркнула Юмэ. — Сама попробую.       Они вошли в тоннель, и мрак поглотил их. Свет снаружи остался лишь бледным пятном позади, быстро теряющим силу. Юмэ шла, прислушиваясь кожей, нервами, самим нутром. Не к звукам — их почти не было, а к колебаниям в воздухе к давлению на барабанные перепонки. Её обострённое за день чутьё улавливало что-то большое. Спящее. Но беспокойное. Эмоцию, которая висела почти осязаемым туманом. Отчаяние. Не яростное, не кипящее. Тихое. Леденящее. Бездонное, как глубоководье, где нет ни света, ни надежды. Оно нарастало с каждым шагом, сгущаясь.       И тогда она его увидела. Вернее, оно материализовалось из самой тьмы, из обломков шпал и кусков искорёженных вагонеток. Это была плоть, слепленная из кошмара. Тело, собранное из скрюченного металла, скреплённое чёрной, блестящей, как смола, субстанцией, в которой застыли осколки стекла, как бесчисленные слёзы. Оно перемещалось на четырёх конечностях, составленных из обломков рельсов, его движения были тяжёлыми, но невероятно быстрыми. Там, где должна быть голова, зияла бесформенная масса с двумя глубокими впадинами, откуда лился беззвучный крик отчаяния. Оно дышало им.       — Ну что, наша самая амбициозная ученица? — Годжо лениво облокотился на ржавые перила, будто наблюдал за спектаклем. Его голос, такой живой для этого места, эхом разнёсся по каменному чреву тоннеля. — Кажется, твой «водопад» сегодня особенно полноводный. Покажи, как ты научилась с ним обращаться. Развей его. Быстро и аккуратно. Или не очень — я не придирчивый.       Юмэ сделала шаг вперёд, сконцентрировалась. Она попыталась сделать, как раньше: найти узор, войти в эмоцию. Она «нырнула» в это отчаяние.       И сразу поняла — это не то.       Это был не поток, в который можно было войти. Это был океан. Глухой, давящий, ледяной океан без поверхности и дна. Отчаяние не имело структуры — оно было сплошной, однородной массой безысходности. Оно заполняло всё, вытесняя воздух, мысли, саму её личность. Она пыталась синхронизироваться, но её сознание не находило, за что зацепиться. Вместо понимания пришёл ужас растворения в нём.       Её начало трясти. В висках забился молот, боль, острая и раскалённая, раскалывала череп изнутри. Тёплая, солёная струйка крови потекла из носа, коснувшись дрожащих губ.       Нет. Нет, я не… я не выдержу. Я растворюсь. Я исчезну.       В этот момент она сама оборвала связь. Резко, с почти физическим усилием, как отрывая бинт, прилипший к открытой ране. Юмэ отшатнулась, чуть не падая, проводя тыльной стороной ладони по лицу и с ужасом глядя на кровавый след на коже. Дыхание её было прерывистым и хриплым, в глазах стояли слёзы от чудовищного перенапряжения.       — Я… не могу его развеять! — выкрикнула она, и её вопль надломился, захлебнувшись собственным отчаянием. — Оно слишком сильное! Я… я тону!       Она почувствовала на себе его взгляд: тяжёлый, изучающий. А когда подняла голову, увидела, что он уже смотрит не на неё, а на проклятие. В его лице, которое она успела заметить за долю секунды, не было разочарования. Только холодное, спокойное внимание — будто он уже просчитывал следующий шаг.       — Понял, — произнёс спокойно. — Твоя техника на этом уровне не канает. Тогда план «Б».       И прежде чем она успела ответить, исчез. Нет, не исчез — он оказался в десяти метрах правее, прямо на пути у существа, появившись бесшумно, без вспышки или звука, как если бы всегда там стоял.       Проклятие вздрогнуло, всё его внимание мгновенно приковалось к новой, яркой, наглой цели. Оно рванулось к Годжо, металлическая лапа, усеянная стеклянными осколками, взметнулась, чтобы раздавить. Удар, способный смять бетон, обрушился в сантиметре от его лица.       И захлебнулся.       Между лапой и его кожей внезапно возникло… ничего. Абсолютная, непроницаемая пустота. Удар не остановился — он застыл, не произведя ни звука, ни вибрации. Годжо даже не моргнул. Он стоял, засунув руки в карманы и глядя на бьющееся чудовище с ленивым, почти скучающим любопытством, точно разглядывал агрессивного, но безопасного насекомого за стеклом. Юмэ смотрела и не понимала. Это была не магия в её привычном понимании — не было ни вспышек, ни нитей, ни давления. Он просто… стоял. Словно вокруг него существовал невидимый закон, который реальность не смела нарушить.       — Работай, — бросил он, не сводя глаз с проклятия. — Замедли его. Настолько, насколько сможешь сейчас. Держи.       Юмэ зажмурилась, отбросив остатки паники. Старый способ. Прямой, грубый, единственно возможный сейчас. Она выбросила вперёд руку, не для жеста, а для концентрации, и накинула на бьющееся в бессилии о его барьер проклятие сеть замедления.       — Одна, — посчитал Годжо, его тон был спокоен и размерен, как тиканье секундомера.       Сеть натянулась. Силы Юмэ, и без того потраченные на провальную синхронизацию, вытекали, как вода из треснувшего кувшина. Держать такое — даже замедленное, было в разы тяжелее, чем тех, третьего уровня.       — Две.       Проклятие напряглось, пытаясь разорвать невидимые путы. Давление на её разум удвоилось. Она слышала только этот отсчёт и собственное тяжёлое, хриплое дыхание. Кровь на губах стала липкой.       — Три.       Мышцы ног дрожали от непрерывного напряжения. В сознании помутнело, края зрения поплыли. Вчера она едва удержала подобное на миг. Сегодня… сегодня она была другой. Измотанной, потрёпанной, но знающей. Она цеплялась за этот счёт, за его ровный голос, за своё собственное упрямство, ставшее последним оплотом. Каждое мгновение — отдельная пытка.       Она должна была выдержать. Она обязана была.       Годжо не стал дожидаться окончания счёта. Все вокруг вспыхнуло. Не громом, не взрывом — синим светом.       Он, до этого стоявший невозмутимой мишенью, сдвинулся. Его движение не было ни быстрым, ни медленным. Оно было неизбежным. Рука, до сих пор лежавшая в кармане, вышла наружу плавным, почти небрежным замахом. Его тело развернулось по оси — от стопы, толкнувшейся от земли, через скручивание корпуса, передавая чудовищный, сконцентрированный импульс в расслабленное, но готовое плечо. Всё было лишено суеты. Чистая, отточенная кинетика. В конце этого идеального замаха ладонь раскрылась.       И в её центре вспыхнуло крошечное, ослепительно-синее солнце — сфера сжатого хаоса, отрицания и бесконечности, ставшая на миг точкой в пространстве. Воздух вокруг неё заколебался, задрожал, исказившись, как над раскалённым асфальтом в знойный день.       Удар не был похож на удар. Он не бил — он коснулся. Кончиками пальцев, почти нежно, до грубой, скреплённой смолой поверхности проклятия.       Синее солнце на миг поглотило форму чудовища.       Проклятие замерло. На долю секунды, став немым тёмным силуэтом на фоне лазурной вспышки. Потом его форма, только что бывшая такой монолитной и вселяющей ужас, распалась. Не взорвалась с грохотом, а рассыпалась, как замок из песка под внезапным порывом ветра. Обломки металла, чёрная смола, стеклянные слёзы — всё обратилось в мелкую пыль, которая почти невесомо осела на ржавые рельсы. От существа, ещё секунду назад излучавшего океан отчаяния, не осталось ничего.       Годжо так же плавно завершил движение. Его рука опустилась вдоль тела. Он слегка встряхнул кистью, словно стряхивая несуществующую пыль с кончиков пальцев. По предплечью, там, где ткань рукава натянулась, пробежала едва заметная дрожь.       Юмэ стояла, парализованная. Перед глазами всё ещё отпечатолось это: не вспышка света, не луч энергии, а чистая, неприкрытая физика разрушения, воплощённая в одном идеальном, непостижимом движении. Это было страшно. Это отрицало всё, что она знала о мире. И в этой беспощадной простоте было что-то ужасающе прекрасное.       Потом адреналин отступил, и её накрыло волной опустошения. Колени подкосились. Она опустилась, опираясь ладонью о холодный, липкий от сырости бетон, пытаясь унять дикую дрожь и давящую тошноту. Капля крови из носа упала на землю, затем ещё одна.       Перед её опущенным взглядом возникли чёрные, дорогие ботинки. Потом Годжо присел на корточки, оказавшись с ней на одном уровне. В его руке, появившейся будто из ниоткуда, был чистый, идеально сложенный в квадрат платок из плотного, мягкого хлопка. Он протянул его ей, не говоря ни слова, дав пространство тишине после грома.       — Держи, — произнёс он наконец, и это было без насмешки. — Три секунды под полным давлением. Вчера на такое же проклятие ты выжала из себя миг. Это не прогресс, Юмэ. Это прорыв. Серьёзно.       Она молча взяла платок, прижала его к носу, чувствуя, как прохладная ткань впитывает влагу. Закрыла глаза. Стыд, разочарование и остаточный ужас сдавили горло.       — Я только его замедлила, — прошептала она приглушённо сквозь ткань. — Не смогла развеять. Как тех, третьего уровня.       Годжо мягко покачал головой.       — Не упрощай. Сегодня мы сделали кое-что гораздо важнее, чем развеять очередную тварь. Мы поняли твой предел. И это — бесценно. — Он немного наклонился вперёд, пытаясь заглянуть ей в лицо, но она упорно смотрела в сторону. — Ты узнала, на каком уровне заканчивается твоя техника рассеивания и начинается необходимость в грубой силе. Моей, в данном случае.       Он говорил серьёзно, но когда откинул голову, в голосе снова проскользнула ленивая насмешка, которая бесила и… почему-то успокаивала. Значит, всё не так плохо.       — А если бы ты могла развеивать и такие с ходу, была бы имбой. Конкуренцию мне составила. А так… — он многозначительно пожал плечами, — баланс, понимаешь? Ты держишь — я разношу. Идеальная синергия.       — Утешил, — фыркнула она. — Буду знать, что моя роль — придерживать дверь, пока ты сносишь стены.       Он выпрямился во весь рост.       — Ладно, на сегодня хватит адреналина и философии, — заявил он, уже поворачиваясь к выходу из тоннеля, навстречу последним багровым лучам заката. — Я знаю одно местечко, где неплохо кормят. Говорят, от головной боли помогает. Особенно если голова болит от осознания собственных пределов. Идём?       Он уже отошёл на несколько шагов, когда обернулся, словно вспомнив что-то незначительное. Его силуэт на фоне светлеющего выхода казался нереально большим.       — И да. Отличная работа сегодня. — Пауза. — Реально.

***

      Дверь кафе отворилась с тихим, почти деликатным звонком, впуская их в помещение, где воздух был тяжёлым от запахов кухни: пряным, чуть резковатым. Для Юмэ этот запах был слишком навязчивым, слишком детализированным — как будто кто-то вывернул громкость у всех её чувств разом. Она прошла к первому свободному столику у окна и буквально рухнула на стул, сбросив на соседнее сиденье пиджак. Руки сами потянулись к вискам, пальцы впились в кожу, пытаясь физически сдавить, унять навязчивый гул — отзвук десятка чужих эмоций, прилипших к изнанке сознания за сегодня. Её веки были тяжёлыми, как мокрые ватные диски, а в глазах стояла пелена утомления. Она не столько устала физически, сколько выгорела изнутри — каждая клеточка мозга кричала о покое, который сейчас казался такой же недостижимой роскошью, как полёт на Луну.       Годжо проскользнул следом — от него так и разило противоположной энергией: лёгкой, беззаботной, нагло живущей в своём ритме. Он отреагировал на её молчаливый призыв к отдыху с точностью до наоборот: отодвинул стул с протяжным, нарочито громким скрипом, который прозвучал как нож по стеклу в этой приглушённой атмосфере. Юмэ невольно дёрнула бровью — и этого оказалось достаточно. На его губах тут же вспыхнула довольная ухмылка человека, который только что выиграл первый раунд, даже не вспотев. Устроился напротив с небрежностью, развалившись так, как если бы собирался провести здесь не вечер, а весь следующий сезон. Его длинные ноги вытянулись под столом, едва не задевая её собственные, создавая незримое поле напряжения даже в этом простом жесте.       На столе уже стояли два стакана с водой — официантка принесла их, едва они уселись. Годжо взял свой, рассеянно сделал глоток и поставил обратно к краю.       — Ну что, реставратор, — его слова, громкие и звонкие, разрушили тишину зала, где остальные посетители говорили шёпотом, — на проклятия сегодня насмотрелась, теперь пора и обычной едой полюбоваться. О, тут даже меню без слёз крови! — Он ткнул пальцем в ламинированную карточку.       Юмэ лишь бессмысленно уставилась в меню, где иероглифы расплывались в уставших глазах в кашу из чёрных палочек и закорючек. Она мысленно представила, как заказывает самый простой рамен, кладёт голову на прохладную поверхность стола и пять минут — всего пять! — ни о чём не думает. Рай. Мир. Тишина.       Её молчание, похоже, лишь разожгло его. Годжо перегнулся через стол, пододвинувшись, и она увидела своё утомлённое, бледное отражение в его очках — жалкую пародию на саму себя. А за этим отражением, в глубине стекла, танцевали искорки абсолютно безумного азарта.       — А давай-ка разомнёмся, — предложил он, и на его губах заплясала ухмылка, что предвещала либо гениальную идею, либо коллективный психоз. — Сыграем в игру. Назовём её… «Молчаливый вызов».       Юмэ с подозрением посмотрела на него. Её мозг, заторможенный усталостью, уже открывал рот, чтобы выдать заученное «Нет, спасибо», но он опередил её, подняв указательный палец. Жест был настолько резким и властным, что на секунду показалось, что он действительно устанавливает новые правила бытия для этого крошечного столика у окна.       — Правила простые, как удар в челюсть. — Он откинулся, закинув ногу на ногу. — Во-первых, — он поднял палец, — заказ делаем только жестами. Ни единого звука. Даже вздох считается фолом. Во-вторых, — его палец снова взметнулся вверх, — заказываем только самое острое, что у них есть. Не просто «остренькое», а то, от чего у повара слёзы наворачиваются. И в-третьих, — он посмотрел на неё поверх очков, и в его взгляде вспыхнул такой азартный огонёк, что стало по-настоящему страшно, — доедаем до конца. Тоже в гробовой тишине. Кто не доел, не выдержал, крякнул или чихнул — тот платит за обоих. И морально умирает от стыда. Естественно.       Юмэ некоторое время просто смотрела на него.       — Ты сейчас серьёзно? — спросила она с таким видом, будто он только что предложил сыграть в русскую рулетку с полным барабаном.       — Абсолютно, — он кивнул, не отводя взгляда.       Это был худший из возможных вариантов. Её гортань всё ещё саднила от напряжения, язык был ватным, а он предлагал добровольно есть огонь и молчать, как рыба.       Он сошёл с ума. Окончательно. И меня за собой тянет.       Юмэ почувствовала, как ледяная полоса мурашек пробежала от копчика до шеи. Это была не просто плохая идея — это была катастрофически идиотская идея против её же собственного организма. Она зажмурилась на долю секунды, пытаясь собрать в кулак рассыпающиеся мысли, и покачала головой.       — Нет, — выдавила она, и слово вышло сиплым, обожжённым. — Годжо, я слишком устала для твоих…       — А что? — перебил он, наклонив голову с такой притворной заботой, что у неё засосало под ложечкой. — Боишься проиграть? Или, может, боишься, что не выдержишь, и придётся платить за своего великого и обаятельного наставника? Смотри-ка, какой удар по репутации. — Он приложил ладонь к щеке, изображая оскорблённую невинность.       И этот вызов, брошенный именно этим тоном: лёгким, игривым и смертельно унизительным — попал точно в цель. Тяжёлая усталость, казалось, отступила на секунду, смытая внезапным приливом адреналина. Она подняла на него лицо, позволив ему увидеть всё: и тени под глазами, и досаду в сжатых губах и тот самый тлеющий уголёк вызова, который он так мастерски раздул.       «Ну уж нет», — взбунтовалось в ней всё. — «Не сегодня».       Она и рта не успела открыть, а он уже улыбался: так, будто прочитал ответ у неё на лице за секунду до того, как она сама его осознала.       — Отлично. — Его шёпот коснулся её уха. Он наклонился ближе, и она ощутила лёгкое движение воздуха и едва уловимый запах его одежды: чистого хлопка и чего-то отдалённо морозного. Юмэ показалось, что она заключает сделку с дьяволом, которой не было в письменном виде.       — Игра началась. С этого момента. — Он приложил палец к своим губам. — Ни единого звука. Мир стал немым кино.       Годжо встретился взглядом с приближающейся официанткой. И поднял бровь — один единственный раз. Этого было достаточно. Арена была освещена. Биться предстояло не просто едой, а собственной гордостью, которая сейчас пахла перцем и глупостью.       В его позе не было и намёка на напряжение — только расслабленная, почти томная готовность к перформансу. А потом он медленно, почти лениво, снял очки. Подержал их в пальцах, давая свету бликнуть в глазах, и только затем — щелчок — сложил дужки. Положил их на стол, поставив точку в предыдущей главе.       И теперь его лицо, без привычного щита, стало чистым, выразительным холстом. Синева его глаз, ничем не скрытая, вспыхнула холодным огнём, приглашая к игре, в которой правила писал только он.       Дальше был чистый немой театр.       Он ткнул большим пальцем себе в грудь «я», затем приложил сжатый кулак ко рту и сделал резкий выдох, с разжиманием пальцев, точно выпускал из рук фейерверк. Универсальный знак «пламя, взрыв, адский жар». Брови его взлетели в немом вопросе: «Уловила суть?».       Официантка, девушка с отстранённым, умным взглядом, остановилась, наблюдая с профессиональным, почти клиническим безразличием. Вся её поза говорила: «Видала я таких чудаков».       Годжо не сдался. Он был рождён для сцены. Он провёл тыльной стороной ладони по лбу, изображая пот, и пошатнулся, схватившись за горло.       Уголок рта официантки дрогнул. Не улыбка — микроскопическое движение, признание мастерства. Она кивнула, сделав пометку в блокноте коротким, резким движением карандаша.       — Суп Том ям? — уточнила она монотонно, глядя прямо на него.       Годжо ответил беззвучным кивком, разведя руками в жесте «Ну наконец-то!», «Да! Именно это!»       А потом он посмотрел на Юмэ. В упор. Цепко. С интересом, от которого у нормальных людей мурашки. Очередь была за ней. Сцена была отдана под её немое выступление.       Она чувствовала, как под столом дрожат колени. Не от страха, а от этой дурацкой сдавливающей грудь смеси стыда и абсурда происходящего. Как соревноваться в пантомиме с виртуозом, только что отыгравшим трагедию на тему «Я и моя неминуемая гибель от острого супа»?       Силы выдумывать собственный спектакль не было. Только одна мысль, тупая и навязчивая:       «Пусть это закончится».       Она взглянула на официантку — та смотрела с тем же усталым, всевидящим выражением. Вместо того, чтобы изобретать, Юмэ сдалась. Резким, почти обвинительным жестом она ткнула указательным пальцем в сторону Годжо: «Вон тот клоун». Затем, не меняя каменного выражения лица, перенесла тот же палец к своей груди: «И мне». Не в силах сдержать гримасу, в которой смешались отвращение и полная капитуляция, коротко кивнула. Точка. Никакого творчества. Тот же самый адский суп. Та же участь. Пусть горит синим пламенем, ей всё равно.       Годжо наблюдал за этим мини-спектаклем с неподдельным интересом, подперев ладонью щёку. Увидев её лаконичный, до цинизма простой и эффективный жест, он откинулся, сложив руки на груди. По его лицу скользнула быстрая усмешка. В глазах вспыхнул не просто огонёк, а целая искра восхищения.       Он многозначительно подмигнул ей: быстрое, почти невидимое для посторонних движение ресниц. Своего рода «браво» от режиссёра актрисе, блестяще исполнившей роль одним жестом. Прежде чем официантка, наконец не сдержав дрожащую в уголках губ улыбку, развернулась и удалилась с их бессловесным заказом.       Шло время, которое в её измотанном сознании растянулось в напряжённую вечность. Она пыталась не смотреть на него, изучая узоры на столешнице, считая трещинки в плитке пола, чувствуя, как адреналин бьёт в висках.       Но взгляд всё равно то и дело возвращался к его лицу: слишком довольному, слишком спокойному. И в какой-то момент, она не выдержала. Её губы беззвучно, одними движениями сложились в слова, разделённые паузами, чтобы он точно прочитал:       «Ты. Не-нор-маль-ный».       Годжо не шелохнулся. Только чуть склонил голову к плечу, вглядываясь. Секунда. Другая. А потом его рот выдал беззвучный ответ, каждое движение губ было нарочито чётким, почти утрированным:       «Зна-ю».       Он даже не стал отрицать. Просто принял как данность, с ухмылкой, от которой захотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым.       И вот официантка вернулась.       Она несла поднос с двумя одинаковыми дымящимися мисками, как жрец, несущий роковые дары. Пар поднимался обманчиво-безобидными клубами. Но стоило ему коснуться ноздрей, как воздух становился едким: щекочущим, горьким, предвещающим боль.       Это пахло не едой. Это пахло испытанием.       Миска опустилась перед Юмэ, будто на стол бросили перчатку. Она заглянула внутрь. Ярко-красный, почти кровавый бульон, густо усеянный хлопьями перца. И бледные, беззащитные креветки, плавающие в этой лаве. Это не было похоже на еду. Это был полигон. Миниатюрный вулкан в керамическом кратере.       Юмэ украдкой посмотрела на Годжо. Тот уже взял в руки ложку. Его длинные, уверенные пальцы сжали ручку с показной небрежностью. Казалось, это был не столовый прибор, а естественное продолжение его воли. Тонкое, холодное и смертоносное оружие. Он встретился с ней взглядом и едва заметно наклонил голову, приглашая: «Начинаем?».       Он не стал мешкать. Его стратегия была молниеносной атакой. Зачерпнув полную ложку, он отправил её в рот с видом дегустатора, пробующего нейтральный суп-пюре. Но Юмэ, сидевшая напротив, увидела сбой в маске. Мышца на его скуле резко дёрнулась, застыв в каменном напряжении. Адамово яблоко качнулось в горле с чуть большим усилием, сглатывая жидкий огонь. На долю секунды он замер — пауза, слишком длинная для того, кто просто пробует суп. А потом, будто ничего не случилось, взял следующую ложку. И ещё одну. Методично, почти механически, создавая непрерывный поток.       Его дыхание оставалось ровным, но паузы между глотками становились короче, едва уловимыми. Один раз, всего на секунду, его веки дрогнули, почти сомкнулись, но он заставил их открыться. К седьмой ложке на его виске выступила капля пота — вопреки прохладе в зале, медленно поползла по идеальной линии скулы. Он смахнул её тыльной стороной пальцев одним небрежным движением, словно отгонял надоедливую муху, и продолжил в том же темпе. Он не ел — он осуществлял стратегию: не дать жару накопиться, обмануть рецепторы скоростью и волей.       Воодушевлённая — или одурманенная его кажущейся неуязвимостью — Юмэ последовала за ним. Её первая ложка стала актом веры. Огонь ударил в язык, резкий и яркий, но адреналин и слепой азарт помогли протолкнуть раскалённый комок внутрь. В голове вспыхнула короткая, эйфорическая мысль: «Живётся! Не так уж и страшно». Это была сладкая, мгновенная иллюзия.       Вторая ложка её убила.       Жар перестал быть «вкусом». Он стал состоянием, средой, каторгой. Он прожигал нёбо, оставляя после себя ощущение облупленной, невероятно чувствительной кожи. Спускаясь по пищеводу, он тянул за собой шлейф жгучего мучения.       Слёзы выступили рефлекторно, мгновенно, делая мир мутным и дрожащим, силуэт Годжо стал расплывчатым. Она резко опустила голову, уставившись в миску, чувствуя, как холодеют и слабеют пальцы. Иллюзия рассеялась, оставив только панику и боль.       Она резко, почти судорожно, отвернулась к окну, делая вид, что её внезапно заинтересовала одинокая ворона на фонаре. Сглотнуть было почти невозможно — мышцы горла свело спазмом, и ей пришлось сделать два коротких мучительных вдоха, чувствуя, как по спине, от лопаток до поясницы, пробежала длинная дрожь.       Но третья ложка… Третья ложка стала её личной геенной. Это был пожар. Настоящий, обжигающий, живой, который не желал быть проглоченным. Мышцы горла, умные и предательские, наотрез отказались выполнять команду мозга. Слёзы текли по её щекам уже безо всякого стыда, без попыток их скрыть, они капали прямо в адский бульон. Она сидела, сгорбившись над миской — маленький, жалкий островок страдания. Ложка в её ослабевших пальцах застыла на полпути… Но глоток всё же состоялся — очередная порция ада проложила обжигающую дорожку вниз. И в голове, поверх шипящего белого шума боли, прояснилась одна-единственная, кристально ясная мысль:       Всё. Конец. Финиш. Ни на миллиметр больше. Это не сила воли — это биология. Я сломлена.       Её взгляд, мокрый от слёз, подёрнутый мукой и полный безмолвного, животного отчаяния, сам потянулся к Годжо. Искал спасения. Сочувствия. Хоть какого-нибудь знака.       Годжо как раз доедал последнюю ложку. Его кадык резко, почти болезненно дёрнулся, заглатывая финальную порцию ада. Раз — и столовый прибор с тихим звоном коснулся керамики. Он поставил пустую миску на стол финальным аккордом, победным и неоспоримым. Его лицо пылало алым румянцем, от ушей до линии челюсти. Грудная клетка поднималась и опускалась быстро, почти порывисто. Но в его глазах, ярких даже через плёнку её слёз, не было страдания. Там читалось только чистое, почти неприличное торжество. Триумф воли над материей. Над огнём. Над слабостью.       Медленно, с наслаждением, губы были вытерты салфеткой, он продолжал пристально наблюдать за ней. Всё его тело, до этого момента собранное в победную струну, вдруг расслабленно откинулось на спинку стула. Вид полного, самодовольного удовлетворения.       Он выиграл. Он выдержал. А перед ним, в своём личном аду, застыла она — наедине с недоеденным пламенем.       Повисло напряжённое молчание, которое не могли разбить даже приглушённые голоса посетителей. Она смотрела на него — уже не с вызовом, а с немой, отчаянной мольбой. Признанием поражения. Капитуляцией. Но её пальцы всё ещё судорожно, с бессмысленным упорством, сжимали ложку — последний бастион гордости.       Не выдержав его внимания, она опустила глаза. Взор утонул в оранжево-красной поверхности супа, где плавали обжигающие воспоминания о её самонадеянности.       Сделать ещё один глоток было физически невозможно. Это был уже не вопрос силы воли, а вопрос устройства организма, достигшего предела и отказывающегося подчиняться.       Она была не в силах пошевелиться, пригвождённая к месту отчаянием, слушая, как его ровное, лишь слегка учащённое дыхание приходит в норму. А она сидела и не могла ни продолжить, ни сдаться, став заложницей собственного упрямства и его безумных правил.       Всё её существо было сжато в один измученный узел, сотканный из огня в горле и стыда, который не позволял опустить ложку. Тишина между ними… она была не отсутствием слов. Она была тяжёлой, физически осязаемой, давившей на барабанные перепонки. Казалось, ещё немного — и она лопнет сама собой, не выдержав этого невыносимого напряжения.       К-Р-А-А-А-СЬ!       Хрупкий, натянутый до предела мир взорвался — в прямом и самом буквальном смысле.       Звук был не просто звонким. Он был оглушительным. Грубым, рвущим ткань пространства. Это был грохот разламывающегося на сотни острых осколков стекла, умноженный эхом в почти пустом зале.       Юмэ вздрогнула всем телом, инстинктивно вжавшись в спинку стула. Сердце на секунду замерло, а потом ускорилось так, что стало трудно дышать. Она рывком повернула голову на звук — глаза, мокрые от слёз, всё ещё плохо фокусировались. Стакан Годжо лежал на полу у его ног, разлетевшись на десятки мелких, сверкающих осколков. По ним уже растекалась вода, образуя жалкую, мокрую лужу.       И почти в унисон с этим грохотом, низко, сдавленно, прозвучало его слово:       — Чёрт.       Одно-единственное. Короткое, грубое, человеческое. Нарушающее все их безумные правила.       Юмэ замерла. Мозг, перегруженный происходящим, отказался обрабатывать информацию. Он выдавал обрывочные кадры: сверкающие осколки… его невозмутимое лицо… сведённые брови… вода на полу… Она смотрела то на осколки, то на него — и не могла сложить эти картинки в одну.       А потом, с запозданием в пару ударов сердца, понимание накрыло её волной: тяжёлой, но неумолимой.       Правила. Нарушены.       Он. Проиграл.       Всё её тело мгновенно обмякло. Из груди вырвался глубокий, прерывистый выдох — она сама не слышала его, но почувствовала, как лёгкие наконец-то наполнились кислородом, а не жгучим пеплом.       Пальцы, до этого судорожно впивавшиеся в ручку ложки, разжались сами собой. Металл с глухим, окончательным звоном упал на край тарелки, отскочил и замер — ненужный, побеждённый инструмент.       Она медленно, почти благоговейно, как будто боялась спугнуть чудо, обхватила обеими руками тёплую керамику миски. И отодвинула её от себя на солидное, безопасное расстояние.       Движение было не жестом. Это был акт. Акт окончания мучения. Акт, который волшебным образом превратился в победу.       Этому кошмару пришёл конец. Его объявил не её слабый голос, а звон разбитого стекла.       Годжо поднял руки в универсальном жесте капитуляции, ладони открыты. Но на его лице, всё ещё покрасневшем от перца, не было и тени досады — только лёгкая ухмылка, которая заставляла сиять его слишком-синие-для-простого-человека глаза.       — Кажется, правила есть правила, — произнёс он торжественно. — Нарушил. Сломался. Победа бесспорно за тобой.       Прежде чем она успела что-то сказать — а что она могла сказать с обожжённым языком? — он уже привлёк внимание официантки, которая с тряпкой в руках приближалась к осколкам.       — А теперь, — продолжил он, поворачиваясь к девушке, — самый важный заказ вечера. Большой, самый холодный в ваших закромах, стакан молока. Для моей победоносной напарницы, чтобы потушить стратегический пожар. И, пожалуй, счёт — с чувством глубокого признания моей финансовой ответственности.       Пока официантка кивала и удалялась, Юмэ не отрывала от него глаз. Физическое облегчение было ощутимым: обжигающий жар в горле отступал, оставляя после себя лишь онемевшую пустоту. Но на смену агонии приходило нарастающее недоумение. Она посмотрела на осколки стекла, всё ещё сверкавшие на полу в луже, потом на его руки, лежащие на столе ладонями вверх.       — Ты… — сорвалось у неё хрипло, царапая воспалённое горло. Она сглотнула. — Ты нарочно?       Годжо поднял брови с наигранной невинностью, изобразив неподдельное удивление.       — Я? Реставратор, я оскорблён. Конечно, нет. — Он помолчал, глядя на осколки. — Просто стакан… возжелал свободы. Или восстал против тирании владельца. Кто знает, что творится в душе у посуды.       Уголки его губ задрожали, выдавая сдерживаемый смех. Но в его взгляде не было насмешки над ней. Там читалось откровенное, почти мальчишеское веселье — над всей этой абсурдной ситуацией, которую он сам же и создал.       В этот момент официантка вернулась с высоким стаканом, по стенкам которого стекали капли конденсата, и с чеком на маленьком подносе. Годжо, не глядя, протянул ей свою кредитную карту лёгким щелчком пальцев.       — Пей, — кивнул он Юмэ на стакан, его тон смягчился. — Гуманитарная помощь.       Она взяла стакан дрожащими пальцами. Холод стекла был божественным. Первый глоток — прохладная, жирная сладость обволокла обожжённое нёбо. Она сделала второй, глубокий глоток, и всё тело отозвалось тихим стоном облегчения.       — Ты хоть представляешь, что я сейчас про тебя думаю? — спросила она хрипло.       — О, — он прищурился, — исключительно комплименты, уверен.       — Комплименты, — эхом повторила она с такой интонацией, что комплиментами там и не пахло. — Ага.       И в этот момент, под аккомпанемент тихого писка банковского терминала, она поняла. Не догадалась, а именно поняла. Правду о том, был ли этот стакан случайностью или тонким расчётом, искусно замаскированным под шутку, она не узнает никогда. Иногда самые важные вещи — те, что спасают тебя от стыда и ожогов — навсегда остаются загадкой. Загадкой, прикрытой лёгкой улыбкой и звоном разбитого стекла, который прозвучал ровно в нужную секунду.

***

      Вечерний воздух за стенами кафе встретил их свежестью, пахнущей асфальтом после недавнего дождя. Острые специи в горле почти уступили место нейтральной прохладе молока.       Они шли к машине, и фонари отбрасывали на асфальт их удлинённые, пляшущие тени. Юмэ, всё ещё находясь под действием странной смеси: остаточного жара в желудке, сладковатой прохлады во рту и тихого потрясения от финала — на мгновение потеряла бдительность. Её рука, расслабленная и тяжёлая от усталости, по инерции качнулась в такт шагу и случайно, всего на миг, коснулась его руки.       И мир не смягчился. Не стал теплее, прозрачнее, ближе. В нём не было ни следа, ни намёка, ни малейшей вибрации жизни.       Она инстинктивно отдёрнула руку. Её взор метнулся к его лицу.       Годжо остановился и медленно повернулся к ней. Его взгляд, направленный на неё из-за тёмных линз, снова занявших своё законное место, был спокойным и… обычным. Никакого удивления, никакой укоризны. Словно она только что наступила на его тень, а не вторглась в святая святых его личного пространства.       — А, это. — Знакомые нотки лёгкой насмешки окрасили его слова. Он пожал плечом, и его улыбка стала шире, освещая лицо в свете неоновой вывески. — Привычка, знаешь ли. Вторая натура. Всегда на автомате. Ничего личного.       Он собирался было развернуться и продолжить путь, но замер, будто передумав. Сделал шаг вперёд, сократив и без того маленькое расстояние между ними, и его вид внезапно стал серьёзным — или, по крайней мере, изображал серьёзность с неподражаемым годжовским пафосом.       — Хотя… стой-ка, — он прищурился, в этом прищуре мелькнуло что-то хитрое, преувеличенно подозрительное, — погоди-ка. Ты же сейчас не пыталась прощупать брешь в обороне Сильнейшего? Воспользоваться моментом слабости после сокрушительного поражения и прочитать мои эмоции? Какая нечестная тактика, Юмэ. Я, признаться, шокирован.       Юмэ покачала головой, и на её губах дрогнула лёгкая, почти неуловимая улыбка.       — Нет, — тихо, но чётко сказала она, глядя ему прямо в линзы очков, за которыми скрывался целый мир, в который ей не было входа. — И никогда не буду. Твои мысли… чувства… — Она сделала крошечную, значимую паузу. — Твоё право — держать их при себе.       Он смотрел на неё несколько секунд невозмутимо. А затем коротко рассмеялся.       — Хороший ответ. Честно. Очень хороший, — произнёс он. — Иначе, поверь, твой бедный, перегруженный мозг уже давно бы свернулся в изящную трубочку от той безумной цирковой труппы, что круглосуточно гастролирует у меня в голове.       Развернувшись, Годжо пошёл дальше, не сокращая и не увеличивая дистанции между ними — оставив ровно тот метр, который она про себя уже окрестила дистанцией безопасного партнёрства. Юмэ шла рядом, и холодок на её пальцах, оставшийся от прикосновения к его Бесконечности, медленно таял. Его сменяло не тепло, а спокойствие. Она приняла его барьер. Не как оскорбление или стену, а как часть его самого — как незыблемый, непогрешимый закон этого нового, странного мира, в который она вернулась.       — А ты всегда так тестируешь новичков? — спросила Юмэ, и в вопросе слышалась не столько обида, сколько усталое любопытство. — Или мне так «повезло» с уникальной методикой?       Годжо уже открыл рот — наверняка, чтобы выдать очередную ироничную отговорку или не менее абсурдное объяснение — но в этот момент в кармане его куртки яростно завибрировал телефон. Он издал долгий, театральный вздох человека, которого вновь и вновь призывают спасать мир в самый неподходящий момент. Достал аппарат и, взглянув на экран, закатил глаза с преувеличенным страданием мученика.       — Звонок от босса. В такое позднее время, — пробурчал он, поднося трубку к уху с видом идущего на плаху. — Яга. Если вы звоните, чтобы сообщить, что старейшины подавились печеньем во время чаепития, то это лучшая новость за весь день.       Но шутливый тон быстро испарился из его голоса, пока он слушал несколько секунд. Он уступал место другому — холодной собранности. Его плечи расправились. Взгляд, устремлённый в тёмное пространство между фонарями, стал острым.       — Принято. У Сёко? — отрывисто бросил он в трубку уже другим, низким и чётким голосом, на ходу выуживая из кармана ключи от машины. — Будем через полчаса.       Он положил трубку, не прощаясь.       — Колледж, — сказал он коротко, без интонаций, уже длинными шагами направляясь к тёмному силуэту машины на парковке. — Сёко получила новое тело. Надо смотреть. — Он обернулся на ходу. — Яге кажется, что это наша милая история про вампира, сосущего проклятую энергию. Тебе нужно будет… пообщаться с покойным. Садись.       Он отпер машину и резко распахнул дверь.