Откровение Аянокоджи

Дорогая Хорикита. Я не умею красиво начинать письма — да и вообще писать что-то напыщенно и официально. Я знаю, ты не любишь излишние сантименты, а я не силён в них, так что постараюсь быть кратким и предельно честным — насколько позволяют обстоятельства. Когда ты прочтёшь это письмо, меня уже не будет на кампусе. Церемония выпуска пройдёт без происшествий — по крайней мере, я об этом позаботился. Ты, как всегда, безупречно выступишь с речью президента ученического совета, хотя, подозреваю, пару раз всё-таки окинешь взглядом зал, ища лицо, которого там не окажется. Это не загадка и не попытка драматизировать происходящее — я не заразился театральными наклонностями Кушиды. Это просто констатация факта. Думаю, ты либо злишься на меня за то, что я исчез без слова, либо уже анализируешь, куда именно я подевался. Зная тебя — скорее всего, и то, и другое. И всё же я пишу, потому что, как бы ты ни относилась к моим методам, ты не заслужила молчания в ответ на три года своего терпения — и нетерпения — со мной. Я думал ничего не оставлять. Так было бы проще. Но понял, что это было бы несправедливо — оставить тебя одну с дождём. А несправедливость, как бы я ни практиковал её в жизни, в отношении тебя всегда давалась мне особенно тяжело. Я не жду, что ты поймёшь все причины. Не жду даже, что согласишься хотя бы с одной из них. Ты всегда умела разрезать оправдания и видеть ложь, и это умение было для меня бесценно — хоть и часто неудобно. Особенно когда касалось меня самого. Объяснения — валюта несовершенная. У меня мало монет, достойных твоего внимания, и ещё меньше таких, что удовлетворили бы того, кто требует правду целиком. Но я предпочитаю отдать тебе то немногое, что есть, чем оставить пустоту. … Писать это оказалось труднее, чем я ожидал. Сейчас очень раннее утро. Я не сплю, мучаясь, как лучше сформулировать это прощание. И должен признать — не самое моё расчётливое состояние. Но, может быть, именно потому оно честнее всего, что я когда-либо тебе говорил. Я уже написал письма для остальных — короткие, деловые записки, в которых сказано всё необходимое. Твоё оставил напоследок. Подозреваю, ты сочтёшь этот факт либо раздражающим, либо предсказуемым. Считай это проявлением трусости с моей стороны — или уважения. Как тебе будет легче. Во всём этом есть ирония. Я — человек, посвятивший юность анализу каждого исхода, каждой психологической реакции, каждого стратегического преимущества — сижу перед чистым листом, как первокурсник, который впервые пишет вступительное эссе. Ты бы наверняка сказала, с той особенной усталой ноткой раздражения, что я снова всё усложняю. Что прощание не требует стратегий. Ты была бы права. Как почти всегда — хотя я редко это признавал. Да, пожалуй, стоит объяснить, что я устроил в течение третьего года, и почему. Ты заслуживаешь хотя бы этой честности. Мой перевод в класс C был заранее спланирован. Я не сказал тебе, потому что считал, будто так будет проще для тебя. Похоже, ошибся. Хотя сожалений у меня нет — это лишь сделало тебя ещё острее в своих подозрениях и решительнее в том, чтобы идти со мной на равных. Изначально я собирался перевестись в класс D и добиться исключения Ичиносе после нашего последнего экзамена. Всё складывалось бы аккуратно. Но спор между Рьюеном и Сакаянаги во время финального экзамена второго года изменил всё, и мне пришлось скорректировать планы. Я до сих пор помню наш классный праздник после тех экзаменов. Ты, наверное, думаешь, что я отмахнусь от таких вещей как от пустяков — обычно так и есть. Но тот вечер я запомнил. Мне понравилось говорить с тобой в последний раз — когда ты всё ещё видела во мне кого-то хотя бы немного надёжного. Кого-то, на кого можно опереться. Ты тогда сказала немного, как всегда, когда слова действительно важны. Но я заметил — ты стояла рядом чуть дольше обычного. Будто у тебя был ещё один довод, но ты решила его не произносить. Наверное, мне бы хотелось услышать этот довод. Я видел, как ты изменилась. Главное — как ты начала полагаться на одноклассников. Не по необходимости, а по выбору. Пусть ты тогда этого не осознавала, но ты научилась доверять, сотрудничать, терпеть. Тому, что я когда-то считал для тебя невозможным. Ты научилась опираться на других — и позволять им опираться на себя. Это я могу признать без колебаний: класс A больше не нуждался во мне. И хотя ты наверняка скривишься, читая это, я считаю это успехом. Представляю, как ты сейчас сидишь, нахмурившись, скрестив руки, и сдерживаешь раздражённый вздох — тот самый, что у тебя всегда вырывается, когда я уклоняюсь от ответственности. Почти жаль, что я не увижу этого. Почти. Но ты уже не была тем человеком, которого я встретил в первый день нашей учёбы — и именно в этом была суть. Ты научилась идти вперёд сама, не одна, а вместе с другими. Не знаю, сказал бы он тебе это или нет, но думаю, твой брат — пусть и скрепя сердце — был бы этим горд. Оставим это. После финального сражения между классами я и так собирался исчезнуть тихо — отчасти поэтому я возражал против твоего внезапного плана вернуть меня в класс A. Я намеревался уйти задолго до выпуска. Казалось, так будет чище. Должен признать: узнать, что ты собрала для меня двадцать миллионов баллов… было неожиданно. И, если быть честным, немного раздражающе. Не потому, что я не оценил жест, а потому, что он показал степень доверия, которую я собирался снова предать. Несмотря на всё, что я сделал за этот год, ты по-прежнему верила, что моё место — в классе A, рядом с вами. Ты всегда слишком точно видишь потенциал в людях — даже в тех, кто не заслуживает твоей уверенности. Разумеется, я ожидал твоего гнева, когда ты узнаешь правду. Я ожидал вопросов, обвинений, твоего холодного анализа, за которым последует дистанция. Ради цели, которую я себе поставил, я убедил себя, что всё это для меня не важно. Но я всё равно ловил себя на том, что проверяю, как ты себя чувствуешь. Чаще, чем готов был признать. И да, меня — раздражающе, предсказуемо — волновали именно те последствия, к которым я притворялся равнодушным. Рад, впрочем, что мой намёк насчёт способностей Мацушиты оказался тебе полезен. Ты, вероятно, поняла, что я избегал тебя большую часть этого года. Я уверял себя, что дистанция всё упростит. Что если я останусь призраком, ты забудешь. Или, в худшем случае, возненавидишь — а не начнёшь чувствовать то, чего я не мог бы исправить. Ты не забыла. Ты возненавидела. И имела на это полное право. Ты была одной из немногих, кто видел, что мой путь нечист, несмотря на все мои попытки скрыть это — особенно от тебя. Наверное, ты спрашиваешь себя, почему я решил уйти сейчас, когда до выпуска оставалось совсем немного. Правда сложнее, чем можно объяснить в письме. Но я хотя бы должен попытаться. Думаю, к этому моменту ты уже знаешь — или давно догадывалась — правду, или что-то близкое к ней, о моём происхождении. Белая Комната. То, что рассказали тебе Ишигами и Нанасэ — или, возможно, намеренно недосказали — в любом случае, скорее всего, верно. Ты сделала бы свои выводы, и я сомневаюсь, что они далеки от истины. Причину, по которой я должен туда вернуться, ты, вероятно, уже поняла — как обычно, своим безжалостным анализом. Ты наверняка помнишь, как тогда схватила меня за рукав и потребовала объяснить, кто я на самом деле, что скрывается за моей показной посредственностью. Тогда я сказал тебе, что помогу тебе и нашему классу дойти до класса A, если ты не будешь совать нос в мои личные дела. Простая сделка — по крайней мере, так я её подал. Поскольку мы оба нарушили то соглашение… думаю, сейчас самое время объяснить всё как есть. Или, по крайней мере, настолько, насколько позволяет бумага. Белая Комната не была школой. Это было учреждение, где существовали лишь результаты и успех. Думаю, тебе не нужно объяснять, что случалось с детьми, которые не могли угнаться за остальными. Ты и сама уже это представила. Когда я сбежал сюда, это не было бунтом — не в романтическом смысле. Это было просто… любопытство. Я хотел понять то, чего мне всегда было отказано: что значит быть среди равных, иметь отношения, не основанные на выгоде или страхе. Испытывать скучные раздражения и мелкие радости обычной жизни. Свобода, которую я взял здесь взаймы, всегда была временной. Я знал, что этот день придёт, хотя, признаюсь, надеялся — не так скоро. Ты, конечно, спросишь практичные вещи: где это место? Что со мной будет, когда я туда вернусь? Почему мне необходимо уйти? Ответы существуют, но тебе недостаёт контекста, чтобы их понять, а объяснения лишь породят новые вопросы. Не ошибайся: это письмо — не прощание в обычном смысле. Я не умираю и не исчезаю из мира. Но прошу — не ищи меня, как будто я должен тебе объяснение, которое всё исправит. Если будешь искать только ответы, потратишь время, которое лучше использовать, чтобы построить ту жизнь, которую ты хочешь. Если тебе станет легче — считай, что это эксперимент, который я провожу над самим собой: оставить записку, наблюдать последствия, сделать вывод. Я, как всегда, любопытен к причинно-следственным связям. Если в своих наблюдениях ты найдёшь что-то, что тебе нравится — сохрани. Если нет — отбрось. Смысл в том, что выбор за тобой. Но довольно теории. Перейдём к тому, что я действительно хотел сказать. Знаешь, Хорикита, есть нечто почти забавное в том, что я вообще пишу это письмо. Я никогда не был тем, кто ищет завершения, а ты — не из тех, кто требует его. Так что это либо бессмысленно, либо именно то, что ты сделаешь вид, будто тебя раздражает, прежде чем прочесть это ещё раз. Возможно, и то, и другое. Дальше — вероятно, можно рассматривать как признание некоторых… просчётов с моей стороны. Хотя назвать их ошибками было бы неточно — ведь это означало бы, что я не понимал, что делаю. А это не совсем так. Есть особая тяжесть в том, чтобы оказаться в центре событий, правда? Ответственность ложится на плечи, лидерство находит тебя — хочешь ты того или нет. Я видел, как это случалось с тобой снова и снова. Видел, как ты шагала вперёд, когда никто другой не решался. Как принимала решения, от которых другие отказывались. Сузуне Хорикита — считай это самым близким к извинению, которое ты когда-либо получишь от меня. За то, что я заставил тебя нести ношу, о которой ты не просила. За то, что использовал твоё чувство долга, чтобы направлять класс. За то, что превращал тебя в лицо решений, которые на самом деле принимал я. Некоторые из этих шагов были стратегическими. Другие — трусливыми. Я не стану прятаться за словами. За обман — хотя, думаю, тебе было важнее не то, как я поступал, а то, что я решил, будто ты не справишься с правдой. И за ту дистанцию, которую я создал, когда на самом деле хотел — всегда хотел — противоположного. И, больше всего, — я, возможно, не «извиняюсь», но чувствую нечто близкое — за то, что ухожу вот так, не дав тебе возможности сказать всё, что ты обо мне думаешь. Ты заслужила это. Думаю, ты была бы беспощадна. И я лишаю тебя этого удовольствия. Возможно, это и есть самое эгоистичное, что я сделал. Есть и другие вещи, за которые я должен искупить вину: манипуляции, о которых ты не узнала, правды, которые я гнул, пока они не стали удобными, случаи, когда я выбирал эффективность вместо доброты. Я мог бы перечислить их все, составить аккуратный список своих провалов как человека, которого ты называла другом. Но ты ненавидишь тратить время впустую не меньше, чем фальшивые чувства, а значит, этот список не послужит ни тебе, ни мне. Если бы я попытался сказать всё это лично, ты бы перебила, разложила мою аргументацию на части своими меткими замечаниями и, наверняка, заставила бы меня увидеть свои собственные слабости под новым углом. Это было бы справедливо. Ты никогда не была мягкой к моим попыткам быть искренним — и я никогда особенно не возражал. Звучит, возможно, романтичнее, чем я хочу сказать. На самом деле я имею в виду другое: твоя неизменная требовательность — ожидание лучшего от людей — это то, что я одновременно восхищался и ненавидел в тебе. Называй это как хочешь. Я спорить не стану. Хотя, если это вообще что-то значит, эти три года в школе Кодо Икусей оказались… просветляющими. Я пришёл сюда, намереваясь лишь подтвердить свои убеждения о человеческой природе: что люди по сути эгоистичны, предсказуемы и легко поддаются управлению. Когда я впервые переступил порог этой школы, я думал, что люди не рождаются равными. Сейчас я скажу точнее: я всё ещё верю, что не все люди созданы равными, но также верю, что равенство — это выбор. Его совершают каждое мгновение, в том, как мы решаем видеть друг друга. За три года наблюдений ты разрушила все мои прогнозы. Ты превзошла мои ожидания. Ты заставила меня пересмотреть выводы, которые я считал незыблемыми. Это было… неудобно. И, возможно, самым ценным, что со мной здесь произошло. Наверное, я должен был догадаться об этом ещё тогда, когда ты спасла Кушиду. Уже тогда должно было стать ясно, какой ты человек. Возможно, именно поэтому, несмотря ни на что, я начал наблюдать за тобой внимательнее, чем за кем-либо другим. Мне действительно нравились наши «бессмысленные» разговоры. Те ночные беседы о пустяках, когда мы делали вид, что можем свести весь мир к аккуратным теориям — обсуждая погоду или меню столовой. Они были куда реже, чем я притворялся. И разговоры в кафе — об экзаменах, о твоём неустанном стремлении к классу A. Хотя я бы посоветовал тебе пить меньше кофе — он не лучшим образом влияет на сон. Мне понравилось то время, когда я смог пройтись с тобой по школьному фестивалю: медленно, рассматривая прилавки, наблюдая за привычным шумом студентов вокруг. Участвуя в обычных традициях — надевая юката, ерунда, а приятно. Я ведь так и не поблагодарил тебя за то яблоко в карамели, да? Хотя, по справедливости, ты всегда умела подкупать меня едой. Всё же это было приятное отвлечение — даже если тебе так и не удалось выудить из меня информацию о следующем экзамене. Я бы не возражал против ещё одного такого фестиваля, Хорикита. Кажется, именно в те моменты я впервые начал — если не чувствовать, то хотя бы замечать иначе. Видимо, моя природа такова: по-настоящему ценить вещи только тогда, когда они исчезают. Понимать их вес — только когда уже не могу их нести. Это крайне неэффективный способ проживать эмоции, хотя, думаю, ты бы возразила, что я вообще никогда не умел с ними обращаться эффективно. Ты бы снова оказалась права. Ты однажды спросила, чего я хочу. Под дождём, под снегом, сквозь ложь, которой я тогда прикрылся, ответ был до смешного прост: я хотел разрешения быть обычным. Разрешения выбирать. Казалось, после всех лет твоего терпения и моей невыносимости, я хотя бы должен дать тебе крупицу правды. Это было самое меньшее, что я мог. Я обещал рассказать это до выпуска. Отчасти это было практично — способ растянуть нашу вечернюю прогулку, привязать к моменту, — но отчасти и эгоистично: я просто хотел, чтобы ты немного дольше смотрела на меня. Чтобы быть увиденным — даже если не мог ответить тем же светом. Я знал, что вскоре ты начнёшь меня ненавидеть. И всё же, эгоистично, я хотел, чтобы ты продолжала смотреть на меня — даже если в этом взгляде будет разочарование, злость или то особое раздражение, когда кто-то тратит впустую потенциал, в который ты верила. Хотел существовать в твоих мыслях чуть дольше, пусть даже как источник досады. Видимо, это делает меня чуть более человеческим, чем я хотел бы признать. В конце концов, я сдержал то обещание единственным способом, который мне казался возможным: пришёл к тебе с зонтом и сказал всё, что мог, не притворяясь кем-то другим. Хотя, без сомнения, теперь простужусь. В этом винить придётся только себя. И всё же, даже спустя часы, я думаю: если бы ты осталась тогда, если бы поверила в ту крупицу искренности, если бы укрыла меня от дождя, когда я позволил тебе наказать меня им, — возможно, однажды ты смогла бы понять мои действия. Хотя теперь это, пожалуй, уже не имеет значения. Ах да, и последнее признание. Кажется, именно так это называют? Я заметил, что люди придают большое значение подобным откровениям, хотя я никогда не понимал, зачем. Возможно, это и есть ирония: осознать вес несказанных слов только тогда, когда уже слишком поздно сказать их вслух. Так или иначе. Правда в том, Хорикита, что я солгал. О причине, по которой написал это письмо. Сказать, что я хотел оставить объяснение, было удобно. Но не совсем правдиво. Боюсь, сидя здесь ранним утром и подбирая эти тщательно выверенные фразы, я наткнулся на то, чего не планировал: на сожаление. Сожаление о том, что так и не позволил себе сказать вслух. Сожаление, что ты пойдёшь дальше — как я и знаю, ты сделаешь — а я растворюсь, став лишь тусклой сноской в твоей памяти. Сожаление, что я не увижу, каким человеком ты неизбежно станешь. Так что истина в том, что я написал это письмо не только ради оправданий и не только ради извинений. Не совсем. Причина куда менее рациональна и куда труднее защищаема. Когда Кей спросила меня, что я думаю о любви, я сказал, что это всего лишь химическая реакция, эволюционный трюк, чтобы обеспечить выживание вида. Практично. Измеримо. Совершенно неромантично. И тогда я действительно в это верил. Но если это правда, то зачем я пишу это письмо? Почему в голове всплывает точная форма твоего недовольного взгляда, когда ты его найдёшь? Почему я ясно представляю, как ты делаешь короткую паузу — ровно на секунду — прежде чем продолжить читать? Почему я так отчётливо помню, как ты слегка склоняешь голову, когда сталкиваешься с особенно сложной головоломкой — будь то в психологии или в стратегии? Или ту уверенность в голосе, когда ты отказываешься от помощи — не потому, что не нуждаешься в ней, а потому что гордость для тебя и инструмент, и щит. Я помню редкие мгновения, когда раздражение превращалось в лёгкую усмешку, когда я говорил что-то настолько абсурдное, что даже ты не могла сохранить серьёзность. Помню ту тихую неподвижность твоего лица, когда усталость брала верх и ты позволяла себе мгновение покоя. Помню, как на экзамене на острове ты шла чуть сбив шаг — выдав болезнь, которую пыталась скрыть. Помню, как иногда ты говорила что-то острее, чем хотела, и я — против воли — ловил себя на улыбке. Почему я чувствую что-то вроде паники, представляя, что ты останешься одна, без меня рядом, если вдруг оступишься? Почему Коэнджи, из всех людей, спрашивал меня именно о тебе? Почему я колебался уходить из твоего класса, хотя колебания — не часть моей натуры? Одна часть меня хотела противостоять тебе. Другая — чтобы ты меня опровергла. Почему мысль о том, что ты прочтёшь это письмо и возненавидишь меня, кажется хуже любых последствий Белой Комнаты? Я не понимаю. Меня не создавали, чтобы понимать. И всё же, каким-то образом, я всё это время записывал — невольно, неосознанно — эти мелочи. Маленькие, неотмеченные доброты. Осколки тебя. Это, наверное, и есть человеческий опыт? Хранить моменты, не понимая, насколько они важны, пока они не становятся воспоминаниями? Хотя, признаюсь, большинство людей, наверное, не подходят к ностальгии с таким клиническим хладнокровием. Ещё одна область, где я оказался неэффективен. Я не знаю, что это. Не знаю, способен ли я на подобное чувство, или это всего лишь сложная форма привязанности. Не знаю, считать ли заботой мои попытки предугадать твои нужды, защищать тебя, создавать для тебя благоприятные обстоятельства — или это просто тщательно спланированный контроль. Но знаю одно: ты стала единственным человеком, чьё мнение обо мне имеет значение так, как я не могу объяснить логически. Ты стала тем, о ком я думаю, когда пытаюсь представить, что значит выбирать своё будущее. Ты стала причиной, по которой я порой не сплю ночами — не из-за расчётов, а потому что задаюсь вопросом, сделал ли я правильный выбор. Я ушёл потому, что остаться — по причинам, которые не вмещаются в слова — стоило бы тебе чего-то, что я не смог бы видеть, как ты теряешь. Я ухожу, потому что должен. Но не потому, что хочу. И, думаю, эта разница — между необходимостью и желанием — ближе всего к тому, что люди называют любовью. Возможно, лучше, что я никогда не узнаю наверняка. Не воспринимай это как признание. У меня нет ни опыта, ни слов для таких вещей. Считай это данными — последней переменной, которую можешь сохранить или удалить, как посчитаешь нужным. Если хочешь — ненавидь. Если хочешь — забудь, это будет проще, чем ты думаешь. Но если когда-нибудь вспомнишь — даже мимолётно — значит, моя ложь не была напрасной. И если когда-нибудь, в далёком будущем, ты вдруг задашься вопросом, имели ли для меня значение те моменты, что казались тебе незначительными — это письмо и есть ответ. Хотя ответы часто порождают новые вопросы. Вот и я задаюсь одним: что ты сделаешь, когда поймёшь, что меня больше нет? Ты разозлишься или разочаруешься? Потратишь время на поиски или, как всегда, с присущим тебе прагматизмом, просто пойдёшь вперёд? Если бы пришлось делать ставку — я бы поставил на второе. Это было бы эффективно. А эффективность всегда была твоей сильной стороной. Но не принимай это за равнодушие. Я хочу, чтобы ты шла дальше — не потому, что сомневаюсь в тебе, а потому, что у тебя есть дела куда важнее, чем гоняться за кем-то вроде меня. Когда ты станешь лидером — не потому, что мир этого требует, а потому что сама выберешь этот путь — это станет доказательством того, что моё вмешательство здесь не было напрасным. Наблюдать, как ты училась доверять людям, вопреки каждому своему инстинкту, — было, пожалуй, самым поучительным опытом за все эти годы. Так что оставлю только одну просьбу: продолжай идти. И в каждом своём решении оставайся собой — больше, чем тебе кажется позволенным. Не позволяй моим решениям стать шаблоном, по которому ты измеряешь собственную ценность. Ты больше не нуждаешься во мне, Хорикита. По крайней мере, это я могу сказать с полной уверенностью: это — твоя победа. В конце концов, ты преуспела там, где провалилась «совершенная система» моего отца. И наконец — потому что любое завершение требует хотя бы минимальной доброты — я понимаю, что это письмо, скорее всего, оставит больше вопросов, чем даст ответов. Ты, вероятно, проведёшь дни, а может, и недели, разбирая каждую строку, ища скрытое послание или намёк на то, где я сейчас нахожусь. Не стоит. Никаких подсказок здесь нет. Парадоксально, но впервые я действительно имею в виду именно то, что написал. Если выразиться проще — и, как ты бы сказала, без моих привычных обходных формулировок — я хотел сказать: спасибо. Можно было бы утверждать, что я пишу это исключительно из практических соображений, но это не совсем правда. Похоже, я куда менее готов исчезнуть из твоего поля зрения, чем предполагал. Странное осознание — учитывая, как легко я исчезал изо всего остального. Если я причинил боль — не буду отрицать ответственности. Если сейчас тебе больно от моего отсутствия — я принимаю это последствие. Я не стану просить прощения — у меня нет на это права. Не стану просить помнить меня добром. И не стану просить ждать. Это были бы притязания, на которые я не имею права. Наверное, всё это звучит чересчур эмоционально. Ты, скорее всего, перечитаешь эти строки дважды, чтобы убедиться, что я действительно написал нечто подобное. Но даже тебе, Хорикита, иногда стоит позволить себе роскошь поверить, что некоторые истины, какими бы неудобными они ни были, всё же стоит произносить прямо. Если это и звучит как признание, считай его таковым лишь в самом узком смысле. Я не ищу сочувствия. Наоборот — можешь ненавидеть сильнее, можешь не дочитать, можешь сжечь это письмо. Сделай то, что подскажет тебе рассудок. Я приму это, потому что каждое решение, приведшее меня сюда, было направлено лишь на то, чтобы уменьшить вред, который ты могла бы понести. Письмо получилось длиннее, чем я намеревался. Ты, без сомнения, заметишь, что это типично для моей склонности излишне всё объяснять, когда можно было бы сказать проще. И ты будешь права. Но, впервые, меня это не беспокоит. Если уж на то пошло, это доказывает, что ты была куда правее насчёт меня, чем я мог признать тогда. Не ищи меня. Не пытайся связаться. Человек, которого ты знала под именем Киётака Аянокоджи, перестанет существовать в тот момент, когда я вернусь туда. То, что ты построишь в моё отсутствие, будет иметь куда большее значение, чем всё, что я мог оставить после себя. Это — твоя победа, не моя. Продолжай стремиться к совершенству. И да, ты наверняка назовёшь всё это мелодрамой. Некоторые привычки умирают тяжелее других. Береги себя, Хорикита. Твой ленивый солдат, Киётака Аянокоджи.